Текст книги "Дневник романтической дурочки"
Автор книги: Любовь Шапиро
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Да, а откуда вы меня знаете?
– Я вас не знаю. Просто остальные, кажется, пришли, ждали Леру, вы последний гость, поэтому я и решил.
Мой собеседник сильно отличался от всех присутствующих. Вид у него был пожухлый, костюм немодный и пропахший антимольным порошком. Только глаза выделялись в сером облике. Под внимательным взглядом мужчины становилось неуютно, кусок застревал в горле. Интересно, кто он такой?
– Вы тоже из театра? – облекла я свой вопрос в вежливую форму.
– Я просто гость, проездом…
Ответ, естественно, требовал пояснения, но я была уверена, что продолжения не последует, замолчала и стала искать лица старых знакомых. Обнаружила только Эву, которая восседала в самом центре. Она задорно подпевала молодым голосам, притопывая ногами и выстукивая ритм пальцами по столу. Понимая, что мне не добраться со своими приветствиями до разошедшейся старушки, я отправилась на кухню. Ссутулившись, с зажатой в напряженных пальцах сигаретой, у окна за занавеской схоронилась хозяйка. Мне показалось неудобным влезать в ее молчание… Я растерялась.
– Заходи. Ты что-то хотела, Лерочка? – дрожащим голосом поинтересовалась Руфа.
– Как вы услышали, что это я?
– Ты забыла, что у меня абсолютный слух. И несмотря на возраст, я еще не оглохла, – обретя былую сварливость, объяснила старая дама. – Ты ведь что-то хотела узнать?
– Да, но мне неудобно спрашивать.
– Неужели ты хочешь лишить себя радости узнать сплетни, а меня лишить возможности тебе сообщить и прокомментировать их соответствующим образом?
– А где ваши родные? – отважилась я.
– Кого ты имеешь в виду? Митя, как тебе известно, в Италии. Сын мой прячется в складках шопенки у Анны, остальные здесь.
– И как дела у Мити? – решила я продолжить безопасную тему.
– Хорошо, пишет каждую неделю. Ты представляешь, он оказался гораздо лучше, чем я о нем думала.
– Я всегда говорила, что вы его недооцениваете…
– Он оказал мне такую поддержку, так сражался за своего брата, я уже даже надеялась на победу. Но Данила сам почему-то мешал, он не давал возможности себе помочь, – сердито проворчала Руфа. – Ничего до сих пор не понимаю. Не верю, что он был способен совершить такой жуткий, безумный поступок. Но я ничего не могу доказать. У меня не хватает аргументов. Даня полгода вообще не писал, только сейчас мне привезли первое письмо, и оно тоже какое-то странное. Такое впечатление, что он всем доволен. На следствии все время молчал, полгода не писал и вдруг такое «радостное» послание.
– И что вы собираетесь предпринять?
– Пока не знаю. Но ты права. Что-то делать надо. Время уходит. Ну хватит об этом. Ты по-прежнему влюблена в Митьку? Хочешь почитать его весточки?
– А это удобно?
– Они больше всего напоминают записки географа. Не знаю уж, как он учится, но от итальянских красот в полной эйфории. Кстати, он даже передавал тебе привет. Возможно, вдали от родины в нем проснулись человеческие чувства.
– Руфочка, а можно мне написать ему? – неожиданно спросила я.
– Естественно, это не запрещено, – усмехнулась Руфина Константиновна.
Мне показалось, что она хотела еще что-то сказать, но передумала. Я собралась попросить итальянский адрес и тихонечко отвалить, но тут резко открылась входная дверь и, пыхтя, в прихожую ввалились Маша и Ольга, нагруженные сумками.
– В следующий раз пусть сами за добавкой бегут. Неподъемные корзинки-то, – раздраженно заявила бывшая молочница.
– Привет, Лер, хорошо, что ты пришла. Хотела с тобой повидаться. А то в последний раз все как-то скомканно получилось, – начала было говорить Ольга, но Руфа ее перебила:
– Девочки, Маша будет убирать со стола, я подам десерт, а вы мойте посуду.
Мы принялись за дело. Оказавшись наедине в небольшом кухонном пространстве, вяло перекидывались репликами и никак не могли перейти что-то разделявшее нас.
