444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Лу Берри » Та, кого я потерял (СИ) » Текст книги (страница 3)
Та, кого я потерял (СИ)
  • Текст добавлен: 31 октября 2026, 13:02

Текст книги "Та, кого я потерял (СИ)"


Автор книги: Лу Берри



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Глава 8

Глава 8

Смех вырвался из меня сам – короткий, резкий, ледяной. Не истерика, не отчаяние – чистое, выстраданное презрение.

Практически единственное чувство, которое у меня осталось к этому человеку.

А может, мне просто хотелось так думать.

Я смеялась, глядя прямо на него, не отводя взгляда – смеялась ему прямо в лицо, смеялась так, как смеются над человеком, который совершенно не понимает, насколько смешон и жалок в своей самонадеянности. Как будто он всерьёз полагал, что можно явиться спустя два года молчания, спустя два года чужой, отдельной от меня жизни, и одной фразой стереть всё, что случилось.

– Начать сначала, – повторила я сквозь смех, и в голосе моём звучало столько сарказма, что даже воздух вокруг, казалось, наэлектризовался. – Ты это серьёзно?

Он смотрел на меня, не мигая. Стоически принимая мою реакцию, терпя откровенную издевку.

– Я – серьёзно, – повторил спокойно.

– Ооо, – протянула я в ответ. – Так мне, наверно, теперь полагается в обморок от счастья упасть? Прости, не осознала торжественность момента.

Паша молчал. Я видела, как его лицо начало стремительно темнеть, застывать, превращаясь в безжизненную маску. Он не пытался возражать, не пытался больше ничего добавить, просто словно бы ждал, когда моё презрение выплеснется на него до конца и иссякнет.

Ждал момента, когда я готова буду его не просто выслушать – услышать.

Зря.

Сложив руки на груди, я посмотрела на него совершенно другим взглядом – холодным, оценивающим, лишённым всяких эмоций.

Чтобы он понял – даже простой шанс на то, чтобы его выслушали, он теперь должен заслужить.

И в этот момент рядом появились Саша и Коля.

– Мам, ты чего так смея… – начал было говорить младший сын, но замолк, увидев отца.

Саша замер рядом, недовольно нахмурился.

А потом случилось то, чего я совсем не ожидала, хотя, наверно, стоило.

Мальчишки переглянулись – в этом взгляде читалось безмолвное, абсолютное единодушие – и бросились к Паше с двух сторон одновременно, хватая за плечи.

– Убирайся отсюда, – прорычал Саша, вцепившись пальцами в ткань отцовский рубашки так, что костяшки побелели.

– Живо, – процедил Коля с другой стороны.

Паша дёрнулся, попытался что-то сказать, но сыновья, действуя слаженно, будто отрепетировали это заранее, потащили его прочь, к воротам, безжалостно и неотвратимо.

Они собирались выкинуть его отсюда прочь, как мусор.

Так же, как он выкинул их из своей жизни два года тому назад.

А я смотрела на всё это – и мне становилось по-настоящему, физически больно.

Не за него. Видит Бог, не за него. Потому что если твои дети, твои родные, любящие дети так с тобой поступают – значит, это твоя вина.

Но…

Мне было просто невыносимо смотреть на то, во что превратилась семья, которую я с такой любовью строила на протяжении семнадцати лет – кирпичик за кирпичиком, день за днём, объятие за объятием. И при этом не могла бы себе даже вообразить, что настанет день, когда сыновья с ненавистью в глазах будут выволакивать собственного отца со двора…

Пусть даже он заслужил это. Пусть даже каждая секунда этого унижения была справедливым возмездием за всю ту боль, что он нам причинил. Но я не хотела, чтобы мои дети погрязли в этой ненависти. Не хотела, чтобы они до конца своих дней помнили об отце только дурное.

Ведь хорошее тоже было.

То, как они учились ходить, держась за надежную отцовскую руку.

То, как он каждого из них сажал на велосипед, поддерживая и направляя, уча кататься.

