Текст книги "Игры судьбы"

Автор книги: Любовь Матвеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Бригадиром у нас был Александр Никифорович Манузин. Его жена должна была вот-вот родить, когда его с ней и родителями выслали из УРАЛЬСКА В АРАЛЬСК. Их также разделили, и о судьбе жены он ничего не знал. Бригадир уделял мне знаки внимания, но я ещё надеялась на встречу с мужем – ведь я его любила. Потом из сильных молодых женщин организовали рыболовные бригады. Если у мужчин невод был 1000 метров, то у женщин – 500. Увезли нас в Офицерскую бухту – рыбачьте! Работали мы в две смены. Ловить рыбу надо на зорьке – утренней или вечерней. Тогда рыба идёт нереститься в тёплые воды, на прибрежные отмели. Бригадиром у нас опять был Александр Никифорович. Бежит, бывало, кричит:

– Айдате, девки, быстрее, зорька сейчас будет! – залезем мы в лодки, плывём, забрасываем невода-волокуши. Бригадир помогает забросить сеть, расправить мотню, а девчата на берегу воротушку крутят – вытаскивают крылья невода. Потом все вместе мотню вытаскиваем – в каждый заход килограммов по 200 рыбы бывало!.. Летом нас отправляли на огороды в Биг-Баули, год шёл 1933-й, голодный. На день нам выписывали по 400 г чёрного хлеба и по полкило сахара – на месяц. Хорошо, что бригадир был добрый:

– Ешьте, девчата, только нигде ничего не бросайте, чтобы не видно было, – и мы ели помидоры, огурцы, арбузы. Не сытые были, но и не совсем голодные. Жили в сараях, где раньше кроликов разводили, далеко в степи. В двух километрах – ближайшая деревенька. Потом опять послали в Аральск. Саша, бригадир, всё меня не забывал, иногда навещал, всё надеялся. Помню, даже письма друг другу посылали зашифрованные – цифровые. А-1, Б-2, В-3, Г-4… А приедет – посидим, поговорим. Выйду его проводить – бывало, и поцелуемся – вот и вся любовь. Голодные были все, а голодному человеку ни до чего…

Затем меня направили в город Муйнак, в устье Амударьи, на её впадении в Аральское море. Госпароходство, пристань, рыбозавод – он же и мясной завод – вот и все предприятия. Степь, только кое-где заросли джиды – карагача. Дома, построенные из камыша. Камыш косят зимой, вяжут шомы —

столбы из пучков его стеблей. Он там высокий растёт – по три и более метра. Ставят шомы вертикально, обмазывают глиной, крышу накрывают только кугой.

Сначала я на рыбозаводе работала, тяжело. Потом пошла

санитаркой в больницу и уборщицей в магазин. Супруги, Мулдаш и Зина, работавшие в магазине, сначала меня на честность проверяли – всё-таки ссыльная. Там деньги оставят, здесь… Потом поняли, что мне можно доверять, хотели из меня продавца сделать, но меня это не привлекало.

Почему-то мне очень хотелось работать в связи. Я малограмотная была, как и большинство тогда, а тут учитель русского языка, Андрей Иванович Антипенко, в 1935 году организовал курсы ликбеза. Я три месяца походила, научилась на счётах считать, писать. Но когда я всё же стала работать

на почте, то сначала терялась – не знала, сколько надо дать сдачи с рубля, если клиент купил марку или отправил телеграмму. Мне определили месяц испытательного срока. Со временем я перестала робеть, у меня стало всё получаться.

Мне уже передали, что муж с деверем живые, убежали, да боятся о себе весточку подать, поймают – тюрьма будет. К тому времени отца моего отпустили, но у себя в деревне он поостерёгся селиться, во избежание рецидивов. С сыном Иваном, моим мужем, уехали в Ташкент. Сколько лет ещё это будет продолжаться – неизвестно, замужняя, называется… Сижу как-то возле барака, вяжу носки и думаю – как жить дальше? Выходит со двора знакомый, Андрей Жигульский.

