Текст книги "Жестокие слова"

Автор книги: Луиза Пенни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Виски?

Если дать ей выпить, она прекратит стучать. Но она стояла прямая, как кол, поднимая и опуская трость. Тук, тук, тук. И тут он понял, что она выстукивает.

Старший инспектор медленно, неумолимо приближался, и каждый его шаг сопровождался ударом трости.

– Я вот думаю, знает ли убийца, какая страшная машина преследует его, – сказала Рут. – Я почти сочувствую ему. Наверное, он понимает, что его загоняют в угол.

– Это сделал Жильбер. Гамаш вскоре его арестует.

Но постукивание трости Рут совпадало с биением сердца Оливье. Он смотрел на приближающегося Гамаша. А потом, как это ни странно, Гамаш прошел мимо. И Оливье услышал тихий звон колокольчика на дверях Мирны.

* * *

– Значит, в старом доме Хадли было жарковато.

Мирна налила Гамашу кофе и присоединилась к нему у стеллажей с книгами.

– Да, было. А кто вам сказал?

– Да кто только не говорил! Марк Жильбер подбросил тело в бистро. Но вот чего люди не могут понять: он убил этого человека или нет?

– Ну и какие возникли на сей счет теории?

Мирна отхлебнула кофе, глядя, как Гамаш двигается вдоль стеллажей с полками.

– Ну, одни думают, что он, вероятно, сделал это и подкинул тело в бистро, чтобы напакостить Оливье. Всем известно, что они не любят друг друга. Но остальные считают, что уж если бы он и в самом деле решил убить этого человека, то сделал бы это в бистро. Зачем убивать в одном месте, а потом перетаскивать тело в другое?

– Нет, это вы мне скажите. Психолог не я, а вы. – Гамаш перестал разглядывать книги и повернулся к Мирне.

– Бывший психолог.

– Но вы ведь не выкинули из головы ваши знания.

– Можно ли вползти назад в рай?

Они принесли кружки к эркерному окну, сели в кресла и стали пить кофе.

Мирна тем временем думала. Наконец она заговорила:

– Это представляется мне маловероятным. – Собственный ответ не удовлетворил ее.

– Вы хотите, чтобы убийцей был Марк Жильбер? – спросил Гамаш.

– Помоги мне Бог, но хочу. По правде говоря, раньше об этом и не думала, но теперь, когда эта вероятность возникла, мне это кажется… как бы сказать… удобным.

– Потому что он чужак?

– Вышел за пределы, – сказала Мирна.

– Прошу прощения?

– Вам известно это выражение, старший инспектор?

– Я его слышал. Оно означает, что кто-то сделал нечто неприемлемое. Полагаю, что это один из взглядов на убийство.

– Нет, я не это имела в виду. Вы знаете, откуда взялось это выражение? – Когда Гамаш отрицательно покачал головой, она улыбнулась. – Это одно из тех сокровенных знаний, которыми владеет хозяин книжной лавки. Выражение зародилось в Средневековье. Тогда строились крепости, обнесенные толстенными каменными стенами. Мы ведь все их видели, правда?

Гамаш бывал во многих старых замках и крепостях – почти все они сегодня превратились в руины, но он очень живо помнил те книжные иллюстрации, которые разглядывал в детстве. Башни, на которых сидят внимательные лучники, зубчатые стены, массивные деревянные ворота. Ров и разводной мост. Внутри стен находился за́мковый дворик. При нападении врага обитатели поднимали мост, уходили внутрь, закрывали ворота. Все, кто находился внутри, не подвергались опасности. По крайней мере, они надеялись на это.

Мирна подняла ладонь и пальцем провела на ней круг.

– Вокруг – стены для защиты. – Потом ее палец остановился, замер в середине ладони. – Вот это пределы.

– Значит, если вы выходите за пределы…

– То вы среди чужих, – сказала Мирна. – Вокруг одни угрозы.

Она медленно сжала ладонь. Будучи афроамериканкой, она прекрасно знала, что это значит – «выйти за пределы». Она всю свою жизнь была чужаком. Пока не переехала сюда. Теперь она была в пределах, и наступила очередь Жильберов стать чужаками.

Но находиться «внутри» было вовсе не так уютно, как она всегда воображала.

