Текст книги "Карнавал обреченных"

Автор книги: Людмила Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Часть вторая
Крушение

Глава 1
«Кровавая любовь»

Прошел почти год после наводнения в Петербурге. Ни безутешный, потерявший невесту Репнин, ни потрясенный гибелью сестры Володя Печерский еще долго не могли бы прийти в себя от горя, если бы не юная Сероглазка. Так домашние называли княжну Полину, дочь Репнина. Это она своей лаской, нежностью и безудержным жизнелюбием согрела их сердца в самые тяжелые дни.

Репнин привез Полину в Петербург и предложил мадемуазель Корваль стать гувернанткой его дочери. Француженка, которая уже все слезы выплакала по своей бывшей воспитаннице, сначала недоуменно взглянула на князя, не понимая смысла его слов, а потом бросилась благодарить и снова залилась слезами.

– Ах, ваше сиятельство! Я уж думала, что жизнь моя кончена. После гибели моей ненаглядной девочки, мне казалось, что я никому не нужна и ни на что не гожусь. Как ужасно доживать свой век в приживалках!

Репнин сочувственно взглянул на старую деву.

– Полина сама предложила, чтобы вы стали ее гувернанткой. Ведь она очень любит вас.

– Я тоже люблю Сероглазку! Клянусь, ваше сиятельство, я буду смотреть за ней так, что ни один волосок не упадет с ее головы.

– Надеюсь, – коротко ответил князь.

* * *

Полине исполнилось 16 лет. Внешне она всё еще выглядела угловатым подростком, но в ее больших серых, как у Репнина, глазах появилось новое выражение. Весёлый, озорной взгляд Сероглазки всё чаще становился задумчивым и мечтательным, словно в предвкушении скорых перемен, которые должна была принести ей неумолимо приближающаяся взрослая жизнь. Что ждет ее в будущем? Этого она не знала, но всей душой надеялась на благосклонность судьбы. Мать, умершую в молодости от чахотки, она почти не знала, смутно помнила и ненавистный приют для малолетних сирот… Трудные годы раннего детства выпали из ее памяти. С тех пор как князь Репнин удочерил Полину, дал свою фамилию, богатство, титул, а главное, свою безраздельную любовь, ее жизнь блистала только светлыми, яркими красками.

Сегодня вечером Полина с помощью мадемуазель Корваль впервые в жизни надела длинное кружевное платье со скромным, но все-таки настоящим декольте. Когда она, волнуясь, взглянула на себя в зеркало, волна восторга невольно отразилась на ее юном лице. Она даже не подозревала, что так красива!

Полина мало обращала внимания на свою внешность. Все ее мысли были заняты играми, детскими проделками, увлекательными книгами. По вечерам ей нравилось, забравшись с ногами в старое уютное кресло, слушать рассказы отца о минувшей войне. Но такие минуты были редким счастьем. Во время их пребывания на Кавказе отец служил в штабе Ермолова и не мог уделять дочери много внимания. Ее товарищем по играм был Володя Печерский. В часы, свободные от службы, он не отходил от своей маленькой подруги. Общаясь с ним, она научилась свободно говорить по-французски, танцевать модные бальные танцы, скакать на подаренной отцом маленькой лошадке и даже немного стрелять и фехтовать. В крепости давно привыкли к тому, что они всегда были вместе, и называли их «друзья – не разлей вода»…

Сероглазка, вздохнув, украдкой взглянула на старинные напольные часы в углу гостиной. Уже четверть восьмого, а его всё нет!

По случаю именин дочери Репнин устроил скромный праздник в кругу семьи. К членам своей семьи он причислял своих боевых друзей – Шевалдина, Якушева, Криницкого, Ломтева и, конечно, молодого поручика Володю Печерского, брата покойной Натали. К семье относились также мадемуазель Корваль и немец-управляющий герр Гауз, приехавший по приглашению князя в Петербург из деревни Захарово, родового гнезда Репниных.

– Где Володя? – уже в который раз спрашивала Полина.

– Может быть, начнем без него? – предложил князь.

– Нет, нет! Подождем!

Наконец хлопнула дверь в парадном, и, к общему восторгу, появился Печерский с нарядной коробкой, перевязанной розовой лентой.