То, как таскал им каждый вечер с работы какую-нибудь интересную штуку, вроде макета здания или и вовсе – камня со стройки, и рассказывал о том, что делал в течение дня – так увлечённо и интересно, что детям казалось, что их папа – не архитектор, а настоящий супергерой, который знает и умеет все на свете.

Образ супергероя рассыпался в прах в тот вечер, когда он ушёл. Но под этим образом прятался обычный человек, который тоже мог ошибаться. Которому тоже было больно.

Он пришёл сюда не потому, что ему было хорошо.

Он пришёл потому, что ему было плохо.

И моим детям тоже было и плохо, и больно – именно эти чувства выковали в их глазах ту ненависть, с какой они теперь смотрели на отца.

И я не могла позволить этому продолжаться.

– Стойте, – крикнула я, и голос мой прозвучал неожиданно твёрдо для того сумбура, что творился внутри.

Саша и Коля замерли, не разжимая рук, и оба одновременно обернулись ко мне – в их взглядах читалось непонимание, почти обвинение.

– Мам, в чем дело? – Саша первым разжал пальцы, отступая на шаг, но взгляд его, брошенный на отца, был полон презрения. – Ты что, хочешь, чтобы он остался?

– Он пришёл поговорить, – я произнесла это ровно, глядя прямо в глаза старшему сыну. – Так пусть говорит.

Коля выпустил плечо отца так резко, будто это прикосновение жгло ему пальцы, и покачал головой – медленно, разочарованно, словно я только что предала какую-то невысказанную договорённость между нами тремя.

Не говоря больше ни слова, мальчишки синхронно развернулись и молча ушли в дом, громко хлопнув дверью – этот звук был красноречивее любых криков. Он ясно, безоговорочно давал понять: они не хотят ничего слышать. Не хотят ничего знать. Их отец умер для них два года назад – в тот день, когда шагнул за порог, сумев на прощание сказать лишь одно – «позвоню, когда будет время».

И этого времени у него так и не нашлось.

Мы с бывшим мужем остались одни. Паша поправил сбившийся ворот рубашки, и я увидела, как краска стыда медленно, неотвратимо заливает его лицо, поднимаясь от шеи к скулам. Я слишком хорошо знала эту его реакцию – он всегда именно так краснел, когда чувствовал себя виноватым по-настоящему, а не просто изображал раскаяние.

Я сложила руки на груди – защитный жест, который всплыл теперь сам собой – и отвела взгляд в сторону, туда, где у забора буйно, ярко цвели георгины. Тёмно-бордовые, казавшиеся почти чёрными в тени яблони, они виделись мне сейчас единственным устойчивым, настоящим образом во всём этом мире, вновь сорвавшемся с уже отлаженных, как думалось, петель.

И тут же в памяти всплыл запах – горький, терпкий, чуть отдающий полынью запах срезанных стеблей георгин, который я ясно ощущала, когда обрезала их для букетов. Мне вдруг показалось, что именно так пахнут все мои воспоминания о нашем с Пашей браке – с этой характерной, вяжущей горечью того, что оказалось насквозь лживым, ненастоящим, иллюзорным.

– Помнишь, – произнесла я тихо, не глядя на него, – как ты сказал детям, что проситься обратно не будешь?

Он выдохнул – хрипло и тяжело – так, будто это простое действие требовало от него собрания всех сил.

– Помню, – ответил он. – Каждое чёртово слово помню.

Я усмехнулась, всё так же не поворачивая головы в его сторону.

– Так что изменилось?

– Жизнь, – произнёс он после короткой паузы, и в голосе его прозвучала неприкрытая боль. – Жизнь без вас изменилась так сильно, что я вдруг понял, с кем был по-настоящему счастлив.

Эти слова ударили меня сильнее, чем я готова была признать. Оставили пробоину там, где, как мне казалось, я все давно зацементировала.

Я вдруг осознала, сколь мало я знаю о том, как он жил эти два года. Каждый раз, когда общие знакомые пытались завести разговор о нём или об Алине, о её здоровье, я обрывала их резко, безжалостно, давая понять: меня это не интересует, я ничего не хочу знать. Я выстроила вокруг себя стену молчания, за которой спряталась от любой информации о его новой жизни – и вот теперь эта стена оказалась абсолютно бессмысленной, потому что он сам, добровольно, явился её разрушить.