– Лера, я буду, наверное, поступать в театральный, – неожиданно сказала Ольга.
– Да? На театроведческий или постановочный?
Я помнила, что подруга хорошо рисует.
– Нет. В том то и дело, что на актерский, – шепотом раскрыла важный секрет приятельница. – Но, кроме Руфы, этого никто не знает.
– А почему? Твои разве против?
– Точно не знаю, но у меня есть подозрение, что да. Не хочу лишних нервов.
Я не стала рассказывать свою аналогичную историю, так как еще не решила, что стану говорить маме. Из прихожей послышались приглушенные голоса.
– Руфина Константиновна, – басил мой сосед по столу, – думаю, нам стоит попытаться. Надо пробовать. Он недолго продержится на таком надрыве. Ему нужна очень серьезная поддержка.
– Может, он что-нибудь вам сказал? Почему молчит? Почему не ищет оправдания?
– Ничего определенного. Только то, что у него есть веские причины ни о чем не говорить. Никому. Он должен сам во всем разобраться. А вот в чем – не знаю.
– Может, мне стоит к нему съездить?
– Не думаю. Ему очень тяжело видеться с вами и ничего не говорить. Возможно, ему лучше одному, пока он не разберется. Но вызволить его надо. Так что ищите улики, а я помогу.
После мгновенной тишины хлопнула входная дверь и озабоченная Руфа вернулась на кухню.
– Девочки, пойдемте к столу пить чай.
– Да вы же его еще не накрыли, – проворчала Маша.
Руфина рассеянно кивнула, и Маша, поняв, что хозяйка «не в себе», пошла сама «устраивать сладкое». Мы с Олькой отправились следом. В комнате по-прежнему было шумно и дымно. Посидев еще полчаса, я собралась уходить. Заглянув на кухню, я обнаружила хозяйку, пишущую что-то на листке.
– На, это Митин адрес, – сказала Руфа, протягивая мне листок. – Если станешь писать, передай, что у нас все хорошо. Подробности ни к чему, зачем его волновать.
– Так ведь я и не знаю ничего. Вы же не рассказываете. И меня это очень, ну так сказать…
– Раздражает. Лерочка, это долгий разговор, не сейчас, – мягко проговорила Руфа.
– Ну вот, опять. Я же чувствую, что происходит что-то ненормальное, неправильное. Я волнуюсь. А помочь не могу.
– Перестань ныть! – сухо одернула меня старая дама. – Я же тебе ясно сказала, что пока мне нечего сообщить. Если понадобится твоя помощь, я обязательно обращусь, уж не сомневайся.
Я хорошо помню тот странный вечер с удалым весельем сидящих за столом и жутковатой аурой тревоги и беспомощности на кухне. Мне казалось тогда, что мы все ходим где-то рядом с истиной. И даже кто-то из присутствующих ею владеет. Но кто? И почему этот кто-то ее скрывает от всех? Пир во время чумы – именно эти слова пришли мне в голову, когда я покидала дом своей престарелой приятельницы.
Я поняла, что дальнейшие расспросы абсолютно бессмысленны, и предпочла ретироваться до лучших времен. Маша копошилась в соседней с прихожей комнате и гневно причитала, что гости-то скоро уйдут и останется только грязь, дым и…
– И какое может быть веселье, если человек в тюрьме. В доме повешеного не говорят о веревке, – были последние слова, услышанные мной, когда я прикрывала входную дверь.
Прелестные песни, которые пели гости, были слышны и во дворе. Слова из-за отдаленности сливались и становились похожими на иностранный язык. От этого казалось, что я нахожусь где-то в прекрасной Италии, и Митя плывет вместе со мной по каналам.
– А есть в Милане вода и гондолы? – вслух спросила я.
И сама себе ответила:
– Кажется, это в Венеции.
– Безусловно, – тихо засмеялись рядом со мной.
Вскрикнув от неожиданности, я увидела моего соседа по столу.
– Нехорошо подслушивать, – укорила я противного мужика.
– А разговаривать вслух хорошо. У вас это часто бывает? – дразнил меня дядька.
– Это не ваше дело. Что вы здесь делаете? Вы кого-то ждете?
– Возможно. Вообще-то нет. Я просто давно не гулял по старым московским дворам. Вот стою, дышу. Можно?