Увидев его, Полина радостно всплеснула руками, но, заметив устремленные на нее взгляды гостей, смутилась. Она была прелестна в воздушном голубом платье, открывавшем худенькие плечи. Темно-русые волосы локонами спускались на точеную шею. Свежие розовые губы, приоткрывшись в улыбке, обнажали белоснежные зубки. Огромные серые глаза, опушенные черными ресницами, смотрели доверчиво и простодушно. Печерский замер от удивления, словно увидел свою маленькую подругу впервые.

– Сероглазка, – прошептал он, – как ты прекрасна…

Заметив его замешательство, Репнин улыбнулся:

– Добро пожаловать, Володя! Мы заждались тебя!

– А что у тебя в руках? – поинтересовался Шевалдин.

Володя словно очнулся:

– Подарок имениннице! Собственно, из-за него я и опоздал: мастер едва успел окончить работу в срок.

Он протянул коробку Сероглазке, и та осторожно развязала упругую шелковую ленту.

– Володя! – смущенно прошептала она. – Зачем? Я уже давно не ребенок!

В коробке оказалась роскошная фарфоровая кукла с закрывающимися голубыми глазами и льняными белокурыми волосами, одетая в платье принцессы, с маленькой короной на голове. Репнин взглянул на куклу. Глаза его вдруг увлажнились, некоторое время он молчал, преодолевая волнение.

– Что же ты, Полина? – сказал он дрогнувшим голосом. – За подарок нужно поблагодарить!

Прижимая куклу к груди, Сероглазка дружески поцеловала Володю в щеку.

– Прошу к столу, господа, – гостеприимно предложил князь. Володя поклонился Полине, которая, церемонно присев в реверансе, подала ему изящную ручку. Оживленно переговариваясь, гости отправились в столовую.

– Что с Кириллом? – вполголоса спросил Криницкий у Шевалдина. – Он чем-то взволнован.

– Не знаю, Саша…

* * *

После ужина Сероглазка позвала всех в гостиную. Две недели с помощью мадемуазель Корваль она мастерила костюмы для домашнего спектакля, сценарий которого сочинила сама.

Название пьесы заставляло содрогнуться: «Кровавая любовь». Сюжет был прост. Юная атаманша-разбойница и три головореза нападают на карету старой герцогини. Благородный офицер, случайно оказавшийся рядом, бросается на помощь несчастной даме. Но силы не равны, и он вместе с герцогиней попадает в плен. Молодая разбойница предлагает офицеру вступить в ее банду, но получает решительный отказ. Восхищенная его мужеством, разбойница велит отпустить его вместе с герцогиней. Банда протестует и поднимает бунт. Разбойницу запирают в одном сарае с пленниками, но под покровом ночи всем троим удается бежать. Захватив сокровища, беглецы благополучно попадают в замок герцогини. Неожиданно к ним врывается разъяренная банда. Атаманша и благородный офицер сражаются плечом к плечу и побеждают разбойников. Раненный в бою офицер признается юной разбойнице в любви и просит ее руки.

Тексты ролей были разосланы заранее и добросовестно выучены «актерами». Роль разбойницы, как нетрудно догадаться, исполняла сама Сероглазка. Бесстрашным офицером суждено было стать Володе, старую герцогиню играла мадемуазель Корваль, а банду разбойников изображали Якушев, Криницкий и Ломтев. Зрителями спектакля были Репнин, Шевалдин и управляющий герр Гауз. Количество актеров вдвое превосходило количество зрителей, но это никого не смущало.

Спектакль удался на славу. Атаманша лихо командовала своей бандой, разбойники устрашающе рычали, размахивая саблями перед носом герцогини, которая закатывала глаза от неподдельного ужаса. Благородный офицер храбро защищал ее жизнь.

Зрители не жалели ладоней, аплодируя артистам. Все было прекрасно, пока действие не подошло к заключительной сцене, в которой офицер признается в любви юной атаманше. После ее реплики: «Что с вами, рыцарь дорогой?» Володя вдруг запнулся, позабыв текст. Управляющий герр Гауз, который, по поручению Сероглазки, был не только зрителем, но и суфлером, заглянув в тетрадку, тихо подсказал:

– «Я сам не знаю, что со мной…»

Но Володя молчал, будто не слыша.