Гамаш отхлебнул кофе и посмотрел на Мирну. Ему это представлялось занятным: все знали о том, что Марк Жильбер переместил тело, но никто вроде бы не знал о другом Жильбере – о том, который воскрес из мертвых.

– Вы что сейчас искали? – спросила она.

– Книгу под названием «Бытие».

– «Бытие»? Это о брате Альбере и созданном им сообществе? – Она встала и направилась к стеллажам. – Мы уже говорили об этом.

Она изменила направление и двинулась к дальнему углу своей лавки.

– Да, много лет назад. – Гамаш последовал за ней.

– Теперь я вспомнила. Я подарила один экземпляр Старику Мюндену и Жене, когда у них родился Шарль. Книгу наверняка больше не печатают. Жаль. Блестящее произведение.

Они прошли в уголок лавки, где продавалась старая книга.

– Вот она. Один экземпляр остался. Немного уголки пообтрепались, но с лучшими книгами такое случается.

Мирна протянула Гамашу тонкую книжицу.

– Могу я оставить вас здесь? Я обещала Кларе встретиться с ней в бистро за ланчем.

Арман Гамаш уселся в кресло и принялся читать в свете солнечных лучей, проникающих сквозь окно. Книга о негодяе. И о святом. И о чуде.

* * *

Жан Ги Бовуар пришел в переполненное бистро и, заказав пиво у запыхавшегося Хэвока, протиснулся сквозь толпу. Он слышал обрывки разговоров о ярмарке, о том, каким ужасным было судейство в этом году. Да что там ужасным – худшим за все прошедшие годы. О погоде. Но больше всего разговоров было о трупе.

Рор Парра и Старик Мюнден сидели в уголке с двумя другими посетителями. Они кивнули Бовуару, но не поднялись со своих драгоценных мест.

Бовуар обвел взглядом зал в поисках Гамаша, хотя и знал, что его здесь нет. Он понял это, как только вошел. Несколько минут спустя ему удалось захватить столик. Еще минута – и к нему присоединился старший инспектор.

– Запарились на работе, сэр? – Бовуар стряхнул крошки печенья с рубашки шефа.

– Это мое всегдашнее состояние. А ты? – Гамаш заказал имбирное пиво и повернулся к инспектору.

– Я прогуглил Винсента Жильбера.

– И?..

– Вот что я нашел. – Бовуар перелистал свой блокнот. – Винсент Жильбер родился в Квебек-Сити в тысяча девятьсот тридцать четвертом году в известной франкоканадской семье. Отец был членом Национальной ассамблеи, мать принадлежала к франкоканадской элите. Докторская степень по гуманитарным наукам получена в Университете Лаваля, потом степень доктора медицинских наук в Университете Макгилла. Специализировался в генетике. Заработал имя, когда изобрел внутриутробный тест на синдром Дауна. Таким образом, плод с синдромом выявлялся на ранней стадии беременности и принимались меры коррекции.

Гамаш кивнул.

– Но он приостановил свои изыскания, отправился в Индию, а когда вернулся, вместо того чтобы тут же отправиться в лабораторию и завершить свои исследования, присоединился к сообществу брата Альбера в Лапорте.

Старший инспектор положил на столик книгу, подтолкнул к Бовуару.

Инспектор перевернул книгу. На заднике была фотография надменного, высокомерного лица. То же самое лицо Бовуар видел всего час назад, когда стоял, упершись коленями в грудь старшего Жильбера.

– «Бытие», – прочитал он и положил книгу.

– Это о том времени, что он провел в Лапорте, – сказал Гамаш.

– Я читал об этом, – сказал Бовуар. – Заведение для людей с синдромом Дауна. Вернувшись из Индии, Жильбер добровольно отправился туда в качестве директора по медицинской части. А потом отказался продолжать исследования. Я-то думал, что, работая там, он еще сильнее проникся желанием избавить человечество от этой болезни.

Гамаш постучал пальцем по книге:

– Ты должен это прочесть.

Бовуар ухмыльнулся:

– Расскажите мне, о чем это.

Гамаш помедлил, собираясь с мыслями.

– Вообще-то, «Бытие» не о Лапорте. Эта книга даже не о Винсенте Жильбере. Она о высокомерии, смирении и о том, что значит быть человеком. Это красивая книга о красивом человеке.