– Ты далёко? – спрашиваю его.

– Фотографироваться, айда со мной! – отвечает. Встала я, как была – в халате, с вязаньем в руках, так же и перед фотокамерой села с ним. И стал этот снимок нашим свадебным. Бабка его недовольна была:

– Что это тебе, девок мало? Взял замужнюю!

Саша Манузин, мой бывший ухажёр, сам приехал удостовериться, точно ли я замуж вышла? Постоял около моего окошечка на почте, повздыхал, уехал в Аральск, устроился ревизором в «Рыбкооп» – и тогда только женился. СУДЬБА ИГРАЕТ ЧЕЛОВЕКОМ…

Наконец, кончился наш срок, стали мы вольными, в 1936 году дали нам паспорта на руки, да скоро снова отобрали – записали нас в колхозники. Вот она, наша «воля»! Стала я мужу говорить:

– Ты что, всю жизнь рыбаком будешь? Давай учись! – перешёл он на катер, учеником моториста, выучился. На все руки был мастер! Купили мы досок, высушили. Он сам лодку сделал, привесили мотор – получилась моторная лодка. Была у нас и другая лодка – маленькая, железная, стал муж

на себя рыбачить. На столе всё рыба, рыба – варёная, жареная, пареная, вяленая, солёная, копчёная. «Хе» – из рыбы, пельмени – и те рыбные, как здесь картошка, так там – рыба. А мяса-то иногда хочется, но в магазинах в то время хорошего куска не достанешь.

Купили ружьё. Стал муж с охоты лысух, утей приносить. Зимой человека по три на кабанов ходили, за один заход штук по нескольку, бывало, заваливали! Старались свинок брать – мясо лучше. Ходить на кабанов – дело опасное, это свирепый зверь, клыки – с ладонь. Кабан если разбежится —

его не остановить, уже не свернёт, не дай бог его ранить легко! Успеешь в сторону отскочить – твоё счастье! Досталось как-то и моему Андрею, попал в мялку: срезал его кабан клыками, поранил, едва живой ушёл. Вот видите на снимке – пять кабанов в тот раз завалили!

С собой на охоту берут собак, у нас для этой цели три овчарки жили. Мужики санки берут, мешки с едой – и уходят в камыши на месяц. Битые туши обкладывают порохом, чтобы шакалы не растащили. В то время в Приаралье и тигры водились – камышовые. Камыш стоял – как лес, легко в нём заблудиться, пропасть. Птицы много – чего им не водиться? Но как люди узнали, что тигры – последние, записанные в Красную книгу, так все

засобирались на охоту. Лестно было повесить у себя на стену шкуру последнего тигра… Кто-то и повесил… Теперь уже этот факт забыт…

Я продолжала работать на почте, в кассе. В 1937 году поехала в Боровое отдыхать, в то, которое в Кустанайской области – первый раз поехала. Дали нам две путёвки – на кумысолечение. Со мной поехал старик, каракалпак. Народ тогда был тёмный, бедный, забитый, всего боялся. Многие и поезд впервые видели. Едем, и вдруг я вижу – «Станция Фёдоровка»!..

Встало перед глазами всё моё прошлое: отец, мать, детство моё, муж, дочь… Вспомнила: это здесь нас грузили в вагоны, как скот, оцепление из чекистов, застывшие от неизвестности и безысходности людские взгляды, детский плач, рыдания взрослых… Сердце у меня чуть не остановилось:

– Сиди, деда, – говорю своему спутнику, – я выйду, поесть

что-нибудь куплю! – иду по перрону, ноги не держат, словно вчера всё было. Неужели это всё было со мной не в кино? Или приснилось? Вдруг слышу:

– Эй, девка, ты не Доновских ли сноха? – поворачиваюсь, знакомое лицо, старуха, а кто такая – не помню.