– «Я сам не знаю, что со мной…» – повысив голос, повторил герр Гауз.

Володя продолжал молчать, глядя на Сероглазку. Тогда встревоженные зрители принялись наперебой подсказывать ему слова текста. Не обращая на них внимания, Володя, словно сомнамбул, взял маленькую руку «разбойницы» и поднес ее к губам.

– Полина… я давно люблю тебя. Но раньше мне и в голову не приходило сказать тебе об этом. Ты была девочкой, моей маленькой подругой. А теперь тебе исполнилось шестнадцать. И я… хочу сказать при всех, что ты самая красивая, добрая и удивительная девушка на свете. Я люблю тебя, Полина, и… прошу твоей руки.

Печерский замолчал, испуганный собственной выходкой. Звенящая тишина стояла и в зрительном зале, и на сцене, среди артистов. Притихли свирепые разбойники. «Герцогиня» ахнула, поднеся руку ко рту. Репнин, как всегда, поспешил на помощь:

– Браво, браво! Очень убедительно, хоть и не совсем по тексту. Господа, ваши аплодисменты!

Все, словно опомнившись, дружно захлопали. Обстановка разрядилась, но Сероглазка вдруг со слезами на глазах убежала со сцены. Володя вздохнул и нервно провел рукой по лицу.

– Простите, ради бога! Не знаю, что на меня вдруг нашло…

– «Я сам не знаю, что со мной», – передразнил его Репнин. – Ладно, успокойся, Володя. Всё образуется.

Гости отправились в столовую, где их ждал десерт, но «разбойница» так и не появилась. Улучив момент, Репнин увел в свой кабинет немца-управляющего.

– Герр Гауз, – сказал он, – у меня к вам поручение.

– Слушаю, князь.

Репнин достал из письменного стола маленький ларец из слоновой кости.

– Мне придется покинуть Петербург. Эту шкатулку нужно увезти в Захарово и спрятать хорошенько. Есть одно надежное место… Вы, наверное, помните портрет моей матери в библиотеке?

– Я часто любуюсь им, ваше сиятельство.

– За портретом в стене есть маленькая ниша.

– Вы никогда не говорили мне о ней, князь!

– Да просто не было надобности… Но теперь, думаю, тайник пригодится. Постарайтесь сберечь эту вещицу, дорогой герр Гауз!

Немец осторожно взял из рук князя шкатулку.

– Будьте спокойны, ваше сиятельство, я жизнь отдам за нее!

Репнин улыбнулся.

– Надеюсь, что такую цену платить не придется.

Выйдя из кабинета, герр Гауз тотчас стал прощаться с гостями и вскоре уехал в Захарово. На уход скромного немца никто не обратил внимания, кроме одного человека – Дмитрия Ломтева, который заметил шкатулку в его руках.

Когда гости разошлись по домам, Репнин отправился к дочери. Сероглазка задумчиво сидела за столом, разглядывая красивую белокурую куклу, подаренную Печерским.

– Не сердись на Володю, – мягко сказал Репнин. – У него еще нет никакого опыта по части любовных признаний.

– У меня тоже нет опыта, но даже я знаю, что такие слова нельзя говорить при всех. Выставил меня на посмешище!

– Он признался в любви. Пусть неумело, зато искренне.

– Испортил такой спектакль! – всхлипнула Полина.

Репнин вытер ей лицо своим платком.

– То, что он решил не делать тайны из своей любви, доказывает серьезность его намерений.

– Если он пришел просить моей руки, то зачем подарил куклу, будто я маленькая девочка? Он думает, что я до сих пор играю в куклы? Вот выброшу ее в чулан!

Репнин молча взял игрушку и долго, внимательно ее рассматривал.

– В чем же провинилась кукла? Если не хочешь с ней играть, лучше отдай ее мне.

– Тебе? – удивилась Полина. – Зачем?

– А разве ты не заметила, что она похожа на Натали?

Полина посмотрела на куклу, замерла на мгновение, а потом кинулась к отцу.

– Прости меня, папа! Я не хотела причинить тебе боль.

Репнин погладил ее по русой голове.

– Ну, полно, полно… Какая ты у меня еще глупенькая, Сероглазка!