– Почему вы меня спрашиваете? Я не против, – не нашла я более умного ответа.
– Давайте познакомимся. Меня зовут Андрей Сергеевич.
– Это потрясающе, – вскинув голову, сказала я, – но вряд ли мы еще когда-нибудь встретимся, и кроме того, мама учила меня не знакомиться на улице.
– Вы надменная, да? Это пройдет. А увидимся мы обязательно. Все возвращается на круги своя.
– В каком смысле?
Меня раздражал его поучающий тон.
– В любом, но тебе это пока недоступно. А ты действительно занятная девочка, Лера, – продолжал веселиться дядечка.
– Ну вот и здорово. Вы физиономист. Так быстро людей раскусываете.
– Это не мое мнение, орешек.
– А чье?
– Давай я тебя провожу. Все равно гуляю. А так сохраннее будет.
Намечалась странная традиция – меня берутся провожать малознакомые люди. Только этот фрукт вряд ли станет моим другом. Не нашего поля ягода. Я перекинулась всего несколькими фразами с незнакомцем, а у меня уже сложилось мнение, что нам будет трудно найти общий язык. Правда, он его и не искал. Мы шли молча, и чувствовала я себя неуютно, так как все время ощущала пристальный насмешливый взгляд из-под дорогой шапки. Меня это напрягало, и я умышленно пошла быстрее, чтобы поскорее расстаться с компаньоном.
– Пути Господни неисповедимы, – неизвестно зачем произнес Андрей Сергеевич крылатую фразу.
– Вы о чем-то конкретном?
– Я всегда очень конкретно выражаю свои мысли. А ты молчишь, потому что тебе нечего сказать или стесняешься?
– Я не знаю, – честно призналась я.
– Ты давно знакома с Шабельскими?
– Не очень, с лета. А вы?
– У меня сложнее. Я их вроде хорошо знаю и в то же время вообще не знаю.
Расспрашивать я не стала, понимая, что из этого субъекта нелегко вытянуть информацию. При всей его обаятельной коммуникабельности он мне показался человеком замкнутым и крайне осторожным. Делиться сведениями Андрей Сергеевич, по-моему, не собирался.
– А Руфину Константиновну вы тоже впервые видите?
– Да, но я о ней наслышан. И она полностью оправдала мои ожидания. Скажи, Лера, ты же слышала разговор в коридоре?
Я растерялась от поворота разговора на триста шестьдесят градусов. И скорее всего поэтому не соврала.
– Да, но было хорошо слышно. А что, это секрет?
– Смотря от кого. От тебя, наверное, нет, но об этом лучше с Руфой поговори.
– И вы туда же. Все говорят одно и то же – спроси у Руфы.
– И что же тут удивительного? Это ее семья и ее право быть откровенной, посвящать в проблему или нет.
– Но вы же в курсе?
– Я не стану сейчас с тобой обсуждать ничего. Возможно, позже и понадобится твоя помощь, но не сейчас.
Андрей Сергеевич нахохлился и замкнулся, став опять неприветливым, неприятным дядькой.
– Ну и пожалуйста, только если ко мне обратятся за помощью, то я…
– То ты ее непременно окажешь. Я в этом не сомневаюсь. Иначе…
– Что? – вдруг испугалась я не на шутку. Взгляд и жесткое выражение лица приковали меня к месту, и мне очень захотелось немедленно оказаться как можно дальше от Андрея Сергеевича, да еще и под одеялом.
– Что будет? – с ужасом спросила я.
– Иначе он пропадет.
– Кто?
– В свое время узнаешь, Лера. Ты не бойся. Я не хотел тебя пугать. Просто разучился разговаривать с молодыми дамами, – извинился Андрей Сергеевич.
Этот «милый», «мягкий» тон ничуть меня не успокоил. Опять возникло ощущение, что от меня скрывают что-то очень важное, и это должно роковым образом повлиять на мою молодую жизнь.
– Лера, ты меня извини, но мне нужно в этот переулок. Ты ведь дойдешь сама? Ты же храбрая девочка, как я понял. Ну, пока. Еще увидимся.
Андрей Сергеевич быстро свернул за угол.
– Надеюсь, что нет, – мрачно бросила я ему вслед.