– Как можно говорить такое о человеке, с которым мы только что расстались? Он просто дерьмо собачье.

Гамаш рассмеялся:

– Не могу не согласиться. Такими были большинство святых. У святого Игнатия были приводы в полицию, святой Жером был ужасный, подлый человечишка, святой Августин распутничал. Он как-то произнес молитву: «Господи, дай мне непорочность, только не сейчас».

Бовуар хмыкнул:

– Похоже, их было немало. Так почему же один из них становится святым, а другой – мерзавцем?

– Не могу тебе сказать. Это одна из тайн мироздания.

– Ерунда. Вы даже и в церковь-то не ходите. Нет, что вы на самом деле думаете?

Гамаш подался вперед:

– Я думаю, быть святым – это значит быть человеком. А Винсент Жильбер определенно принадлежит к этому виду.

– Но у вас есть еще что-то на уме, ведь так? Я же вижу – вы им восхищаетесь.

Гамаш взял в руки потрепанный экземпляр «Бытия», поднял взгляд и увидел Старика Мюндена, который попивал колу и ел сыр и паштет на французском хлебе. Гамаш вспомнил крохотную ручку Шарля Мюндена, вцепившуюся в его палец. Само доверие, сама невинность.

И он попытался представить себе мир без этого. Доктор Винсент Жильбер, великий человек, наверняка получил бы Нобелевскую премию, продолжи он свои исследования. Но он остановил их и вместо премии заслужил презрение коллег и чуть ли не всего мира.

И в то же время «Бытие» не было апологией. Оно даже не было объяснением. Оно просто было. Как Шарль Мюнден.

К ним подошел Габри:

– Готовы?

Они сделали заказ, и, когда Габри собирался уходить, появился агент Морен:

– Надеюсь, вы не возражаете?

– Вовсе нет, – сказал Гамаш.

Габри принял еще один заказ и опять собрался уходить, но тут появилась агент Лакост. Габри провел пятерней по волосам.

– Господи Иисусе, – воскликнул Бовуар, – да они словно из волшебной шкатулки выскакивают!

– Это еще что, – сказал Габри и принял заказ у Лакост. – Вы здесь не ожидаете всю Канадскую конную полицию?

– C’est tout, patron,[52]52
  Это всё, хозяин (фр.).


[Закрыть] – заверил его Гамаш. – Merci. Я тебя не ждал, – сказал он Лакост, когда Габри отошел на достаточное расстояние.

– Я не собиралась приезжать, но хотелось поговорить с вами лично. Я встречалась и с боссом Оливье в банке, и с его отцом.

Она понизила голос и пересказала им то, что услышала от топ-менеджера банка «Лорентьенн». Когда она закончила, принесли ее салат. Креветки, манго, кинза на листиках молодого шпината. Но она с завистью поглядывала на тарелку шефа, над которой поднимался парок, а в ней – шампиньоны, чеснок, базилик и пармезан поверх пасты домашнего изготовления.

– Значит, неясно было, собирался ли Оливье похитить деньги или вернуть их, – сказал Бовуар.

Некоторое время он разглядывал свой поджаренный на открытом огне стейк, а потом отправил в рот порцию жареной картошки.

– Тот человек, с которым я говорила, был убежден, что Оливье зарабатывал деньги для банка. И все же, если бы он не уволился сам, его, вероятно, выгнали бы.

– Они уверены в том, что все деньги, которые он заработал на этой малайзийской сделке, пришли в банк? – спросил Гамаш.

– Они считают, что пришли, и нам пока не удалось найти ничего другого на Оливье.

– Так что мы не знаем, откуда появились деньги на покупку всей этой собственности, – подытожил Бовуар. – А что сказал отец Оливье?

Изабель рассказала им о своем посещении «Абита́». Когда она закончила, их тарелки были пусты, а официант принес меню десертов.

– Мне не надо. – Лакост улыбнулась Хэвоку Парре.

Он улыбнулся в ответ, показав другому официанту, что нужно очистить и подготовить соседний столик.

– Кто разделит со мной профитроли? – спросил Бовуар.

Эту проблему нужно было решить поскорее, иначе он рисковал проглотить всю порцию.

– Я, – вызвалась Лакост.