* * *

Утром, пройдя по набережной Невы и полюбовавшись роскошной решеткой Летнего сада, Полина и мадемуазель Корваль не торопясь направились по аллее к домику Петра Великого. Погода не располагала к прогулке: небо было обложено серыми тучами, моросил мелкий нудный дождь. Летний сад не произвел на Полину большого впечатления. Она очень хотела поглядеть на прекрасные мраморные скульптуры, о которых много слышала и читала, но оказалось, что они были укрыты от непогоды деревянными футлярами.

– Как тихо и пусто, – разочарованно промолвила Сероглазка. – Нет, Луиза, право, мне не нравится Петербург. Скука смертная! На Кавказе было куда интереснее… Там мне разрешали стрелять по мишени, скакать на лошади, фехтовать…

Она озорно взмахнула зонтиком, сделав выпад.

– Полина! – в ужасе вскрикнула мадемуазель Корваль, осенив себя крестом. – Здесь вам не Кавказ! Можно ли так себя вести дочери князя Репнина? А если кто-нибудь увидит?

Полина, подмигнув ей, весело рассмеялась. В этот момент из-за поворота аллеи прямо на них вихрем вынеслись два всадника. Мадемуазель Корваль отчаянно вскрикнула. Столкновение, казалось, было неминуемо… В последний момент Полина успела оттолкнуть гувернантку с дороги на палисадник, где та упала в мокрую траву. Лошади чуть не опрокинули Полину, но она отскочила, еле удержавшись на ногах, и кинулась к гувернантке. Всадники соскочили с коней. Офицер с черным плюмажем на треуголке, подняв на руки старую француженку, отнес ее к ближайшей садовой скамье.

В первую минуту все суетились, мешая друг другу.

– Слава богу, она жива!

– Пригоните извозчика! – приказал своему спутнику молодой офицер с белым плюмажем и обернулся к Полине.

Темно-русые локоны девушки, выбившись из-под шляпы, развевались на ветру. Нежный румянец проступил на щеках, большие серые глаза сверкали от волнения. Незнакомец на мгновение замер, не в силах оторвать от нее глаз.

– Мадемуазель, – тихо промолвил он, – простите, ради бога. Сам не понимаю, как мог допустить такую оплошность.

– Ничего страшного не произошло, ваше высокоблагородие, – ответила Сероглазка и вдруг смутилась, разглядев на его плечах генеральские эполеты с пышной золотой бахромой. – То есть я хотела сказать: ваше превосходительство!

Тот улыбнулся, не сводя с нее темно-синих выразительных глаз, полных доброты и участия.

– Вы хорошо разбираетесь в знаках различия, сударыня!

– Мне довелось несколько лет жить с отцом в гарнизоне на Кавказской линии.

– Вот как? – удивился молодой генерал. – Кто же вы, прекрасная незнакомка?

Сероглазка в смятении обернулась к потерявшей сознание гувернантке. Она помнила ее наставления о том, что девушка не должна представляться первой. Но необычайные обстоятельства заставили ее пренебречь этикетом. Помимо воли, словно ведомая какими-то высшими силами, Сероглазка подняла глаза на красавца-генерала и робко сказала:

– Княжна Полина Кирилловна Репнина… А эта несчастная дама – моя гувернантка, мадемуазель Корваль.

Генерал учтиво поклонился. Полина ждала, что он сейчас назовет свое имя, но он только сказал:

– Рад встрече с вами, княжна. Чем могу быть вам полезен?

– Мне бы хотелось поскорее вернуться домой вместе с бедной Луизой.

– Как вам будет угодно, – бархатным голосом ответил генерал и, увидев, что к ним приближается экипаж, добавил быстро и доверительно: – Любое ваше желание – отныне закон для меня.

К ним подъехала коляска, которую доставил его адъютант – офицер с черным плюмажем. Мадемуазель Корваль шевельнулась и тихо застонала.

– Она приходит в себя, – обрадовалась Полина.

И действительно, смертельно бледное лицо гувернантки порозовело, глаза раскрылись и испуганно заморгали.

– Как ты себя чувствуешь, Луиза? – тихо спросила княжна, наклонившись над ней.