– Она самая, бабушка! А живёт ли кто здесь из Доновских сейчас?

– Живут. Иван-то твой, слышь, в России где-то, в Свердловске, а либо в другом каком месте. – Кипятком меня обожгло! Любила же я Ивана! Всю судьбу мне разрушило государство, миллионам людей! За что? Как

забралась в поезд – не помню. Больше на родине не была. Тяжело…

СУДЬБА ИГРАЕТ ЧЕЛОВЕКОМ…

Детей у нас с мужем долго не было – сказалась тяжёлая работа в детстве, в юности. В 1935 году замуж вышла, а родила только в 1948-м, неудачно – пуповина задушила ребёнка, девочка была. Потом снова девочку родила, Надей назвала, в 1954 году Саша появился – мне уже сорок три года было. Я с детьми дома, муж по рыбзаводам ездит. Женщин много, РЕЗАЛКИ – астраханки, литовки, полячки, татарки – ссыльных много было. Разгулялся муж, выпивать начал, как-то даже домой привёл полячку: мол, ей негде переночевать. Я приняла, накормила, спать на кухне, на раскладушке,

предложила лечь. А она, видать, сильно испугалась – совсем не прилегла. Всю ночь на коленях стояла, молилась – тогда же разбоя много было, она не знала, куда попала и чего ей ждать. Утром Андрей пошёл на работу и её увёл.

Один раз я уходила от мужа, да детей жаль – и так сколько безотцовщины кругом. И соседи по бараку очень хорошие были – семья каракалпаков, бедный, но очень гостеприимный народ. Только зайдёшь на минутку по делу – они сразу сажают тебя, скатёрку перед тобой кладут, развернут – а там

лепёшка из джегура, беленькое такое зерно. Часто и лепёшка-то – последняя.

– Кушай, Джей-нан! – чтобы не обидеть хозяев, отщипнёшь кусочек:

– Рахмет! Рахмет! – от них я совсем хорошо научилась говорить, вспомнила и старые уроки. Другие соседи – корейцы, ссыльные с Дальнего Востока. Детей куча, а в доме чисто-чисто! Иногда попросят посидеть с младшей девочкой:

– Моя ходить на склад! Эта Наташка – твоя сноха будет, за Сашку замуж отдам! – а жениху, как и невесте, по три года… Как-то прибежала:

– Пойдём, белить поможешь! Дочка зятя русского везёт! – их дочь училась в Алма-Ате. В еду корейцы много перца кладут: рыба ли, капуста ли – всё с перцем! Готовят тоже чисто, но я у них никогда даже не угощалась – они собак ели. Специально держали на привязи, откармливали и резали.

Ещё семью высланных чеченцев помню – к тому времени мы уже вольные были, они – нет. Сын их женился на нашей почтальонке, русской девушке, она родила сына. Через несколько лет их освободили – и они уехали все вместе на родину. Через короткое время наша почтальонка вернулась, плачет: чеченцы у себя ребёнка оставили, а ей денег на дорогу дали:

– Возвращайся в свой Муйнак!..

Места вокруг Арала незавидные – пустыня, она же – природный очаг проказы, страшного заболевания! Мало о ней знали, считалась не заразной, а человек гниёт заживо – у него отпадает нос, пальцы, целые конечности…А сначала лицо становится похоже на львиную маску, и синеет. На острове Урга находился лепрозорий. Больных из населённых пунктов изолировали туда и никогда уже не выпускали. Заболевших без разговоров забирали из семей – хоть взрослых, хоть детей. Некоторые люди всю жизнь состояли на учёте, как носители этой заразы, но она в них не проявлялась.

Как-то к нам на почту зашёл врач из лепрозория – подписку на газеты сделать. Приятный мужчина, уже в годах, разговорчивый, улыбчивый, Казаченко – фамилия, и с тех пор стал частенько заглядывать, говорить

умел и любил. В Пятигорске у него жила жена, бездетная, а здесь он сожительствовал с каракалпачкой, имел от неё ребёнка.