Я была в двух шагах от своего дома, но идти туда не хотелось. Было не очень поздно и не холодно. В скверике, на природе, даже в центре города думалось лучше. Тишина и предвесеннее капанье сосулек настраивало на лирический лад. Я решила сочинить письмо Мите. Послание должно быть особенным, изысканным, изящным, язык оригинальным, мысли взрослыми и взвешенными. Я перебрала в уме все эпитеты и синонимы, и вообще весь известный мне словарный запас русского языка, и пришла в полнейшее отчаяние. Ни тонкости ума, ни изощренности мысли не получилось. И в принципе, что я хочу ему написать, о чем? Все это умещалось, к моему сожалению, в трех хорошо известных словах: «я тебя люблю» или «я тебя жду». Наверное, сначала надо почитать Митины письма бабушке… Но ведь они ко мне не относятся. Какие выводы я смогу сделать из переписки бабушки и внука? Признав свою серость и неумелость, я готова была разрыдаться от отчаяния.
Мужественно приняв решение отправиться домой и все-таки прочитать Митины послания, я соскочила со спинки промерзшей скамейки и побрела к подъезду, продолжая мучительно подбирать и отвергать фразы.
– Хорошо, что ты не поздно. Мне завтра рано вставать. У тебя все в порядке, надеюсь? – улыбнулась мама.
– Не волнуйся, ложись. Я тоже скоро, – в ответ улыбнулась я.
И пошла на кухню в надежде съесть что-нибудь вкусненькое. Всегда, вернувшись из гостей, я мечтала о холодной котлетке и кусочке докторской колбасы. Зная это, мамочка оставляла мне лакомства на нижней полке холодильника. Я испытала недолгие муки совести по поводу того, что, во-первых, не могу отказаться от ночной трапезы и, во-вторых, не привыкла скрывать от мамы даже малейшие события своей жизни. Но я не очень долго боролась со своей совестью. Победила слабость характера и безответственность молодости. Задумчиво пережевывая третью по счету котлетку, принялась вчитываться в Митин почерк. Я не задумывалась над стилем этих весточек с Запада и даже не очень следила за смыслом. Главное – это написал Митя, его пальцы касались листочков с грифом отеля.
Я и сейчас, сидя в глухой, промерзлой беседке, помню и запах, и качество бумаги, и выпуклость букв. Теперь эти письменные свидетели моей молодой восторженности в истрепанном, замусоленном виде лежат у меня в шкатулочке с надписью «Митя». Я так и не вернула их Руфе. То ли от не просила, то ли я не очень стремилась. Во всяком случае многие годы они утешали меня. Мне казалось, что не мог один и тот же человек писать эти лучезарные строки и… Я не буду продолжать. Жалко только, что в данный момент эти строки не могут меня подбодрить. Может, мне было бы не так страшно.
Неожиданно я увидела жирное пятно и поняла, что в порыве нежности, гладя буковки и запятые пальцами, которые держали вкусную котлетку, испачкала дорогую сердцу страничку. Вся экзальтация испарилась моментально. На смену пришел холодный ужас. Что делать? Как я отдам Руфе эту замусоленную гадость?
А если эта замызганная бумажка когда-нибудь попадет к Мите? Вдруг он решит перечитать свои послания? Я даже вспотела от испуга. Запихнув остатки теперь уже ненавистной котлеты в рот и обругав себя за «грязнульность» и несдержанность в еде, я побрела к себе в комнату, надеясь, что в полудреме придут и нужные фразы, и соответствующий настрой для письма Мите. Я растянулась на диване, закрыла глаза, поджидая, когда придет вдохновение и можно будет кинуться записывать свои тонкие изящные мысли. Но, к моему удивлению, пришли совершенно иные думы. Все они вращались вокруг встречи с Андреем Сергеевичем. Его внезапное появление, странный, полный намеков разговор с Руфой, прогулка со мной и какая-то недосказанность во всем полностью отвлекли меня от неначатого письма Мите. Скорее всего, он приятель Данилы. Видимо, не очень близкий и какой-то неожиданный. Руфина его раньше не знала. Это очевидно. Сам Андрей Сергеевич тоже лишь шапочно знаком с Шабельскими. Но стремится, я бы даже сказала, горит желанием помочь вытащить Даню. Как задрипанный дядечка может это сделать? Все было непонятно, любопытно, тревожно. И спросить абсолютно не у кого. Даня вызывал у меня страшное раздражение. Сколько человек из-за него страдают, суетятся! Может, несомненно, пострадать и Митина карьера. Правда, я тут же устыдилась собственных мыслей, вспомнив Данилин спектакль и те тосты, которые произносились в его честь на Руфином дне рождения. Все это не вязалось с образом злобного и жестокого преступника. Но кто знает, что таит в себе душа художника. Эту фразу я недавно вычитала в каком-то очередном романе и в связи с тем, что стала вхожа в дом людей искусства, мне она казалась очень правильной. Невнятные бредовые идеи крутились в сонной голове, картинка не складывалась, кубики распадались. Именно кубики снились мне всю ночь. Из них я пыталась построить башенку, в которой хотелось спрятаться от непонимания и забот.