Я посмотрела на него в упор. Усмехнулась…

– Дай угадаю. Она тебя бросила и ты снова пришёл ко мне, чтобы я заполнила твою пустоту?

Он покачал головой.

– Нет. Теперь я хочу заполнить твою. Залечить те раны, что сам нанёс.

Я посмотрела на него с откровенным презрением.

– Счастье-то какое! А с чего ты взял, Миронов, что мне это вообще нужно?

– Ну… ты ведь так и не нашла никого после меня, – ответил негромко, словно испытывая неловкость за то, что об этом знал.

А я в этот момент осознала кое-что, отозвавшееся во мне странным, почти мстительным довольством: он интересовался моей жизнью гораздо больше, чем я – его. Пока я строила стены отчуждения, отгораживаясь от любых упоминаний о нём, он, судя по всему, внимательно следил за моей личной жизнью.

– Дело не в том, что ты такой незабываемый, – отрезала я холодно. – А в том, что я стала умнее. И слишком уважаю себя, чтобы кидаться на кого попало.

Он издал короткий, нервный смешок.

– Полагаю, это ты меня сейчас обозвала «кем попало»?

– Ты сам это сказал, – пожала плечами я.

Он немного помедлил, а потом шагнул ко мне ближе – настолько близко, что я ощутила забытый, но всё ещё узнаваемый аромат его парфюма – этому запаху, в отличие от меня, он, видимо, так и не изменил.

Паша протянул руку, коснулся кончиками пальцев моих веснушек на носу – тем самым жестом, что когда-то заставлял меня таять.

– Ты не выгнала меня сразу же, Веснушка, – прошептал он ласково. – Почему?

Я убрала его руку от себя резким, непримиримым движением.

– Может, мне просто стало интересно, как тебя наказала жизнь за то, что ты с нами сделал, – произнесла сухо. – А она тебя наказала, раз ты снова приполз ко мне.

Он отвёл взгляд в сторону, и голос его прозвучал так глухо и покорно, словно он кидал к моим ногам остатки гордости:

– Что ж, тогда слушай…

Глава 9

Глава 9

Ранее. Несколько дней назад

Дорога впереди была залита багровым, тягучим светом закатного солнца – обычная дорога, обычный вечер, ничем не предвещавший беды. Я ехал на деловую встречу, машина шла ровно и плавно, светофор впереди горел зелёным, и я, привычно расслабленный, думал о какой-то ерунде – о том, что надо забрать с пункта выдачи заказ Алины, а главное – не забыть обновить страховку, что заканчивается уже на днях…

А потом всё изменилось в одно мгновение. Обычный вечер превратился в кошмар.

Прямо на встречку, с бешеной скоростью, вылетела чужая машина – серебристый внедорожник, чей водитель, видимо, решил проскочить перекрёсток на мигающий жёлтый в последний момент, понадеявшись на удачу и на то, что успеет. Не успел. Я увидел его слишком поздно, чтобы среагировать осознанно – только рефлекторно, инстинктивно вывернул руль в сторону, пытаясь уйти от лобового столкновения.

И в эти секунды – именно секунды, не больше, хотя мне казалось, что прошла целая вечность – перед моими глазами промчалась вся моя жизнь.

Не эффектным калейдоскопом, не яркой вспышкой, как показывают в кино. Нет. Всё было куда прозаичнее и от этого куда мучительнее.

Я увидел Сашу – маленького, лет пяти, сидящего у меня на плечах на пляже, вцепившегося в мои волосы своими крохотными пальчиками и заливисто смеющегося.

Увидел Колю – совсем крошечного, спящего у меня на груди в те первые бессонные ночи, когда я укачивал его, вышагивая по квартире взад-вперёд, боясь пошевелиться лишний раз, чтобы не разбудить.

Увидел Владу.