– Ох, Полина… мне показалось, что я уже на том свете…

– Всё будет хорошо, милая. Сейчас мы поедем домой.

Адъютант осторожно подвел мадемуазель Корваль к экипажу и усадил на заднем сиденье.

– Прошу вас, мадемуазель, – галантно обратился генерал к Сероглазке и предложил ей руку.

Полина села рядом с гувернанткой, ласково обняв ее. Экипаж тронулся. Полина искоса оглянулась и увидела, что молодой генерал восхищенно смотрит ей вслед. Она, покраснев, отвернулась.

* * *

Всё обошлось без неприятных последствий. Когда вечером Полина пришла навестить мадемуазель Корваль, та была уже почти здорова.

– Прошу только об одном, Сероглазка! Ничего не рассказывай отцу! – умоляла свою воспитанницу француженка. – Позор на мою седую голову! Если князь узнает, какая опасность тебе угрожала, он выгонит меня.

– Не тревожься, милая Луиза. Я никому ничего не скажу. Главное, чтобы ты не пострадала. Признайся честно, у тебя ничего не болит?

– Я вполне здорова, но мало что помню. Всё как в тумане. Мы гуляли по аллее… И вдруг прямо на нас несутся бешеные чудовища!

Сероглазка рассмеялась.

– Это были породистые английские лошади. Уж я-то в них разбираюсь…

– Лучше бы вы, княжна, разбирались в вышивании, – вздохнула француженка.

– Не ворчи. С твоей помощью я и вышивать научусь, хотя не имею к этому никакой склонности.

– А к чему вы чувствуете склонность, мадемуазель Полина? Кроме, разумеется, лошадей?

– Ах, Луиза…

Полина, замолчав, отвернулась и задумалась, глядя в окно. Потом взглянула на гувернантку и доверительно сказала:

– Я хотела бы стать актрисой!

* * *

В это время ни о чем не подозревающий князь мирно беседовал с Сергеем Шевалдиным в его скромной квартире неподалеку от гвардейских казарм. Откупорив бутылку, Сергей наполнил красным французским вином два бокала и сказал вместо тоста:

– Главные язвы самодержавия – крепостная зависимость крестьян, жестокое обращение с солдатами, а также повсеместное лихоимство, грабительство, произвол чиновников…

Репнин насмешливо усмехнулся.

– Да ладно тебе! Прибереги свое красноречие для новых товарищей по борьбе с самодержавием.

– Напрасно ты иронизируешь, Кирилл. Мои друзья – достойнейшие офицеры, с которыми я тебя давно хочу познакомить.

– Благодарю, они мне и так уже хорошо известны по твоим рассказам. Судя по всему, Пестель жаждет самолично править Россией, Рылеев одержим идеей самопожертвования, чтобы остаться в истории не как посредственный поэт, а как народный герой, Каховский пытается доказать всем и в первую очередь себе, что он не полное ничтожество…

Князь собирался продолжать дальше в том же духе, но замолчал, видя, что Шевалдин нахмурился.

– Как видно, Кирилл, мои друзья тебе не слишком нравятся.

– Не люблю пустой болтовни. Только и слышу твои рассуждения об освобождении крестьян… Но скажи мне, ты знаешь, как и по каким законам живет крестьянская община? А? Вот и я тоже не знаю. Наше с тобой представление о народной жизни ничем не отличается от жизненного опыта Сероглазки, которой вообще не известно о том, что в России есть рабы.

– Что же, по-твоему, нужно делать, Кирилл? Я вступил в Общество, ибо считаю крепостное право позором России! В армии – те же рабы, только в солдатских шинелях. Когда ко мне в полк является великий князь и начинает бить по лицу моих солдат, у меня такое чувство, словно бьют меня. Не могу больше этого терпеть. Самодержавие оскорбляет меня, и я готов бросить ему вызов. Без крови не обрести свободы!

– Это лозунги из безумных рылеевских стихов? Какими силами вы собираетесь делать революцию? Наше общество настолько разнородно, что никакой поддержки от него вы не получите.

– И не надо! Армия – единственная сила, на которую мы опираемся в своей борьбе. Мы завоюем свободу и отдадим ее народу. Солдаты пойдут за нами, как 12-м году. Их храбрость тебе известна. Мы построим полки перед Зимним дворцом и вынудим царя принять наш ультиматум.