Проснулась я разбитая и даже многоразовое мамино: «Лера, ты опоздаешь» – не могло привести в чувство. В таком сомнамбулическом состоянии приволоклась в школу. К счастью, уроки сегодня были легкие и не требовали больших мозговых усилий. Я сидела и грезила наяву, пытаясь сочинить, наконец, хоть одну строчку будущего письма. Пока я не могла придумать даже форму обращения, бессмысленно выводила на полях тетрадки: «Здравствуй, дорогой Митя», «Привет, Митюня», «Добрый день, Дмитрий»… Мне не нравилось ни одно из них. Раздосадованная, решила опять отложить это непосильное дело и вникнуть в слова педагога. Но в это время прозвенел звонок и пришел конец мучениям. Я направилась к двери, по-прежнему пытаясь найти нужные и особенные слова для письма…
– Лера, подойди, пожалуйста, – обратилась ко мне Мария Петровна, классная руководительница. – Ты какая-то странная сегодня, да и не только сегодня. Я посмотрела журнал и огорчилась. Ты очень съехала почти по всем предметам. Может, устала или заболела? – «заботливо» спросила учительница.
– Да, – ухватилась я за возможность, ничего не поясняя, ответить.
– Что «да»?
– Я устала и заболела. Можно, я пойду домой?
– Ну… иди… – растерялась Мария Петровна. – Надеюсь, мне не придется вызывать маму, – несколько угрожающе процедила она мне вслед.
– Нет, конечно. Я отдохну сегодня, и все будет хорошо.
Я облегченно вздохнула и выпорхнула из школы. Но очень быстро приподнятое настроение прошло. Со мной происходит что-то неладное. И это нельзя обозначить одним словом – любовь. Я даже не уверена, что точно знаю, что должно вмещать в себя это восхитительное чувство. А посоветоваться не с кем. Мама и так обеспокоена неадекватностью моего поведения. Может, поговорить с Руфой? Но от этой мысли я даже съежилась. Никогда не угадаешь, как она среагирует. Кроме того, я очень боялась ее насмешек. И что я буду у нее спрашивать? Как мне влюбить в себя Митю или как проверить на прочность собственное чувство? Ей сейчас не до моих детских фантазий.
Выход нашелся совершенно неожиданно.
– Лерка, куда ты пропала, я не мог тебе никак дозвониться, – раздался в трубке Сашкин басок.
– Я была занята, – туманно ответила я своему ухажеру.
– А сейчас ты свободна? Может, пойдем, прошвырнемся?
«Когда же мне заниматься, если столько неотложных дел», – подумала я и вяло согласилась:
– Давай.
Учебники вызывали у меня жуткую тоску, а до экзаменов оставалось почти полгода. Я не стала паниковать и отправилась на свидание.
– Саша, ты любишь получать письма? – с налету начала я, когда мы встретились.
– Я не так уж часто их получал. А что? Ты хочешь мне написать?
– Нет. Какое письмо тебе было бы приятно получить?
– Искреннее, – пристально посмотрел на меня Сашечка.
Об этом я как-то не подумала. Меньше всего меня заботило содержание первого послания.
– Это понятно. А какая должна быть форма?
– Стихотворная, – засмеялся он. – Ты пятистопным ямбом можешь?