Ту, юную Владу, с лучистой, счастливой улыбкой, произносящую своё «да» в загсе – так тихо, будто хотела, чтобы эту клятву слышал только я, ведь только мне она предназначалась.

И тут же – совсем другую Владу. С печатью прожитых лет на лице, усталую, но все равно самоотверженно заботливую. Она стояла у плиты на нашей кухне и с ужасом и болью в глазах слушала, как я разбиваю её жизнь на осколки.

И я подумал – именно в эти секунды – подумал так ясно, так остро, как никогда прежде за все свои тридцать девять лет: я сейчас умру.

Умру – и они, наверно, даже не придут на мои похороны.

Эта мысль обожгла меня сильнее, чем сама боль от удара, сильнее самого страха смерти. Я вспомнил, что последнее, что я сказал своим детям – это что позвоню им, когда будет время. Последнее, что я оставил в память о себе – слова, брошенные с холодной, безжалостной прямотой, о том, что я никогда не любил их мать.

Вот что они будут помнить обо мне до конца своих дней. Не рассказы о том, как строятся дома, не совместные вечера на стадионе, не смех за ужином. А только это.

Только предательство.

И я не успею попросить прощения. Я уже никогда не смогу сказать им, как мне жаль.

Не успею сказать Саше, что горжусь его силой, его прямотой, даже тем ударом, которым он разбил мне нос – потому что я заслужил даже больше.

Не успею сказать Коле, что помню каждый вечер, когда мы вместе собирали его любимое лего и что ценю то, с каким восторгом он слушал все мои рассказы, считая своим героем.

Не успею попросить прощения у Влады. За то, что растоптал семнадцать лет её жизни одним признанием на кухне. За то, что назвал её той, которая всего лишь заполняла мою пустоту, хотя она была живым, тёплым, настоящим человеком, который любил меня искренне – так, как я, наверное, совсем не заслуживал.

Я больше никогда не увижу ни одного из них.

Господи, помоги мне, я их больше никогда не увижу! Не услышу. Не обниму…

Эти мысли отчаянным криком застряли в горле.

Меня развернуло. Резко, дико, с диким скрежетом металла, который до сих пор стоял у меня в ушах, стоило только закрыть глаза.

Удар пришёлся на переднюю пассажирскую сторону – туда, где, слава Богу, никого не было. Но от силы этого удара мою машину подкинуло, как игрушку, закружило, как взбесившуюся юлу.

А потом выстрелила подушка безопасности. Она ударила меня в грудь и лицо с такой силой, что весь мир вокруг взорвался белым, а после – погас окончательно.

* * *

Я пришёл в себя от резкой тряски – машину подбросило на кочке – и незнакомого голоса, раздавшегося где-то совсем рядом.

– Вы слышите меня?

Я приоткрыл глаза и увидел белый потолок машины скорой помощи, покачивающийся в такт движению по дороге.

– Слышу, – выдавил я хрипло.

– Как ваше имя?

– Паша… Павел, – поправился я, чувствуя тупую боль в груди – там, куда ударила подушка безопасности.

– Хорошо, Павел, сейчас мы вас довезём до больницы и вас там обследуют, – произнесла женщина в узнаваемой синей форме скорой помощи, деловито проверяя мой пульс.

Я лежал, слушая гул мотора, и не мог поверить, что всё ещё жив.

Живой…

Кажется, даже вполне целый.

А ведь всего минуту назад я был абсолютно уверен, что это конец.

* * *

В больнице меня продержали несколько часов. Сделали снимки, проверили рефлексы, отправили на КТ, чтобы исключить более серьёзные повреждения и лишь после того, как убедились, что все обошлось несколькими синяками от удара подушки безопасности да лёгким сотрясением, отпустили домой.

– Вы очень везучий человек, – сказал мне врач. – Из такой аварии можно было живым и не выбраться. А вы вот даже целёхонький.

На это мне оставалось лишь согласно кивнуть.