Как-то он зашёл, как всегда, поздороваться, поболтать, пригляделся к молоденькой нашей сотруднице, которая недавно замуж вышла, взял её за руку, увёл. Тут выясняется, что она состояла на учёте как носитель проказы.

Мы вспомнили, что в последнее время лицо у неё стало меняться – блестящее, синее. Я ещё хотела спросить у неё, чем она мажется, да постеснялась. Больше никто её не видел, ни мы, ни родные. Потом-то я и сама стала различать таких людей, заболевших проказой.

Мы с семьёй продолжали жить в длинном-длинном бараке, в нём же находились контора и склад «Аралрыбвода», общежитие, гостиница. В ней останавливались приезжие ихтиологи, врачи, мотористы. Как-то в городе сделали очередной профилактический осмотр, и тут выяснилось, что у нас во дворе постоянно бывал другой прокажённый – капитан одного из катеров, казах. Как все казахи, он сильно плевал во дворе, харкал, тут же играли наши дети…

Забрали и другого сотрудника на почте, от которого я всё время принимала деньги и документы – тоже больной оказался. Врачи нас в один голос убеждали, что это не заразно, однако когда в одной медицинской семье

оказалось, что нянька при ребёнке была прокажённая, семья немедленно выехала из города!

Со временем я стала настаивать, чтобы мы обзавелись своим домом. Муж в то время выезжал на заработки – ондатру ловил, сдавал в «Промхоз» выделанные шкурки и тушки – кормить на звероферме чернобурых

лисиц. Под расписки денег назанимали и, когда соседи-калмыки стали собираться на родину, купили у них дом за 10 000 рублей, два года потом рассчитывались…

А на острове Возрождения, где мы когда-то рыбу ловили в Офицерской бухте, сделали атомный полигон. Туда забирали из города собак, кошек, старых ишаков – для испытаний, рыбаки же продолжали там рыбу ловить – хорошо шла! Мы просили их рассказать, что там происходит,

что за полигон? Но они говорили, что дали подписку, сто подписей каждый поставил – не разглашать. И однажды оттуда запустили в космос ракету с лайкой – первой пока. Потом были и другие запуски, и стали у нас, где никогда

ничего не происходило, чудеса случаться: то северное сияние возникнет – красиво, но жутко, непривычно. В другой раз кум по морю плыл на катере, и вдруг из моря возник столб воды под самые тучи – смерч! Сроду такого не случалось – вышел жуткий огромный столб воды на берег, к городу, и обрушился, рассыпался. Тяжёлые лодки через дома перекидывало! Залило весь город! В низкой его части по пояс в воде ходили! Кинооператоры из Москвы наехали, снимали – в кино потом показывали. Наша почтовая контора в бывшей церкви находилась, так стол залило, телефон испортило. Пришлось повыше перебираться, на амвон! Внизу досок настелили – вода не

сразу ушла…

Поговаривали, что все чудеса не к добру – стали дети уродами рождаться, а море стало сохнуть – приток Аму-Дарьи изменил своё русло. Не стало в городе пресной воды, за ней плавали далеко на катерах, где недавно суда ходили, стал расти камыш, пески надвинулись. Рыба

в море стала дохнуть, и первый – осётр. Эта рыба нежная! Пристань вдруг неожиданно – за несколько дней – в степи оказалась, вдали от воды.

Организации стали закрываться, люди – разъезжаться. Уехал к жене и врач из лепрозория, своего ребёнка от гражданской жены он уже давно отправил жене в Пятигорск, та охотно приняла девочку. Нам врач тоже посоветовал

уезжать.