– За тобой пойдет твой полк, но взбунтовать всю армию все равно не удастся. – Репнин помолчал несколько мгновений, а потом придвинулся ближе к Сергею и сказал, понизив голос: – Попытайтесь договориться с Милорадовичем!

– С генерал-губернатором?! Ты наивен, Кирилл! Он жаждет посадить на трон Константина, который осыпает его своими милостями.

– Милорадович знает, что делает. Если Константин станет царем, то в России будет ограниченная монархия. А это уже первый шаг на пути к республике. Без помощи генерал-губернатора вы ничего не достигнете. Ведь он распоряжается гвардейскими полками, расквартированными в столице. Имея 60 тысяч штыков, можно договориться с царем о чем угодно!

Шевалдин задумался. Мысли, роившиеся в его голове, отражались на лице. Морщины у переносицы постепенно разгладились. Недоверчивость и неприятие постепенно сменились пониманием и решимостью.

– Возможно, ты прав, Кирилл. Я должен посоветоваться с членами Общества.

* * *

Состояние здоровья императрицы Елизаветы Алексеевны с каждым днем ухудшалось. С наступлением осени врачи в один голос заявили о том, что ей необходимо переехать в теплый южный город. Александр горячо поддержал рекомендации эскулапов. Все думали, что императорская чета выедет в Италию, но царь, к общему удивлению, выбрал местом своей зимней резиденции провинциальный Таганрог.

Накануне лейб-медик Виллие с присущей ему прямотой заявил государю, что не ручается за жизнь императрицы, если она останется на зиму в Петербурге. Елизавета Алексеевна, в ту минуту вошедшая в кабинет, услыхала его слова. Виллие смутился, а Александр попытался загладить неловкость, осторожно поцеловав бледную худощавую руку жены.

– Конечно, мы прислушаемся к вашим советам, – грустно вздохнула Лиз, прикоснувшись губами к лысеющей голове императора. – Но разве дело только во мне? Государю тоже не помешает отдых на юге.

Доктор Виллие почтительно склонил голову.

– Вы правы, ваше величество. Но, слава богу, здоровье государя не дает повода для беспокойства.

– Ах, милый доктор! Вы, должно быть, лучше меня знаете, как хрупок и беззащитен сосуд, в котором обитает наша бессмертная душа.

Александр переглянулся с Виллие, а Лиз, скользнув к двери, исчезла так же внезапно, как и появилась. Император почему-то вспомнил, как в молодые годы, открывая рождественский бал, они шли рука об руку по зеркальному паркету под звуки полонеза: «Александр, Елизавета, восхищаете вы нас…» Он не пылал страстью к жене, но гордился ее умом и красотой.

На открытии Царскосельского лицея императрица навсегда сразила сердца всех воспитанников и более всего – юного Пушкина. В Лицее всегда праздновали именины Елизаветы Алексеевны. В этот день занятия отменялись, а лицеисты писали в ее честь стихи, ставили спектакли, устраивали торжества. Ее любили, а к Александру относились с почти нескрываемой враждебностью, как к тирану и злодею, который заставляет страдать жену-ангела. Не потому ли сегодня в списках заговорщиков мелькают имена лицеистов первого выпуска? Какая связь? Самая прямая. Его хотят убрать и посадить на престол обожаемую Елизавету. Может быть, и она с ними в заговоре? Всё возможно в этой варварской стране, где от царей избавляются с помощью ножа или удавки.

Совместно прожитые годы, казалось, должны были примирить супругов перед последним шагом в неизбежное. Но Александр не находил в сердце любви. Лишь одно сближало их – воспоминание об их умерших малютках. Но единение, основанное на общем горе, было тяжким. К тому же Александр не мог избавиться от мысли, что обе умершие девочки – не его дочери. Отцом Марии, по его мнению, был его лучший друг и советник – поляк Адам Чарторыжский, а Лиза была зачата от красавца-кавалергарда Алексея Охотникова. Император не был в этом твердо убежден, но на всякий случай избавился от обоих. Польского друга выслал из России, а кавалергард был однажды вечером заколот ножом возле театра. Убийцу не нашли.