– Прекрати, я серьезно.
– Мы так и будем стоять у памятника или пойдем куда-нибудь?
– Прости, ты, наверное, замерз.
– А ты, конечно, нет? Тебя греет твоя любовь, насколько я понимаю, – грустно пошутил мой замерзший кавалер.
– Если ты все понял, то начну сначала.
– Ты уверена, что я этого хочу?
– Но ты ведь мой друг. Мне же надо с кем-то посоветоваться.
Через несколько лет один взрослый мужчина скажет мне, что только очень любящий век в состоянии выдержать разговоры о любви своей девушки к другому мужчине. И никогда не стоит этим злоупотреблять.
Тогда же мне казалось вполне естественным советоваться с другом…
– Так что, нужно писать письмо? А кому? Я знаю этого счастливчика?
– Да, – обрадовалась я. – Это Митя, он в Италии. Я хочу послать ему письмо.
– О чем?
– Что значит «о чем»? Ну…
Я понятия не имела о содержании послания.
Глядя на мое растерянное лицо, Сашка сжалился:
– Могу подсказать. Если речь идет о Митьке, то спрашивай только о его делах, настроении и так далее.
– Ты просто ему завидуешь. Вы все ополчились на него, потому что у вас нет ни его таланта, ни красоты. Вы сидите в Москве, а он учится в Италии.
– Ты уверена, что все правильно оцениваешь? Мне кажется, твое неокрепшее чувство застит тебе глаза.
– Может, и тебе?
Саша кивнул:
– Лера, боюсь, что прогулка не удалась. Давай разбежимся?
Мы так и не отошли от памятника Пушкину. И бившая меня дрожь, которую я приняла за естественную реакцию на Сашкино поведение, на самом деле была результатом пламенного спора на сильном ветру при температуре – 10.
Я гневно сверкала глазами:
– Больше говорить нам не о чем.
– Я тебе, конечно, друг, но не душеприказчик, – огрызнулся Саша.
Тепло нашей беседы перешло в жар + 38,5. Это обстоятельство надолго отдалило меня ото всех моих друзей. Точно в горячечном бреду я продолжала страдать и обижаться на непонимание и одиночество. Раз никто не хочет меня поддерживать, буду скрывать свои чувства.
В одном Санька несомненно прав. Письмо должно касаться только Мити. Да и что, собственно, мне рассказывать о себе? Ничего интересного и важного в моей школьной жизни не происходило.
Я встала, чтобы размяться и отвлечься от воспоминаний. Побегала по шуршащей дорожке и, в очередной раз дойдя до калитки, явственно услышала шуршание по ту сторону забора. Кто-то так же, как и я, мерз и перетаптывался на гравии. Выглянуть или лучше спрятаться? Кому нужно так деликатно стеречь мое уединение? А может, наоборот, мой «сосед» выжидает, не хочет бегать за мной по темному заросшему участку? Я решила не будить лиха и на цыпочках вернулась в беседку Усмехнувшись своей детской реакции, устроилась «с комфортом», поджав под себя ноги. Сейчас я понимаю, что тот последний год в школе был самый беспечный, безответственный период. В ожидании счастья я прожила выпускной класс.
До весны я решала сложный вопрос – куда поступать. У меня по-прежнему не хватало мужества признаться маме об изменении планов. Я угрюмо проводила все время в занятиях. Мите я все-таки написала – три беспомощные строчки. И стала ждать. Я не бегала к почтовому ящику, была твердо уверена, что день, когда придет ответ, почувствую сразу. Прошло две недели, затем месяц, ответа я не получила. Возможно, письмо не дошло или Митя очень занят, уговаривала я себя, но на самом деле знала, что не дождусь ответа. Зачем я ему, он никогда и не подавал мне никаких надежд. Сама все придумала, а теперь мучаюсь.
Несмотря на излишний романтизм, я всегда себе говорила правду. Однажды, уставившись в зеркало, я договорилась со своим отражением больше ничего не ждать и ни на что не надеяться. Но выдержала недолго. Буквально через два дня позвонила Руфе и напросилась в гости.
– Как хорошо, что ты вспомнила обо мне. Теперь большая редкость, когда молодые навещают нас, стариков, – сказала старая дама, впуская меня в квартиру.