Принесли печенье с начинкой из мороженого и в оболочке из теплого шоколада. Гамаш пожалел, что и себе не заказал такого. Он как зачарованный смотрел на Бовуара и Лакост, которые подбирали ложками тающее мороженое в смеси с тестом и теплым темным шоколадом.

– Значит, отец Оливье никогда здесь не был, – сказал Бовуар, вытирая губы салфеткой. – Он не имеет ни малейшего представления о том, где живет Оливье и чем занимается. Он даже не знает, что его сын гей.

– Наверное, Оливье не единственный сын, который боится сообщить об этом отцу, – подумала вслух Лакост.

– Тайны, – сказал Бовуар. – Новые тайны.

Гамаш заметил, как изменилось выражение лица Морена, когда тот посмотрел в окно. Затем гул разговора в бистро стих. Старший инспектор проследил за направлением взгляда своего агента.

По рю Дю-Мулен в деревню прыжками спускался лось. Когда он приблизился, Гамаш поднялся из-за стола. Кто-то сидел на спине лося, цепляясь за его толстую шею.

– Оставайся здесь. Охраняй дверь, – сказал он агенту Морену. – А вы – со мной, – обратился он к остальным.

Прежде чем другие успели как-то прореагировать, Гамаш и его команда вышли за дверь. А когда кто-то еще пожелал последовать за ними, агент Морен уже стоял у дверей. Невысокий, щуплый, но решительный. Никто не смог бы пройти мимо него.

Сквозь окна они видели, как это существо скачет вниз, как двигаются его длинные ноги – неуклюже и дергано. Гамаш пошел ему навстречу, но животное не замедлило бега, его наездник уже не контролировал скакуна. Старший инспектор расставил руки, чтобы остановить его, и когда тот приблизился, они узнали в нем одно из животных Жильберов. Предположительно лошадь. Глаза у нее были белые и безумные, ноги двигались судорожно, неуверенно. Бовуар и Лакост стояли по обе стороны своего шефа, тоже вытянув руки.

Со своего места у дверей агент Морен не мог видеть, что происходит снаружи. Он видел только лица клиентов заведения, наблюдающих за происходящим. По своему опыту пребывания на местах несчастных случаев он знал, что, когда дело плохо, люди начинают кричать. Но когда дело совсем плохо, они молчат.

В бистро царило молчание.

Трое полицейских стояли на месте, а лошадь неслась на них, потом резко поменяла направление, издала вопль, словно одержимая бесом. Наездник упал в траву, а агент Лакост сумела ухватить поводья, хотя лошадь ушла в сторону и крутанулась. Гамаш тоже ухватил поводья, и вдвоем они сумели остановить скакуна.

Инспектор Бовуар стоял на коленях рядом с упавшим наездником.

– Как вы? Лежите, не двигайтесь.

Но, как и большинство людей, получающих советы, наездник сел и снял шлем. Оказалось, что это Доминик Жильбер. Она посмотрела на Бовуара широко раскрытыми глазами, такими же безумными, как у лошади. Оставив Лакост успокаивать норовистое животное, Гамаш опустился на колени рядом с Бовуаром.

– Что случилось? – спросил он.

– В лесу, – выдохнула Доминик Жильбер. – Хижина. Я заглянула внутрь. Там кровь. Много крови.

Глава восемнадцатая

Юноша, еще почти мальчик, услышал вой ветра. До него донесся стон, и мальчик прислушался. Он остался. День спустя его семья, страшась того, что они могут найти, отправилась на поиски и нашла его на склоне ужасной горы. Живым. В одиночестве. Они умоляли его спуститься, но он, как это ни невероятно, отказался.

– Его опоили, – сказала мать.

– Он был проклят, – сказала его сестра.

– Его зачаровали, – сказал, отпрянув, его отец.

Но они все ошибались. На самом деле его просто соблазнили. И сделала это брошенная всеми гора. И его собственное одиночество. И крохотные зеленые побеги под его ногами.

Он сделал это. Он снова оживил великую гору. Он был нужен.

И поэтому мальчик остался. И тепло медленно вернулось к горе. Снова появились деревья и душистые цветы. Лисы, зайцы и пчелы. Там, где проходил мальчик, появлялись родники свежей воды, а где он садился – образовывались пруды.

Мальчик нес горе жизнь. И гора за это любила его. И мальчик тоже любил за это гору.