Выйдя из больницы, я вызвал такси. Моя собственная машина сейчас годилась разве что на металлолом – об этом я знал от сотрудника ГИББД, который зашёл ко мне в палату пока я ждал результатов КТ. Нужно было оформить протокол и взять с меня официальные показания об аварии, раз произошло столкновение с пострадавшими. Он деловито заполнял бланки и между делом обмолвился, что мою машину увезли на эвакуаторе в совершенно безнадёжном состоянии, а с виновником аварии, тем самым внедорожником, теперь будет разбираться страховая.

Сев в такси, я сразу отвернулся к окну. Уже наступила ночь, город зажёг фонари. В окнах многоэтажек, мимо которых мы проезжали, горел свет – где-то там, за стеклами, люди проживали свою жизнь, вместе смотрели кино, делились печалями и радостями, и просто… жили.

А я?..

На меня накатила тоска – такая удушливая, что стало нечем дышать. И отчаяние – такое едкое, что хотелось жалобно завыть.

Я ехал домой.

К Алине.

Хотя совсем не к ней хотел бы сейчас вернуться.

* * *

Едва я переступил порог, как Алина набросилась на меня – не с объятиями, не со слезами облегчения, а с претензиями. Острыми и злыми, как удары ножа.

– Где ты был?! – закричала она с порога. – Я звонила тебе кучу раз! Почему ты не отвечал?! Может, был с какой-нибудь шлюхой?!

Я стоял в дверях, смотрел на неё – раздражённую, взбешенную – и внутри меня что-то надломилось окончательно.

– Я чуть не погиб в аварии, – произнёс тихо, безо всякого выражения. – Провел в больнице несколько часов, но шлюх туда не подвезли.

Я сбросил обувь, снова поднял на неё глаза и добавил:

– Знаешь, смотрю на тебя сейчас и думаю – может, было бы лучше, если бы я сдох. Прямо там, на шоссе.

Её лицо стремительно побелело.

– Что все это значит?! – выдохнула она потрясённо.

Я не ответил. Не было сил объяснять. Не было сил смотреть на неё ещё хоть секунду. Не было даже желания с ней говорить.

Я прошёл мимо, в комнату, и лёг на кровать прямо в одежде, отвернувшись к стене.

Мне хотелось забыть о её существовании. Забыть о том, какую совершил ошибку в тот день, когда решил, что она стоит всех потерь.

Не стоила.

Закрыв глаза, я попытался спрятаться – там, где было хорошо и безопасно. В воспоминаниях о своей прежней жизни.

Картинки пронеслись перед глазами одна за другой.

Совместные ужины всей семьёй. Тёплый аромат пищи. Смех за столом – настоящий, живой, порой беспричинный…

Счастливый смех.

Совместные походы с мальчишками на футбол и хоккей – наши горячие споры и обсуждения того или иного эпизода игры, наши ор и восторг на трибунах, когда забивали голы, наши совместные стояния в очереди за хот-догами – все это объединяло нас в нечто большее, чем просто отец и сыновья.

Запах волос Влады…

Я вдыхал его – и мне казалось, что окунулся в лето, даже если за окном была метель. Это лето пахло солнцем и травами, ароматом роз и простым… счастьем.

Я вдруг понял – с абсолютной, кристальной ясностью, – что так жить дальше просто нельзя.

Я не хочу умереть завтра с осознанием того, что не успел попросить прощения у своих жены и детей.

Не хочу, чтобы последним, что они запомнят обо мне, были предательство и равнодушие.

Не хочу и дальше делать вид, что доволен своей новой жизнью, пусть даже сам её выбрал.

Не хочу!

Алина подошла как-то тихо и незаметно, села рядом со мной на кровать, наклонилась и обняла меня со спины.

– Расскажи, что произошло, – прошептала она мне в плечо.

Её прикосновение обожгло – какой-то своей неправильностью, даже нежеланностью.

Я резко принял сидячее положение и аккуратно, но твёрдо убрал её руки от себя.

– Я выбрал не ту женщину, – произнёс я глухо, глядя ей прямо в глаза. – Вот что произошло.

Она смотрела на меня – растерянная и ошеломлённая.