Пустыня всё надвигалась, полигон закрыли, лепрозорий перевели. Теперь нет этих островов – пустыня, только ветер поднимает с пылью споры проказы и ядовитый диоксин, от которого мрёт всё живое… Сразу-то всё не бросишь, мы жили там до 1962 года. Кум семью перевёз в Троицк, а сам вернулся подзаработать напоследок. Муж ушёл с работы и окончательно

приохотился к пьянке. Дом наш был оформлен на меня, и, когда нашёлся покупатель, я его продала за 8000 рублей.

Муж мой Андрей Жигульский родился в Боголюбове и очень

хотел на родину, мы поселились в Петропавловске – в сорока километрах от его села. Дети выросли, разъехались. Стали мы стареть, вышли на пенсию, то к дочери поедем, то к сыну. Как-то в поезде попутчица пригляделась к моему мужу:

– А дед-то у вас нехороший!.. – говорит. Я пригляделась, ничего не заметила, да и не поняла, что она имела в виду, не переспросила. А через несколько дней он умер. Было ему 82 года, мне сейчас под 100 – давление мучит, то да сё, а ещё пожить охота! Я этих разговоров, что плохая жизнь, не поддерживаю – почему, говорю, плохая? Ведь в магазинах всё есть. Да, денег, бывает, нет, но надо потерпеть. И не такое терпели. И ещё интересно – что впереди нас ждёт? Никто не знает!

СУДЬБА ИГРАЕТ ЧЕЛОВЕКОМ…

Воспоминания М.А.Жигульской, 1910 г.р.

УПАСТЬ В ТВОИ ОБЪЯТЬЯ

«Счастье что солнышко – показалось, и скрылось» (укр. пог.)

Крайний справа Леонид Галепин, студенты ветеринарного техникума

«Привет из далёкой, цветущей Западной Украины, из города Проскурова! Эх, Олечка, ты не представляешь себе, как я соскучился по тебе! Сейчас бы

с большим желанием упал в твои объятья, на твою пышную грудь!..»– так в конце 1938 года писал своей жене молодой солдат срочной службы Леонид Галепин. А она жила и работала в Петропавловске, ждала писем, и ещё – ребёнка, их ребёнка. И вспоминала, ведь, по сути, совсем недавно закончили они с Лёней петропавловский ветеринарный техникум, получили распределение в Караганду, нашли там квартиру – тогда ещё их ничего не связывало. Парень стал заведующим ветлечебницей, она проверяла качество мяса на городском рынке. Он – красивый, кудрявый, речистый – нравился всем девушкам. И её – стройную, длиннокосую, темноглазую – парни провожали взглядами. Стоит ли удивляться, что под общей крышей обоюдная симпатия Ольги Лазыниной и Лёньки Галепина быстро переросла в пылкую любовь?

На той же квартире в Караганде проживала и ещё одна молодая пара, жили

все дружно и весело. После работы, наскоро поев, мчались в клуб, где всех желающих учили танцевать польку, краковяк, и вальс-бостон. Оттуда прибегут домой – и опять весёлые шутки, крик, смех! Ведь они – образованные молодые специалисты, впереди – огромная жизнь, жизнь, полная счастья, надежд, улыбок и, главное, любви!

Молодожёны ещё только собирались «расписаться» и отпраздновать первую годовщину свадьбы, как неожиданно пришла повестка: Родина призывала выполнить гражданский долг каждого молодого человека – отслужить в Советской Армии. Что ж, три года – не три дня, но ведь они когда-нибудь пройдут… Жизнь такая большая, главное, они нашли друг друга!.. – и Ольга обещала ждать любимого, а как иначе?