Прошли годы – и страшная гора стала прекрасной, слухи об этом пошли по миру. Слухи о том, что нечто ужасное превратилось в нечто мирное. И безопасное. Люди стали медленно возвращаться. Вернулась и семья мальчика.

На горе выросла деревня, и Король Горы, который был так долго одинок, защищал их всех. И каждый вечер, когда остальные отдыхали, мальчик, который стал теперь молодым человеком, поднимался на самую вершину, ложился на мягкий зеленый мох и слушал голос изнутри.

И вот, лежа там однажды вечером, он услышал нечто неожиданное. Король Горы сообщил ему тайну.

Оливье вместе со всеми посетителями бистро смотрел на безумную лошадь и упавшего наездника. Мурашки бежали по его коже, и ему хотелось броситься прочь, закричать, протиснуться сквозь толпу. И бежать, бежать, бежать. Пока ноги не откажут и он не упадет.

Потому что в отличие от остальных он понимал, что это означает.

Но он просто стоял и смотрел, словно был одним из них. Однако теперь Оливье знал, что никогда уже не будет таким, как прежде.

Арман Гамаш вернулся в кафе, обвел взглядом лица.

– Рора Парры здесь нет?

– Я здесь, – раздался голос из дальнего угла бистро.

Толпа раздалась, и появился этот коренастый человек.

– Мадам Жильбер обнаружила в лесу домик. Вам о нем ничего не известно?

Парра вместе со всеми остальными задумался. Потом он и все клиенты бистро покачали головой.

– Никогда не слышал ни про какой домик в лесу.

Гамаш задумался на несколько секунд, потом выглянул в окно: на деревенском лугу в траве Доминик приходила в себя.

– Стакан воды, пожалуйста, – попросил он, и Габри принес ему стакан воды. – Идемте со мной, – сказал старший инспектор Рору Парре. – Как далеко эта хижина? – спросил он у Доминик, когда та выпила воды. – Мы сможем проехать туда на мотовездеходе?

Доминик помотала головой:

– Нет, лес слишком густой.

– Как же вы туда попали? – спросил Бовуар.

– Макарони меня привез. – Она погладила лошадь по потной шее. – После всех происшествий сегодняшнего утра мне нужно было какое-то время побыть одной. И я оседлала коня и решила отыскать в лесу старые конные тропы.

– Не очень умный поступок, – сказал Парра. – Вы могли потеряться.

– Я и потерялась. Так я и нашла хижину. Я была на одной из расчищенных вами тропинок, потом она закончилась, но старая тропинка еще была видна, поэтому я продолжила движение. Вот тогда-то я и наткнулась на этот домик.

Мысли Доминик полнились образами темной хижины, темных пятен на полу. Она вспоминала о том, как снова вскочила в седло и пыталась найти дорогу назад, стараясь не поддаться панике. Каждый канадец с детства слышит предостережения: никогда, ни при каких обстоятельствах не ходи в лес один.

– Вы сумеете найти дорогу к тому домику? – спросил Гамаш.

Сумеет ли она? Доминик подумала и кивнула:

– Да.

– Хорошо. Хотите отдохнуть?

– Я бы хотела побыстрее покончить с этим.

Гамаш кивнул, потом повернулся к Рору Парре:

– Будьте добры, проводите нас.

Они поднимались по склону холма. Доминик вела Макарони, Парра шел рядом с ней, а полицейские чуть позади. Бовуар прошептал своему шефу:

– Если туда не проехать на мотовездеходе, то как мы доберемся?

– Ты умеешь говорить «гоп-гоп»?

– Я умею говорить «ой-ля-ля». – Бовуар посмотрел так, будто Гамаш предложил что-то неприличное.

– Тогда я советую тебе попрактиковаться.

* * *

Через полчаса Рор оседлал Ромашку и Честера. Коня Марка нигде не было видно, но из сарая появился Марк-муж, на голове которого был ездовой шлем.

– Я с вами.

– Боюсь, что нет, месье Жильбер, – сказал Гамаш. – Математика тут простая. У нас три лошади. На одну сядет ваша жена, а мы с инспектором Бовуаром должны ее сопровождать.