Я с подозрением посмотрела на нее, нет ли в ее словах иронии, желания меня поддеть.
– Приходится много заниматься, мне скоро поступать, – начала было я оправдываться.
– Я понимаю, поэтому благодарна тебе. И готова сразу же перед тобой отчитаться. Митя прислал письмо. У него все в порядке, но когда приедет, не знает.
В это время появилась Маша и, зыркнув глазами в сторону Руфы, быстро направилась на кухню.
– Что это она? – удивилась я. – Не поздоровалась даже. Может, обижена на меня?
– Она обижена на весь свет, – уклончиво ответила Руфина. – Ты знаешь, Лера, кажется, у нас появилась возможность подать прошение о пересмотре дела Данилы.
– Здорово. Выяснились какие-то новые обстоятельства?
– Нет, но кое-что в старых осталось не проясненным. Только я никак не могу заставить Володю сдвинуться с места.
– Неужели ему не хочется помочь собственному сыну?
– Не знаю.
– То есть как? Не понимаю.
– Это длинная и сумбурная история. Володя женился очень рано. Ему было неуютно в жизни. Мы же с ним семья то ли врага народа, то ли нет. Мой муж был очень крупным инженером, делал самолеты. Когда, наконец, очередь дошла до него и его пришли арестовывать, у него не выдержало сердце. Он умер прямо на руках у энкавэдэшников. И было непонятно – то ли нас высылать, то ли нет. На всякий случай я решила, что лучше уехать из Москвы. Практически на этом моя карьера примадонны столичного театра закончилась. Но надо было спасать Володю, да и Эвку тоже. Я решила, что буду останавливаться во всех городках, где только есть театрики, и там, где возьмут, там и осядем. К счастью, мы не очень далеко уехали. И мне даже дали приличное жалованье.
Но для Володи все произошедшее стало тяжелым ударом. Все перипетии его сломали, и он пошел вразнос. Обычная история. Потом связался с какой-то жуткой дамой, уверял, что только она его понимает. Я с Эвкой, как тебе известно, во время войны оказалась в Прибалтике, позже мы еще покружили по стране – я решила перестраховаться. Только в 56-м мы все собрались в Москве. Благодаря Ларику нам вернули квартиру.
– А та дама?
– А та дама тоже приехала, с ребенком.
– Это был ее ребенок?
– И Володин. Данила.
Руфа замолчала и держала паузу довольно долго.
– Думаю, Лера, я сама во всем виновата. Считала, что если родители – сильные люди, то и их сын способен преодолеть превратности судьбы. Но ошиблась. Не стану описывать все наши злоключения, скажу только, что Володина пассия угорела. Уж не знаю, как и что. Она вроде бы отравилась газом. Включила плиту, и все.
– Зачем?
– Ревновала и решила всех наказать. Очень экзальтированная и безответственная была женщина, эта Тамара.
– Кого же она ревновала?
– Полагаю, того, с кем тогда жила.
Я ничего не могла понять. Это, видимо, отразилось на моем лице.
Руфа попыталась объяснить:
– Тома завела себе хахаля. Он с ней погулял и бросил. Она же решила, что жить без него не может. Ну и свела счеты с жизнью и со всеми нами. Я-то, честно, считала, что это благо. Но Володя совсем сник. Данечка перешел на полное мое обеспечение. Но сына тоже надо было куда-то пристраивать. Благодаря старым связям устроила его концертмейстером в Большой. Там он и познакомился с нашим эльфом Нюрой, то есть Анной Николаевной. Родился Митя, из которого наша малоудачливая балерина решила сделать звезду, еще не отняв от груди. Отношения с Данилой у нее не сложились. Собственно, никто из них и не пытался сблизиться. Володя не в счет. Он так и остался в той жизни, когда был жив отец. По-моему, он его до сих пор ждет.
– Как же можно ждать? Он же умер во время ареста.