А я смотрел на неё – и вдруг увидел с абсолютной, обжигающей ясностью то, что должен был понять уже много лет назад.

Она была моим прошлым.

Той, что была рядом с самого детства, но не сбылась ни как настоящее, ни как будущее.

И именно в прошлом я должен был её оставить – там, где она принадлежала Вадику, а не мне. Мне нужно было вовремя понять, что настоящее счастье жизнь мне уже дала – в лице Влады, в лице Саши и Коли, – а я упорно продолжал смотреть назад, на ту, которую так и не получил.

Алина смотрела на меня некоторое время молча, но вдруг её лицо изменилось, растерянность сменилась заискивающей нежностью.

– Слушай, – произнесла она неожиданно легко, будто мои последние слова пролетели мимо неё, не задев и не оставив следа. – Я знаю, что нам с тобой нужно. Мы оба ужасно устали за эти два года. Я боролась с болезнью, ты много работал… Давай поедем на море. Бросим все и просто улетим! Все мои подруги в этом году уже были в отпуске, а я нет. Светка вот во Францию даже ездила. Мы с тобой могли бы полететь на Мальдивы. Или хотя бы в Таиланд.

Я слушал её – и внутри меня медленно, неотвратимо разливалась пустота.

Ей было плевать.

Плевать на то, что я сегодня мог разбиться насмерть.

Плевать на то, что я только что сказал ей прямым текстом – я выбрал не ту женщину.

Зато ей было совсем не плевать на то, что её подруги отдыхали на море, а она – нет.

И в эту секунду я понял окончательно и бесповоротно: я искал в ней любовь и смысл всей своей жизни. А нашёл лишь ту самую пустоту, от которой всегда бежал.

И это была моя вина.

Только моя.

Глава 10

Глава 10

Пару дней спустя после аварии

Такси медленно тащилось по утренним пробкам, а я безразлично смотрел в окно на шумно гудящий город.

Знал, что мне многое стоит обдумать. Знал, что, наверно, нужно принять какое-то решение насчёт Алины, ведь было абсолютно ясно, что продолжать этот фарс, в который превратилась моя жизнь, смысла не было.

Не знал я другого: как повернуть время вспять – туда, где я ещё не совершил непоправимую ошибку. Как добиться того, чтобы жена и дети, которым я ни разу не позвонил за эти два года, согласились меня хотя бы выслушать.

Мне было страшно. Страшно шагнуть из одной пустоты в другую. Страшно увидеть, что те, кто прежде смотрел на меня с любовью и восхищением, теперь испытывают лишь равнодушие и отвращение.

Которые я, впрочем, в полной мере заслуживал.

И вот, мечась между своими страхами и необходимостью что-то в очередной раз менять, я, по большому счету, не делал вообще ничего.

Старался думать о неважном. Забивать голову работой – проектами, клиентами, сроками, чем угодно, кроме того, что приносило душевные муки.

Я посмотрел на часы. Черт. Кажется, на утреннюю встречу я безнадёжно опаздываю.

Придётся позвонить и предупредить о том, что немного задержусь.

С этой мыслью я скользнул рукой в карман пиджака – именно там обычно держал свой рабочий телефон – и обнаружил лишь пустоту. Твою мать! Видимо, забыл дома. Придётся возвращаться, потому что без этого телефона я как без рук.

– Извините, пожалуйста, можем развернуться? – спросил я водителя, и голос прозвучал раздражённо, будто это он был виноват в моей рассеянности. – Забыл дома кое-что важное.

Водитель молча зыркнул на меня с ответным недовольством в зеркало заднего вида, но все же включил поворотник. Понадобилось чёртовых двадцать минут, чтобы снова оказаться дома.

Я шагнул в прихожую и услышал, что из ванной доносится шум воды – Алина принимала душ. Я скинул обувь, намереваясь пройти в спальню, где, вероятнее всего, и оставил рабочий телефон, но услышал резкий, раздражающий звук…

С таким звуком Алине обычно приходили сообщения, что меня ужасно раздражало. Я миллион раз просил перевести уведомления на беззвучный режим, но она только смеялась и говорила, что привыкла к этому звуку и иначе уже не может.