Бовуар посмотрел на Честера, который переминался с ноги на ногу, словно у него в голове играл диксиленд. Инспектор никогда прежде не сидел в седле и до последнего был уверен, что и теперь сумеет этого избежать.

Они тронулись. Доминик впереди, Гамаш – следом с рулоном ярко-розовой ленты, чтобы по ней найти обратную дорогу, Бовуар – в хвосте, хотя Гамаш предпочел выразиться об этом другими словами. Старший инспектор не раз сидел в седле. Когда он начал встречаться с Рейн-Мари, они катались на лошадях на горе Мон-Руаяль. Они брали с собой еду и по тропинкам доезжали до самого центра Монреаля, останавливаясь на полянке, где можно было привязать лошадей и откуда открывался вид на город. Там они потягивали холодное вино и ели сэндвичи. Конюшни на Мон-Руаяль теперь были закрыты, но время от времени они с Рейн-Мари выезжали в воскресенье куда-нибудь, где можно покататься на лошадях.

Езда на Ромашке была не похожа на его прежний опыт. Это скорее напоминало плавание в лодке по разбушевавшемуся морю. От покачивания Ромашки у него к горлу подступила тошнота. Через каждые десять шагов он останавливался и привязывал к дереву розовую ленточку. Доминик на Макарони значительно опередила их. Оглядываться назад Гамаш не осмеливался, но он знал, что Бовуар не отстает, потому что слышал непрекращающуюся брань:

– Merde! Tabarnac![53]53
  Дерьмо! Черт! (канадско-фр.)


[Закрыть] Козел!

Тропинка сужалась, в лесу становилось темно, шаг лошадей замедлялся. Гамаш вовсе не был убежден, что они на верном пути, но теперь он ничего не мог с этим поделать. Агенты Лакост и Морен собирали все необходимое для обследования места преступления и должны были подъехать на мотовездеходах, когда Парра проложит тропу. Но на это требовалось какое-то время.

Сколько времени понадобится Лакост, чтобы понять, что они заблудились? Час? Три? Когда спустится вечер? Насколько далеко они углубились в лес? Становилось темнее и прохладнее. Ощущение было такое, будто они едут уже не первый час. Гамаш посмотрел на часы, но в сумерках ничего не увидел.

Доминик остановилась, и лошади уперлись друг в друга.

– Опа, – сказал Бовуар.

Гамаш протянул руку и взял поводья, чтобы успокоить лошадь инспектора.

– Вон там, – прошептала Доминик. – Рядом с тем солнечным лучом.

Сквозь плотный строй деревьев пробивался сноп света. Гамаш посмотрел в ту сторону и увидел хижину.

– Оставайтесь здесь, – сказал он Доминик.

Потом подал знак Бовуару, который оглядывался, пытаясь сообразить, как ему слезть с лошади. Наконец он наклонился вбок, обхватил ближайшее дерево и спустился по нему. Любая другая лошадь была бы огорчена, но Честер видел вещи и похуже. Он почти влюбился в Бовуара к тому времени, когда тот слез с его спины. Бовуар ни разу не пнул коня, не хлестнул, не ударил кулаком. За свою жизнь Честер не встречал такого доброго наездника.

Двое полицейских уставились на хижину. Она была сложена из бревен. На крыльце стояло кресло-качалка с большой подушкой. По обе стороны закрытой двери имелись окна с ящичками, в которых в полную силу расцветали цветы. Сбоку домика возвышалась дымовая труба, но дыма видно не было.

Они слышали у себя за спиной тихие движения лошадей, которые хлестали себя хвостами. Слышали, как скрываются в безопасных местах мелкие животные. В лесу пахло мхом, свежими сосновыми иглами и гниющими листьями.

Они осторожно пошли вперед. Ступили на крыльцо. Гамаш посмотрел на доски крыльца. Несколько сухих листьев, но никаких следов крови. Он кивнул Бовуару и указал на одно из окон. Бовуар тихо встал рядом с окном спиной к стене. Гамаш пристроился у другого окна, потом подал сигнал, и оба одновременно заглянули внутрь.

Они увидели стол, стулья, кровать в дальнем углу. Никакого света, никакого движения.

– Ничего, – сказал Бовуар.

Гамаш согласно кивнул и потянулся к дверной ручке. Дверь, слегка скрипнув, приоткрылась на дюйм. Старший инспектор всунул в щель ногу, распахнул дверь до конца. Они заглянули внутрь.

В хижине была всего одна комната, и Гамаш сразу же понял, что в доме никого нет. Он вошел внутрь. Но Бовуар положил руку на свой пистолет. На всякий случай. Бовуар был человеком осторожным. Таким его сделало детство: он вырос в плохом районе.

В солнечных лучах крутилась пыль, проникавшая внутрь сквозь окна. Бовуар по привычке пошарил по стене в поисках выключателя, потом понял, что никаких выключателей здесь нет. Но лампы он нашел и зажег их. В свете ламп они увидели кровать, кухонный шкафчик, несколько книжных полок, два стула и стол.

Комната была пуста. Если не считать того, что оставил после себя мертвец. Его вещи и его кровь. На деревянном полу виднелось большое темное пятно.

Сомнений не оставалось: они нашли место преступления.

* * *

Час спустя Рор Парра прошел по розовым ленточкам, оставленным Гамашем, и с помощью бензопилы расширил тропу. Приехали мотовездеходы с криминалистами для исследования места преступления. Инспектор Бовуар делал фотографии, а агенты Лакост, Морен и другие осматривали комнату в поисках улик.

Рор Парра и Доминик Жильбер сели на лошадей и, ведя за собой Честера, отправились домой. Честер оглянулся, надеясь, что ему удастся увидеть забавного человечка, который забыл его избить.

Когда смолк стук копыт, наступила тишина.

Его команда работала внутри, заполняя почти все небольшое пространство хижины, и Гамаш решил осмотреть дом снаружи. Отметил тонкую резьбу оконных ящиков, в которых расцветали настурции и росла зелень. Потер пальцами листья одного растения, потом другого, – они пахли кинзой, розмарином, базиликом и эстрагоном. Подошел к столбу света, прорывающемуся сквозь кроны деревьев, окружающих домик.

Ограждение, сделанное из перевитых веток, образовывало большой четырехугольник шириной приблизительно двадцать и длиной сорок футов. Плющ пророс через ограду, и, подойдя ближе, Гамаш увидел, что стебли отвисают под тяжестью гороха. Он открыл деревянные ворота и вошел в огород. Ровные грядки, ухоженные растения и урожай, который теперь никто не соберет. Повсюду в огороде покойный посадил томаты, картошку, горох, бобы, брокколи и морковку. Гамаш разломал стручок и кинул в рот горошины. Чуть подальше по тропинке стояла тележка с землей, торчала лопата, виден был стул из согнутых ветвей с удобными выцветшими подушками. Они так и звали присесть на них, и Гамаш представил себе, как человек, наработавшись в огороде, усаживается отдохнуть, сидит спокойно на своем стуле.

Старший инспектор подошел к стулу и увидел отпечаток ягодиц человека на подушках. Убитый сидел здесь. Наверное, долгие часы сидел. В столбе света.

Один.

Гамаш знал, что не многие люди способны на такое. Даже если бы они хотели этого, даже если бы они пошли на это, большинство людей не могли вести такой уединенный образ жизни. Они начинали нервничать, им это надоедало. Но Гамаш подозревал, что с этим человеком дела обстояли иначе. Он представил его здесь, представил, как тот оглядывает свой сад. Думает.

О чем он думал?

– Шеф?

Гамаш оглянулся через плечо и увидел Бовуара.

– Мы провели предварительный осмотр.

– Оружие?

Бовуар отрицательно покачал головой:

– Но мы нашли домашние консервы и парафин. Довольно много парафина. И я думаю, мы знаем, для чего он здесь.

Инспектор оглядел огород, который произвел на него впечатление. Порядок всегда производил на него впечатление.

Гамаш кивнул:

– И кто он был?

– Не знаю.

Гамаш резко повернулся к своему подчиненному:

– Что ты имеешь в виду? Этот дом принадлежал нашему убитому?

– Мы так думаем. Можно почти с полной уверенностью сказать, где он умер. Но никаких документов мы не нашли. Ничего. Ни фотографий, ни свидетельства о рождении, ни паспорта, ни водительских прав.

– Письма?