«Милая Олечка, шлю тебе боевой привет из города Проскурова! Я работаю при нашей доблестной коннице! В свободное время я мечтаю о нашей будущей счастливой жизни!..» – писал он своей жене. – «Видела бы ты, какие здесь сады, какие яблоки выращивают! Уже сейчас всё в цвету, и люди здесь хорошие… «Рожать Ольга поехала поближе к маме, в Чистовский совхоз. В апреле появился сын, Эдик. «Дорогая Олечка и сын Эдик! Я очень рад, но представляю, как вам сейчас трудно. Время очень быстро идёт, надеюсь скоро возвратиться. Эдик уже будет говорить «мама», ну и, конечно, «папа». Мне страшно хочется знать все подробности вашей жизни. Наш небольшой кусочек совместной жизни незабываем! Или твои чувства уже тронулись холодком?..» – беспокоился молодой солдат, муж и отец.

Ольга вернулась на работу, сына пришлось оставить у матери. Беспокойство о нём и ожидание скорого уже возвращения мужа – вот основные составляющие жизни молодой женщины, они оба считали дни до встречи…»Олечка, храни мой костюм, скоро пригодится! Я мечтаю купить что-нибудь для Эдика. У нас тут для покупок заведены особые книжки, но они есть только у штатных работников. Я жив, здоров, крепок и силён! Ты удивишься – я ещё вырос. Получаю в месяц восемь рублей пятьдесят копеек, на эти деньги надо купить зубной порошок, крем для бритья, лезвия, воротничок, махорку. Здесь очень жарко, и в такую погоду хочется иногда ПОПИТЬ МОРСУ. Я как составляющий боевую единицу завтра еду в город Бердичев на тактические учения. Целую бессчётно раз мою дорогую Олечку и маленького Эдика. До скорой встречи. Лёня».

«Скоро, скоро увидимся!..» – думал каждый. А вместо так горячо предвкушаемой встречи выпала… бессрочная разлука. ВОЙНА!.. Из-за быстрого и неожиданного наступления фашистов многие части нашей армии попали в окружение, и письма перестали приходить. А скоро пришло извещение: «Пропал без вести». Ольга забрала у матери из деревни подросшего сына и переехала в Петропавловск. Она старалась не терять надежды – ждала, верила в лучшее, но шло время, и стало понятно: новые письма не придут. Оставалось перечитывать старые:

«Спасибо за фотографию сына. Я жадно всматриваюсь в это маленькое существо и думаю – каким он вырастет? А также вспоминается его мамаша. Ты, наверное, отчасти изменилась. Интересно, похудела или стала солидной,

Полной? Буду любить тебя всякую, и обязательно всю мою жизнь!». Что ж, муж исполнил своё обещание, как и Ольга исполняла своё – ждать… Ведь ждала она мужа и хранила ему верность всю жизнь. После войны Ольга Васильевна Галепина работала в товарной конторе при железной дороге, куда привозили скот, и одновременно на мясокомбинате. «Маленький Эдик» вырос и стал Эдуардом

Леонидовичем. Он закончил физический факультет Политехнического института в Новосибирске, стал инженером. Живёт и работает где-то на Украине, куда попал по распределению после института. Теперь он почти в четыре раза старше своего отца и сам имеет взрослого сына.

Я познакомилась с ним, когда он приезжал в наш город, чтобы увезти мать к себе, ведь ей далеко за восемьдесят, но Ольга Васильевна отказалась:

– Куда я поеду? Здесь жизнь прожита, соседи у меня очень хорошие. Вот видеть плохо стала, так врачи мне обещают сделать операцию. Врач сказал – без очков читать буду! – и бережно положила руку на солидную пачку старых, пожелтевших, давно протёртых на сгибах писем, написанных прекрасным каллиграфическим почерком мужа, которые она и без того помнила наизусть.

Больше семидесяти лет эта сухонькая пожилая женщина с белыми-белыми волосами не видела их автора, да и прожила она с ним вместе всего один год из своей огромной жизни. Никогда не пыталась искать другого счастья, и тем не менее не они ли, эти ветхие письма, дают ей импульс жить? Жить, чтобы помнить, ведь пока жива она, и её Лёня тоже жив, пусть только в её воспоминаниях…

Воспоминания О. В. Лозыниной, 1918 г.р.