Я машинально повернул голову и увидел её телефон на тумбе совсем рядом – он лежал не заблокированным, хотя обычно она за этим следила. Глаз успел зацепить пришедшее сообщение…

«Зай, ну что там, вы едете на Мальдивы?? Он не спросил, можно ли тебе на солнце после твоей типа болезни?»

Я замер, забыв, как дышать. Взгляд буквально прилип к одному слову – «типа».

Что это значит – «типа»? Так не пишут о серьёзном заболевании. Так пишут о том, чего, может, и не было вовсе.

Сердце застучало где-то в горле – тяжело, гулко, будто пытаясь выбраться наружу. Я взял телефон в руки и кликнул на пришедшее сообщение. Открылась переписка с лучшей подругой Алины – Светой.

Я пробежался по ней глазами, начал нервно листать вверх, всё выше, глубже в историю – и с каждой строчкой по телу расползался такой холод, будто кто-то по капле вливал в мои жилы лёд.

«Как самочувствие, когда результаты биопсии?» – писала Светка.

«Нормально все. Оказалось – просто кисты. Но я капец, как испугалась», – отвечала ей Алина.

«Ну, слава Богу, что не рак! Паше рассказала?».

«Пока нет. Хотела, но… подумала – зачем? Он так надо мной трясётся, даже смешно иногда! Обещал, что поможет с лечением, даст денег, сколько нужно…»

Этим сообщениям было два года.

Буквы плыли перед глазами, расползались, но снова упрямо собирались в те же самые слова, как бы мне ни хотелось убедить себя, что все это мне лишь мерещится.

Я вспомнил тот день, два года назад, когда она рыдала у меня на плече, зажимая рукой грудь, и шептала сквозь слезы «Павлик, я умираю. У меня рак… Господи, за что мне это?!».

Я чётко помнил ту дату – пятое августа.

В переписке с подругой Алина писала, что все обошлось и это было неделей позже.

Она мне солгала. Тогда ещё ничего не было точно известно, но она в истерике уверяла меня, что умирает.

Нарочно ли?..

Я никак не мог отвести глаз от экрана, хотя строчки буквально жгли глаза. Каждое слово впивалось в грудь, как маленький острый гвоздь, а я стоял посреди прихожей, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Вспомнилось, что Алина никогда передо мной не обнажалась. Что наш интим всегда происходил в глухой темноте и она запрещала мне хоть пальцем касаться своей груди…

Я думал – дело в болезни, стеснении из-за шрама после операции и никогда не давил, ни на чем не настаивал. Но оказалось…

Она никогда не была больна той болезнью, из-за которой я так испугался, что потеряю ее. Зато она брала у меня деньги на дорогостоящее лечение и я давал – бесконечно, практически не задавая вопросов. Я поддерживал ее, говорил, что все будет хорошо, обещал, что она поправится и тогда мы вместе увидим весь мир, как она о том мечтала…

Я и в самом деле трясся над ней, угождая и исполняя любой каприз…

Господи! Да я же семью свою бросил, растоптал семнадцать лет жизни, разбил жене и детям сердца своим холодным предательством, и посвятил два года жизни женщине, которая мне расчетливо врала!

И ради чего она все это устроила? Ради денег? Ради того, чтобы жить за чужой счёт?

– Павлик?

Дверь ванной распахнулась резко и неожиданно. Алина стояла в проёме, мокрые волосы облепили плечи, полотенце обёрнуто вокруг тела. Увидев меня с телефоном в руке, она замерла, будто наткнулась на стену. Лицо стало белым за долю секунды, губы приоткрылись, но ни звука наружу не вышло.

Она, похоже, сразу догадалась, что я увидел то, чего видеть был совсем не должен.

– Что это, Алина? – мой голос прозвучал хрипло, когда я повернул к ней экран с перепиской. – Объясни мне, если сможешь. Ради чего вся эта грязная ложь?