Бовуар покачал головой:

– В шкафах есть кое-какая одежда. Старая, поношенная. Но залатанная и чистая. И вообще весь дом прибранный и чистый. Много книг. Их сейчас просматривают. На некоторых имена, но все разные. Видимо, он приобрел их в магазинах старой книги. Мы нашли столярные инструменты и опилки у одного из стульев. А еще старую скрипку. Пожалуй, мы знаем, чем он занимался по вечерам.

Гамаш представил себе убитого живым. Даже здоровым. Как он готовит себе простой обед, сидит у огня и строгает ножом. А потом, с приближением ночи, берет скрипку и играет. Для себя одного.

Кто был этот человек, так любивший одиночество?

– Тут все довольно примитивно, – продолжал Бовуар. – Ему приходилось накачивать воду в кухонную раковину. Сто лет такого не видел. И ни туалета, ни душа.

Гамаш и Бовуар огляделись. В конце петляющей тропки они увидели будку. У Бовуара от этого тошнота подступила к горлу, но его шеф подошел к будке, открыл дверь и заглянул внутрь. Он увидел там тесный туалет, закрыл дверь. В туалете тоже было чисто, хотя по углам уже стала появляться паутина, и Гамаш знал, что вскоре туда вторгнутся новые насекомые и растения, а потом будка исчезнет – ее поглотит лес.

– Как же он мылся? – спросил Бовуар, когда они направлялись назад к домику.

По докладу коронера они знали, что он мылся и делал это регулярно.

– Тут есть река, – сказал Гамаш после паузы. Перед ними был домик – крохотная идеальная жемчужина посреди леса. – Вон слышно ее журчание. Вероятно, это Белла-Белла – отсюда она течет в деревню.

И верно: Бовуар услышал звук, странным образом напоминающий звук дорожного движения. Это успокаивало. Кроме того, рядом с домом стояла бочка, куда стекала дождевая вода.

– Мы нашли отпечатки пальцев. – Бовуар открыл для шефа дверь в домик. – Мы считаем, что они принадлежат двум разным людям.

Брови Гамаша взметнулись. Судя по дому и обстановке, в нем мог жить только один человек. Но события говорили, что этот дом и его обитателя нашел кто-то еще.

Может быть, это прорыв в расследовании? Может быть, убийца оставил отпечатки?

В домике становилось сумрачнее. Морен нашел еще две лампы и несколько свечей. Гамаш наблюдал за работой команды. В ней была та слаженность, которую мог оценить только другой полицейский. Плавные движения, кто-то отходит в сторону, кто-то наклоняется, опускает голову, приглядывается, становится на колени. В этом была какая-то красота.

Он стоял в центре домика, глядя на все происходящее. Стены здесь были бревенчатые, из крупных бревен. Как это ни странно, на окнах висели занавески. А на кухне к окну был прислонен кусок стекла янтарного цвета.

Ручной насос у раковины был закреплен на кухонном столе, а тарелки и стаканы были аккуратно расставлены на открытых полках. Гамаш заметил еду на кухонном столе, подошел, пригляделся, ни к чему не прикасаясь. Хлеб, масло, сыр. Обгрызенные, но вовсе не человеком. В открытой коробке немного байхового чая. Горшочек с медом. Открытая четвертинка молока. Он принюхался – кислое.

Гамаш подозвал Бовуара:

– Что ты думаешь?

– Этот человек захаживал в магазины за продуктами.

– Как? В магазине месье Беливо его не было. И я совершенно уверен, что он не ходил в Сен-Реми. Кто-то приносил ему еду.

– И убил? Выпил с ним чашечку чая, а потом проломил ему голову?

– Возможно, возможно, – пробормотал старший инспектор, оглядываясь.

Масляная лампа отбрасывала свет, ничуть не похожий на свет электролампы. Мягкий свет. Границы этого мира казались размытыми.

Дровяная плита разделяла примитивную кухню и жилое пространство. Небольшой стол, покрытый скатертью, видимо, служил обеденным. На противоположной стене находился камин, сложенный из речного камня. В дальнем углу домика стояли большая медная кровать и комод.

Кровать была застелена, подушки взбиты и подготовлены ко сну. На стенах висела ткань, вероятно чтобы препятствовать холодным сквознякам, – так делали в средневековых замках. На полу здесь и там лежали коврики, а пол был испачкан всего одним, но глубоко впитавшимся пятном крови.