– Видишь ли, нас не было в Москве, когда Анатолия пришли забирать. Информацию мы получили из компетентных органов. А потом к нам в нашу добровольную ссылку приехал его друг Валентин и рассказал удивительную и пугающую историю. Он был военным инженером, приехал в Москву в краткосрочный отпуск и пошел в Большой театр. Постановка его не очень увлекла, и он вертел головой, разглядывая красоты зала. Его взгляд остановился на царской ложе. За шторкой он увидел человека, удивительно похожего на моего покойного мужа, только совершенно седого. Этот мистический рассказ произвел на Вову неизгладимое впечатление. Возможно, и на мне это тоже отразилось. Сын мой не унаследовал от отца ни единого качества, а вот Даня очень похож на деда. Я так боялась повторения Володиного характера, что всеми силами попыталась воспитать свободного, творческого и сильного шляхтича, каким был мой муж. И вот результат.
– Вы же сказали, что сейчас можно снова попытаться вытащить его.
– Я по-прежнему не понимаю его поведения. Конечно, это прекрасно, когда человек надеется только на себя. Но что сделаешь, сидя за решеткой? Может, Даня что-то скрывает? И это настолько страшная тайна, что даже мне он не хочет ее говорить.
– Руфочка, а вдруг теперь Митя сможет что-то прояснить, попробуйте его снова расспросить.
Вдруг из кухни вылетела Маша:
– Да они совсем и не дружили! Что Митька может знать? И время прошло, и его нет в стране. Что без толку молоть. Руфина Константиновна, мне нужно срочно на два дня отлучиться. Сестра заболела.
Обескураженная таким резвым и агрессивным поведением молочницы, Руфа удивленно спросила, откуда внезапно появилась сестра.
– У меня дальняя сестра есть, что об этом говорить было. А сейчас она совсем старая и больная. Надо пособить.
– Ну хорошо.
Маша торопливо схватила сумку, которую явно заготовила заранее и, не простясь, вылетела за дверь.
– Не понимаю, что с ней. Дерганая, в глаза не смотрит и что-то все время шепчет. Как будто молится. Мне в последнее время стало казаться, что меня окружают тайны, о которых знают все, кроме меня. Митя пишет странные письма. Никогда не упоминает имени брата, не спрашивает о нем. Как вычеркнул. А теперь Анна требует, чтобы мы все вели нормальную жизнь и забыли об этой истории. Как будто это возможно. И главное, не разрешает Владимиру обращаться с прошением о пересмотре дела.
Я молчала, так как мне казалось, что Руфина Константиновна, скорее всего, просто вслух разговаривает сама с собой, эта история ее явно надломила и ей мерещатся разные ужасы, которых в действительности нет. Я досидела до конца ее монолога и встала.
Тот вечер мне показался маловажным. Как легко было отмахнуться от страхов старой женщины, решив, что это всего лишь игра воображения бывшей опереточной артистки. Сейчас передо мной встают почти те самые вопросы, которые задавала себе Руфина. Последнее время меня тоже преследуют мистические кошмары, которые в действительности оказываются еще страшнее, чем в любом триллере. Вот именно этот крутой боевик я сейчас и переживаю. Хорошо, если увижу финал…
Пока никто не мешает, можно вернуться опять назад.
Я быстро попрощалась, сказала, что мне надо бежать к преподавательнице, и пообещала обязательно позвонить, уверенная, что вскоре навещу Руфу. Но увиделись мы с ней только через полгода при весьма странных обстоятельствах.
Не стоит описывать мои шестимесячные мытарства. Я лишилась поддержки и опеки Саши и уже сама узнавала, что необходимо читать, смотреть, чтобы пройти собеседование и написать рецензию. Не успела оглянуться, как прошли выпускные экзамены и начались вступительные. Чтобы не волновать маму, я подала документы в иняз. Без хлопот пролетев английский, литературу, я завалила сочинение. Маминому отчаянию не было границ. Да и я растерялась, потому что рассчитывала, благополучно сдав эти экзамены, попробовать поступать в театральный. Там они были позже на месяц. Теперь же, если я раскрою свою тайну, мама решит, что я специально провалилась. Помог случай. Мама работала редактором в институте, который занимался исследованием различных видов искусств. Сослуживцы, весьма видные ученые в самых разнообразных жанрах культуры, видя ее полное отчаяние, предложили по быстрому подготовить меня в театральный. Счастью мамочки не было предела. Я одолела программу первого курса за месяц, так как все же начинала не с нуля, и успешно поступила. Когда я напряженно просматривала списки поступивших, за моей спиной раздался голос:
