Текст книги "Бен-Гур"

Автор книги: Лью Уоллес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Глава VII
СТАДИОН В РОЩЕ ДАФНЫ

Бен-Гур оказался перед стеной кипарисов, каждый из которых толщиной напоминал колонну храма, а стройностью – корабельную мачту. Войдя под их тень, он услышал донесшийся до него веселый зов трубы и тут же увидел вытянувшегося на траве человека, с которым обменялся парой слов по дороге в рощу. Тот встал и подошел к Бен-Гуру.

– Я снова желаю тебе мира, – с приятной улыбкой произнес он.

– Благодарю, – ответил Бен-Гур и спросил: – Нам по пути?

– Если ты, как и я, направляешься на стадион.

– Стадион?

– Ну да. Именно туда эта труба и призывает соперников померяться силами.

– Мой дорогой, – откровенно сознался Бен-Гур, – должен сказать, что впервые здесь и почти ничего не знаю о роще; так что, если тебе будет угодно разрешить мне следовать за тобой, я буду чрезвычайно признателен.

– Я буду польщен. Слушай! Я слышу звук колесниц, они занимают места на дорожках.

Бен-Гур несколько секунд прислушивался, а затем, завершая церемонию представления, положил свою ладонь на предплечье мужчины и сказал:

– Я сын Аррия, дуумвира.

– Я Маллух, торговец из Антиохии.

– Что ж, любезный Маллух, звук трубы, скрип колес и возможность увидеть соревнование чрезвычайно заинтересовали меня. У меня есть кое-какой опыт в подобных делах. Мое имя знают в палестрах Рима. Пойдем же туда.

Маллух несколько секунд колебался, но потом все же спросил:

– Дуумвир был римлянином, а его сына я вижу в одежде еврея.

– Благородный Аррий сделал меня своим приемным сыном, – ответил Бен-Гур.

– Я понял и прошу прощения.

Выйдя из кипарисовой рощицы, они оказались на поле, по которому была проложена дорожка для гонок колесниц. Полотно ее было выложено мягкой землей, смешанной с песком, укатано и обрызгано водой. Вдоль краев дорожки, ограждая ее, тянулись веревки, свободно навитые на воткнутые в землю копья. Для зрителей были сооружены трибуны, затянутые от солнца навесом и оборудованные сиденьями. Вновь прибывшие нашли два свободных места на одной из них.

Бен-Гур считал колесницы по мере того, как они проезжали мимо них, – всего их оказалось девять.

– Молодцы ребята, – сказал он с одобрительным кивком. – Я думал, что здесь, на Востоке, вряд ли кто-то решится на что-то большее, чем двойная запряжка; но они оказались честолюбивы и выставляют поистине королевские четверни.

Восемь четверок миновали трибуны, некоторые обычным шагом, другие рысью; колесничие великолепно правили своими скакунами. Последняя, девятая, колесница пронеслась галопом. Бен-Гур пришел в восторг и не мог сдержать своих чувств.

– Мне приходилось бывать в конюшнях самого императора, Маллух, но, клянусь благословенной памятью отца нашего Авраама, даже там я не видел ничего подобного.

Последняя четверка как раз разворачивалась, чтобы занять свое место. Внезапно постромки перепутались, лошади сбились с шага. Один из зрителей что-то неразборчиво крикнул. Бен-Гур обернулся на звук и увидел, что какой-то старик привстал со своего места в верхнем ряду, размахивая руками. Глаза его страстно сверкали, длинная седая борода трепалась в воздухе. Некоторые из зрителей поближе к нему не могли удержаться от смеха.

– Они должны уважать по крайней мере его возраст. Кто это? – спросил Бен-Гур.

– Могущественный житель пустыни, обитающий где-то за царством Моаб[54]54
  Моаб – античное царство к востоку от Мертвого моря, на территории которого ныне находится Иордания (ист.).


[Закрыть], владелец стад верблюдов и табунов лошадей, из рода гонщиков первых фараонов – шейх Илдерим, – ответил Маллух.

Меж тем колесничий прилагал отчаянные и безуспешные старания, чтобы успокоить лошадей. Его тщетные усилия привели шейха в еще большее неистовство.

– Аваддон[55]55
  Аваддон – «погибель», ангел бездны (библ.).


[Закрыть] тебя побери! – яростно кричал патриарх. – Успокойте же их! Бегите туда! Вы слышите меня, дети мои?

Слова эти были обращены к его спутникам, по всей видимости из того же племени.

– Вы меня слышите? Они же дети пустыни, как и вы. Возьмите их под уздцы – быстрее!

Смятение животных только увеличивалось.

– Проклятый римлянин! – С этими словами шейх погрозил вознице кулаком. – Разве он не клялся, что справится с ними – всем сонмом своих нечестивых римских богов? Нет, руки прочь от меня – прочь, я сказал! Да они летят как птицы – а этому вознице только пасти баранов! Будь он проклят! И будь проклята мать тех лжецов, которые называют его своим сыном! Эти лошади не имеют цены! Пусть он только осмелится хлестнуть их кнутом и... – Остаток фразы потонул в яростном стуке его зубов. – Какой же я был идиот, что доверился этому римлянину!

Бен-Гур, понимавший чувства шейха, испытывал к нему сочувствие. Им владела не только уязвленная гордость собственника – и не только беспокойство за исход гонок. Патриарх, как сообразил Бен-Гур, зная образ мыслей и чувств подобных людей, испытывал к лошадям самую нежную любовь, граничащую со страстью.

Вся четверка была гнедой масти, без единого пятнышка, все лошади одна в одну, столь пропорционально сложенные, что казались меньше, чем были на самом деле. Изящно вырезанные уши венчали небольшие головы; морды лошадей были широкими, глаза широко расставленными. Внутренности ноздрей были окрашены в такой темно-красный цвет, что казалось, дышали пламенем. Выгнутые дугой шеи венчали гривы столь длинные, что пряди их падали животным на плечи и грудь. Челки лошадей, под стать их гривам, вились нежным шелком. Лошадиные бабки были изысканно сухи, выше колен узлами вздувались мощные мышцы, несшие великолепно сложенные туловища. Копыта напоминали чаши, выточенные из полированного агата, со свистом рассекающие воздух. Глянцево-черные хвосты, толстые и длинные, стелились по воздуху. Шейх назвал лошадей бесценными, и слово было выбрано совершенно верно.

Взглянув на лошадей еще раз, более пристально, Бен-Гур прочел и всю историю их отношений со своим хозяином. Они выросли на его глазах, под непрерывным присмотром и заботой, буквально были членами его семьи, живя вместе с ним, как его возлюбленные дети, под пологом черного навеса, закрывавшего их от яростного солнца пустыни. Чтобы они добыли ему триумф над надменными и ненавидимыми римлянами, старик привел своих любимцев в этот город, нисколько не сомневаясь в их победе на скачках, если удастся найти умельца, которому под силу справиться с ними, умельца, обладающего не только необходимым опытом, но и пламенным духом. В отличие от холодных людей Запада он не мог не возмущаться неспособностью колесничего справиться с его прекрасными лошадьми; будучи арабом и шейхом, он просто не мог не взорваться. "

Не замолкли еще проклятия старика, как дюжина крепких рук схватила лошадей под уздцы и остановила их. Почти тотчас другая колесница появилась на дорожке. В отличие от остальных эта колесница, возница и скакуны выглядели так, словно были участниками финального заезда в самом цирке. По причине, которая вскоре станет понятной, желательно дать нашему читателю более подробное описание этого участника заезда.

Экипаж колесницы представлял собой несущую площадку с небольшими колесами и мощными осями, на которой был установлен бортик, открытый сзади. Эта достаточно простая конструкция была известна человечеству с незапамятных времен. С течением времени гений конструктора превратил ее в произведение искусства – вполне достойное, например, Авроры, которая не постыдилась бы подняться на нем на небеса, чтобы возвестить утреннюю зарю.

Античные жокеи именовали свои самые скромные по возможностям экипажи двойками, а самые мощные – четвернями; и именно на последних они выступали на Олимпийских играх и прочих празднествах.

Лошадей в подобные экипажи предпочитали запрягать в один ряд. Чтобы различать их, двух ближайших к дышлу животных называли запряжными, а крайних слева и справа – пристяжными. Считалось, что максимальной скорости колесница может достичь в том случае, если лошадям обеспечена наибольшая свобода движений. Поэтому упряжь отличалась чрезвычайной простотой. Она состояла из хомута вокруг шеи животного и постромки, прикрепленной к хомуту, если не считать появившихся со временем поводьев и недоуздка. Чтобы запрячь лошадей, конюхи вставляли узкое деревянное коромысло или поперечину в отверстие ближе к концу дышла и при помощи ремней, продеваемых через кольца на концах этой поперечины, прикрепляли его к хомуту. Постромки от запряжных они крепили к оси тележки, а от пристяжных – к верхнему краю рамы. Оставалось разобраться с поводьями, которые, судя по современным нам подобным приспособлениям, были не менее курьезной частью всей упряжи. Для этой цели служило большое кольцо у переднего конца дышла. Закрепив сначала поводья за него, создатели упряжи потом разделяли их так, чтобы они шли к каждой из лошадей и уходили к вознице, проходя по отдельности через кольца удил.

Получив общее представление о технической стороне гонок, возвращаемся к нашему повествованию. Итак, последний участник состязаний был встречен достаточно шумно. Еще когда он только направлялся к трибунам, его приближение сопровождалось аплодисментами и приветственными криками. Его запряжные были вороными, пристяжные – снежно-белыми. В соответствии с существовавшими тогда канонами римского вкуса хвосты их подрезаны, подстриженные гривы собраны в пучки и перевязаны красными и желтыми лентами.

Пока вновь прибывший во всем великолепии двигался к месту старта, становилось понятным восхищение трибун. Уже самые колеса экипажа представляли собой чудо конструкции. Прочные полосы полированной бронзы усиливали ступицы; спицы были выпилены из слоновой кости, природным изгибом в сторону движения, что лишь подчеркивало их красоту. Бронзовые шины охватывали обода колес, выточенные из полированного черного дерева. Торцы оси, гармонируя с колесами, были прикрыты бронзовыми бляшками в виде оскаленных тигриных голов, настил же колесницы был сплетен из позолоченных ивовых ветвей.

Появление прекрасных лошадей и великолепной колесницы заставило Бен-Гура с интересом посмотреть на ее возницу.

Кто этот человек?

Бен-Гур не мог видеть лица мужчины, но что-то знакомое в облике возничего заставило его напрячься и обратиться памятью к временам давно прошедшим.

Кем же он мог быть?

Колесница приближалась, кони шли рысью. Судя по крикам и воодушевлению толпы, можно было решить, что возничим был либо официальный фаворит гонок, либо участник благородного звания. Нередко и цари выступали в гонках, соревнуясь за честь получить лавровый венок победителя. В свое время и Нерон[56]56
  Нерон – имский император с 54-го по 68 г. н. э.


[Закрыть] и Коммод[57]57
  Коммод – сын Марка Аврелия, римский император с 180-го по 192 г. н. э.


[Закрыть] участвовали в подобных соревнованиях. Бен-Гур встал с места и спустился к самому ограждению, отделявшему первый ряд зрителей от беговой дорожки. Лицо его было серьезно, все тело напряжено, как струна.

В этот момент фигура и лицо возницы оказались на виду. Рядом с ним ехал помощник, в позе Миртила[58]58
  Миртил – сын Меркурия и Клеобулы, вероломный возница Эномая (миф.).


[Закрыть], Бен-Гур видел только колесничего, стоявшего во весь рост с поводьями, несколько раз обмотанными вокруг пояса. Статная фигура, едва прикрытая туникой светло-розовой ткани, держащая в правой руке кнут. Другая рука, приподнятая на уровень пояса и слегка вытянутая вперед, сжимала четыре пары поводьев. Поза была явно выбрана благодаря ее картинности. Крики и аплодисменты возничий встречал со столь же картинным равнодушием. Память не обманула Бен-Гура – этим колесничим был Мессала!

По великолепию лошадей, роскоши колесницы, по отношению толпы и по его отношению к толпе, но прежде всего по холодному выражению лица, по резкости его орлиных черт, Бен-Гур понял, что Мессала ничуть не изменился. Он был все тот же – надменный, самоуверенный и дерзкий, как и прежде, заматеревший в своих амбициях, цинизме и насмешливой беззаботности.

Глава VIII
КАСТАЛЬСКИЙ КЛЮЧ

Когда Бен-Гур спускался по ступеням трибун, на нижнюю ступень вскочил араб, воскликнув:

– Люди Востока и Запада – слушайте! Милостивый шейх Илдерим шлет вам свой привет. С четверкой своих лошадей, прямых потомков любимцев Соломона Мудрого, он приехал сюда, чтобы помериться силами с лучшими из лучших. Ему нужен могучий наездник, который мог бы править ими. Тому, кто сможет сделать это так, чтобы шейх остался доволен, он обещает сказочную награду. Пусть повсюду, на улицах и в цирках, расскажут об этом его предложении. Так сказал мой хозяин, шейх Илдерим Щедрый.

Это объявление вызвало оживление среди людей, собравшихся под навесом. Стало понятно, что уже вечером его будут повторять и обсуждать во всех спортивных кругах Антиохии. Бен-Гур, услышав его, остановился и в раздумье уставился на посланца шейха. Маллух было подумал, что он вот-вот примет это предложение, но испытал облегчение, когда Бен-Гур повернулся к нему и спросил:

– Любезный Маллух, куда мы пойдем теперь?

Тот с достоинством поклонился и, улыбаясь, произнес:

– Поскольку ты, как и многие здесь, посетил рощу впервые в жизни, не угодно ли тебе будет узнать свою судьбу?

– Ты говоришь, узнать судьбу? Хотя такое предложение предполагает некое неверие, что ж, давай пойдем вопрошать богиню.

– Нет, о сын Аррия, поклонники Аполлона придумали нечто более любопытное, чем этот старый трюк. Вместо того чтобы слушать пророчества пифии или сивиллы, они продают чистый лист папируса и просят обмакнуть его в воду некоего ключа. После чего на папирусе проступают стихотворные строки, из которых ты можешь узнать свою судьбу.

Интерес, отразившийся было на лице Бен-Гура, тут же пропал.

– Есть люди, которые не считают нужным тревожиться насчет своего будущего, – мрачно произнес он.

– Тогда ты, наверное, предпочтешь посетить храмы?

– Храмы эти греческие, не правда ли?

– Да, они считаются греческими.

– Эллины были великими знатоками изящных искусств; но в архитектуре они принесли многообразие в жертву простой красоте. Их храмы все похожи один на другой. Как называют этот ключ?

– Кастальским.

– О, это имя известно всему миру. Пойдем туда.

По дороге Маллух осторожно поглядывал на своего спутника. От него не укрылось, что хорошее расположение духа оставило Бен-Гура. Тот не обращал внимания ни на встречавшихся им людей, ни на чудесные творения природы и человеческих рук, мимо которых они проходили. В молчании, даже угрюмо, он медленно ступал рядом со своим провожатым.

Появление Мессалы повергло Бен-Гура в глубокое раздумье. Былое снова нахлынуло на него, ему казалось, что всего лишь час тому назад сильные руки оторвали его от матери, а римский солдат наложил печать на ворота отцовского дома. Он снова вспоминал, как, в безнадежном страдании на галерах, склоняясь над веслом, лелеял мечты о мести, главным образом Мессале. Стоило пытаться бежать, убеждал он себя, чтобы отомстить Грату, но ради мести Мессале – никогда! А чтобы укрепиться в этой решимости, он твердил себе снова и снова: «Кто дал нам право быть мстителями?» Но тут же появлялись другие мысли: «Когда я молил его о помощи – не для себя, – кто посмеялся надо мной и со смехом отвернулся от меня? Всякий раз мечта оканчивалась одним и тем же: «В тот день, когда я встречусь с ним, – о добрый Бог моего народа, помоги мне отыскать самое достойное отмщение!»

И вот такая встреча была готова состояться.

Возможно, если бы Бен-Гур обнаружил, что Мессала пребывает в нищете и страданиях, то чувства его были бы совсем другими. Но дело обстояло не так. Мессала явно процветал.

И то, что Маллух принял за потерю хорошего настроения, было на самом деле рассуждениями о том, когда такая встреча должна состояться и каким образом сделать ее наиболее запоминающейся.

Вскоре они свернули в дубовую аллею. По ней прохаживались группами люди, сновали пешеходы и всадники, рабы несли носилки с сидящими в них женщинами. Раздавался стук колес экипажей.

В конце аллеи дорога постепенно переходила в низину, с правой стороны которой возвышалась скала серого гранита, а слева расстилался луг, радуя глаз весенней зеленью травы. Затем им открылся вид на знаменитый Кастальский ключ.

Пробравшись сквозь группу паломников, обступивших это место, Бен-Гур увидел струю родниковой воды, бьющую из расщелины в скале и падающую в большую чашу черного мрамора, из которой, бурля и пенясь, она через воронкообразный сток уходила в землю.

Рядом с чашей, под небольшим навесом, вырубленным в скале, сидел жрец – бородатый старик, одетый в балахон с капюшоном, – настоящий отшельник. Судя по поведению людей, все происходящее здесь едва ли можно было считать аттракционом – как ключ, беспрестанно изливающийся, так и жреца, неизменно пребывающего рядом с ним. Он вслушивался в разговоры, наблюдал, находился на всеобщем обозрении, но не произносил ни слова. Очередной посетитель протягивал к жрецу руку с зажатой в пальцах монетой. С хитрой улыбкой во взоре тот брал деньги и давал гостю лист папируса.

Получивший этот лист человек спешил окунуть его в чашу с водой; затем, держа лист на солнце, получал вознаграждение в виде рифмованных строк, проступавших на его поверхности. Молва, ходившая об этом ключе, высоко превозносила поэтические достоинства таких предсказаний. Но еще до того, как Бен-Гур смог оценить пророчество оракула, взору собравшихся предстали новые посетители, направлявшиеся по лугу к знаменитому источнику. Их появление вызвало всеобщее любопытство, и Бен-Гур не был исключением.

Сначала в глаза ему бросился верблюд, очень высокий и необыкновенно белый, медленно ступавший вслед за едущим на лошади всадником. Houdah, навес над помостом на спине животного, был окрашен в карминный цвет и отделан золотом. Еще двое верховых следовали за верблюдом с длинными копьями в руках.

– Какой замечательный верблюд! – произнес один из собравшихся.

– Какой-нибудь князь издалека, – предположил другой.

– Скорее похож на царя.

– Если бы он приехал на слоне, я бы сказал, что это царь.

Третий паломник не согласился с первыми двумя.

– Верблюд – белый верблюд! – авторитетно заявил он. – Клянусь Аполлоном, друзья, те, кто приближаются сюда, – а двоих из них вы видите – не цари и не князья, это женщины!

В самый разгар этого обмена мнениями путники приблизились к собравшимся.

Вблизи животное все так же производило впечатление прибывшего издалека. Выше и стройней верблюда не приходилось видеть никому из присутствующих, хотя многие из собравшихся у источника людей добирались сюда тоже из отдаленных местностей. Необычно большие черные глаза; чрезвычайно тонкая шерсть; ступни, сильно сжимающиеся, когда нога отрывалась от земли, и так же раздающиеся, когда она бесшумно опускалась на почву, – никто никогда не видел ровни этому верблюду. И как шли ему шелковое покрывало и украшения в виде золотой бахромы с золотыми кисточками на поводе! Тонкий звон серебряных колокольчиков плыл впереди животного, верблюд двигался легко, словно не обремененный поклажей.

Взоры присутствующих с любопытством устремились на прибывших людей.

Если бы старец, сидевший под навесом, и в самом деле был бы князем или царем, то наверняка присутствующие в толпе философы, увидев худое иссохшее лицо, едва различимое под громадным тюрбаном, кожу цвета мумии, не дававшую представления о национальности ее обладателя, несомненно, получили бы удовлетворение от мысли, что один и тот же срок жизни отмерен как сильным мира сего, так и малым сим. И завидным они нашли бы только покрывало, в которое был закутан этот человек.

Женщина сидела по-восточному, закутанная в покрывала и кружева тончайшей работы. На руках повыше локтей отливали золотом браслеты в виде переплетающихся змей, соединенные с золотыми же браслетами на запястьях. Обнаженные руки пленяли своей грацией, кисти изяществом напоминали кисти ребенка. Одна рука женщины покоилась на борту помоста, позволяя видеть унизанные кольцами пальцы с отливающими розовым перламутром ногтями. На голову женщины было наброшено кружевное покрывало, украшенное коралловыми шариками и золотыми монетами, некоторые из которых, подвешенные на нитках, покоились на ее лбу. С приподнятого сиденья женщина взирала на стоявших у источника людей спокойно, с милой улыбкой и, по-видимому, представляя, какое впечатление она производит на них. В нарушение всех существовавших здесь обычаев, обязательных для женщин в общественных местах, лицо ее не было ничем прикрыто.

Кожа молодой женщины не блистала белизной, как у гречанки, не переходила в смуглоту, как у римлянки, и не отливала розовым, как у галльской женщины. Скорее всего, солнце Верхнего Нила позолотило своими лучами эту кожу, столь тонкую, что сквозь нее просвечивали жилки на щеках и лбу женщины. Глаза, крупные от природы, были слегка подведены темной краской в стиле, с незапамятных времен существовавшем на Востоке. Слегка приоткрытые губы позволяли видеть ослепительно белые зубы. Ко всему этому следует добавить то ощущение, которое исходило от гордо посаженной небольшой головки женщины, классических очертаний, слегка запрокинутой на высокой шее, – ощущение, которое лучше всего передается словом «царственное».

Словно удовлетворившись осмотром людей и окрестностей, красавица сказала несколько слов погонщику – мускулистому эфиопу, обнаженному по пояс. Повинуясь команде, погонщик подвел верблюда ближе к источнику и заставил его опуститься на колени, после чего получил из рук женщины чашу и стал наполнять ее водой из источника. В тот же миг скрип колес и топот лошадиных копыт разрушили благоговейную тишину, в которой люди созерцали красоту незнакомки. С криками и шумом толпа раздалась, люди со всех ног бросились в разные стороны.

– Этот римлянин хочет растоптать нас. Посмотри! – крикнул Маллух Бен-Гуру, быстро отступая.

Тот взглянул в направлении источника шума и увидел Мессалу, во весь опор гнавшего свою колесницу прямо на толпу. Теперь его бывший друг был куда ближе и виден совершенно отчетливо.

Расступившаяся толпа открыла верблюда, который хотя и был куда более резв, чем обычно бывают верблюды, но сейчас лежал с поджатыми ногами, прикрыв глаза и пережевывая жвачку, с той безмятежностью, которую долгие годы хорошего отношения явно воспитали в нем. Эфиоп в ужасе заломил руки. В палатке на спине верблюда старик сделал было движение, чтобы спрыгнуть и избежать опасности. Но он был обременен годами и не мог, даже перед лицом опасности, предстать перед окружающими в неловком виде – достоинство явно было его второй натурой. У женщины тоже не было времени для спасения. Бен-Гур, стоявший ближе всего к ним, крикнул Мессале:

– Осади лошадей! Ты же собьешь людей! Назад, назад!

Патриций откровенно потешался испугом людей, и, видя, что остался один-единственный шанс на спасение, Бен-Гур бросился навстречу несущимся лошадям и схватил под уздцы левых пристяжную и коренную.

– Ты, римская собака! Тебе не дороги жизни людей? – крикнул он, изо всех сил сдерживая лошадей.

Левая пара попятилась, увлекая за собой и остальных. Поворот дышла развернул колесницу. Мессала едва удержался от падения, его самодовольный Миртил скатился на землю через открытый тыл колесницы, как комок глины. Собравшиеся, поняв, что избежали опасности, разразились саркастическим хохотом.

Невиданная отвага смельчака произвела впечатление даже на римлянина. Размотав поводья со своего тела, он бросил их на борт колесницы, спустился на землю, обошел верблюда, пристально посмотрел на Бен-Гура и обратился к старику и женщине:

– Молю вас простить меня – молю вас обоих. Меня зовут Мессала, и, клянусь богиней земли, я совершенно не видел ни вас, ни вашего верблюда! Что касается этих добрых людей – я чересчур понадеялся на мой опыт. Я хотел посмеяться их испугу – теперь они смеются надо мной. Так что мы квиты!

Добродушная речь римлянина, его беззаботный вид и успокаивающие жесты произвели впечатление на собравшихся. Они замолкли, желая услышать, что он еще скажет. Уверенный в том, что он выпутался из ситуации, Мессала сделал знак своему помощнику отвести колесницу на безопасное расстояние, и продолжил свою речь, обращаясь в основном к женщине:

– Будь благосклонна к стоящему перед тобой человеку, который будет искать твоего прощения, если ты не даруешь его сейчас, с еще большим старанием. Ты, как я понимаю, дочь этого странника.

Женщина ничего не ответила.

– Клянусь Аполлоном, ты воистину прекрасна! Хотел бы я знать, в какой стране появилась на свет твоя мать. Только не отворачивайся! Мир, мир! В твоих глазах играет солнце Индии, но губы твои пили воду Нила. Perpol! Будь же благосклонна к своему рабу и скажи хотя бы, что я прощен.

При этих словах женщина нарушила свое молчание.

– Ты не подойдешь поближе? – спросила она с улыбкой, склоняя голову к Бен-Гуру. – Возьми эту чашу и наполни ее, прошу тебя, – снова попросила она того. – Моего отца томит жажда.

– Я твой самый покорный слуга!

Бен-Гур повернулся было, чтобы исполнить ее просьбу, и оказался лицом к лицу с Мессалой. Их взгляды скрестились – дерзкий Бен-Гура и играющий весельем Мессалы.

– О чужестранка, столь же прекрасная, сколь и жестокая! – воскликнул Мессала, помахав ей рукой. – Если Аполлон не возьмет тебя в свою свиту, мы еще встретимся. Не зная твоей родины, я не знаю, какого бога молить о нашей встрече. Поэтому я доверю свою судьбу всем здешним богам!

Просив беглый взгляд назад, он увидел, что Миртил привел в порядок четверку лошадей, и направился к колеснице. Женщина проводила его взглядом, который отнюдь не выражал неудовольствия. Приняв от Бен-Гура чашу с водой, она почтительно подала ее отцу, потом поднесла к своим губам, а затем вернула Бен-Гуру. Движения женщины были на редкость изящны и грациозны.

– Мы просим тебя – возьми эту чашу на память о нас. Она полна наших молитв – о тебе!

Верблюд поднялся на ноги и уже готов был двигаться дальше, когда старик неожиданно произнес:

– Подойди сюда поближе.

Бен-Гур почтительно склонился перед ним.

– Ты сегодня спас чужеземцев. Существует только один Бог. Его святым именем я и благодарю тебя. Меня зовут Балтазар, египтянин. В Великом Пальмовом саду, что за селением Дафны, в тени пальм раскинул свой шатер шейх Илдерим Щедрый, чьими гостями мы являемся. Ты найдешь нас там. Ты будешь принят там с почетом и сможешь оценить нашу благодарность.

Бен-Гур несколько секунд стоял, словно завороженный звучным голосом старика и его изысканными манерами. Придя в себя, он проводил взглядом уплывавших на верблюде чужестранцев, отметив краем глаза Мессалу, уезжающего таким же, каким он сюда приехал, – довольным собой, равнодушным к происходящему и с насмешливой улыбкой на лице.