Она посмотрела на телефон в моих руках, потом на моё лицо, и я буквально видел, как в её глазах мечутся десятки вариантов оправдания – и ни один, видимо, не казался достаточно убедительным, чтобы проговорить его вслух.

Да слов, которыми она могла бы оправдаться, честно говоря, и не существовало вовсе.

– Павлик, я… – начала она было говорить и осеклась.

– Я жду, – бросил сухо, и внутри у меня натянулась какая-то последняя струна, готовая порваться от любого её слова.

Она сползла на пол прямо там, у порога ванной, словно ноги перестали её держать. Жалобно всхлипнула…

– Павлик, я тебе не врала! У меня и в самом деле что-то нашли, было подозрение на самое худшее, – заговорила она сквозь слёзы. – Ты не представляешь, в какой я тогда была панике, я сама тогда верила, что умираю! Я не специально тебя обманула…

– А потом? – я стоял неподвижно, и запах её тела после душа – тёплый, влажный, домашний, вдруг стал мне безумно противен. – Что мешало сказать правду потом?

– Именно то, что я боялась – ты решишь, что я тебе нарочно наврала! – она подняла на меня заплаканные глаза, и я отчётливо увидел в них страх.

Страх человека, который понял, что игра окончена.

– Ну да. Только этот страх совсем не мешал тебе брать у меня деньги на так называемое лечение. И совесть не мешала тебе спокойно спать по ночам, зная, что из-за твоей лжи я разрушил свою семью…

– Но ты все равно уже ушёл от жены, Павлик! – выкрикнула она отчаянно. – Ты ушёл добровольно, сам! Ты сказал, что любишь меня, что боишься меня потерять! Хотя я все равно боялась…

– Боялась чего? – процедил я сквозь зубы.

– Что ты вернёшься к ней, если узнаешь, что я не умираю!

Она кое-как неловко поднялась на ноги, потянулась ко мне, но я отступил на шаг, и она замерла с протянутыми руками в воздухе – жалкая, растерянная.

– У меня ничего своего нет, Павлик! – снова заговорила она. – Эта квартира – не моя, она перешла по завещанию брату Вадика, а мне просто разрешили тут пожить – из милости! Я никогда не работала, у меня нет никакого опыта, никаких сбережений! Пойми, я просто не умею быть одна, жить одна… Ты мне и в самом деле был очень нужен!

– И поэтому ты решила привязать меня к себе своей несуществующей болезнью, – закончил я за неё, не скрывая презрения. – Решила разбогатеть за мой счёт. И все это – конечно, от большой любви.

Она разрыдалась в голос, закрыла лицо руками, и плечи её задрожали крупно, безостановочно.

Она снова давила на жалость, ведь однажды у неё этот номер отлично прошёл. Я был таким идиотом, что верил всему, что она говорила. Хотел верить, ведь думал, что наконец обрёл любовь всей своей жизни…

Свой идеал. Только под красивой, такой до боли знакомой оболочкой оказалось гнилое до тошноты нутро.

Я молчал, чувствуя, как внутри клокочет что-то тяжёлое, удушающее, чему не было названия – не ярость, не боль, а какая-то густая смесь отвращения и разочарования, от которой хотелось бежать прочь, чтобы не задохнуться в этих стенах.

– Деньги, – сказал я отрывисто. – Те, что я тебе отправлял на лечение. Где они?

Она вздрогнула.

– Павлик, я…

– Где они, Алина?

– На счету, – прошептала она, опустив голову. – Я их не тратила. Копила.

– На что копила?

Она подняла на меня глаза, полные слёз и какой-то безумной, детской надежды, что если объяснить правильно – я пойму, прощу.

– На квартиру, любимый. На нашу с тобой квартиру. Я правда думала о нас, а не только о себе, я хотела, чтобы у нас было своё жильё, свой дом, чтобы…

Я не дослушал – из меня вырвался смех. Дикий, горький смех, что обжёг горло так сильно, будто я проглотил тлеющий уголь.

Она и в этом врала – я уже не сомневался.

А Алина бросилась ко мне, обхватила руками мою шею, прижалась всем мокрым, дрожащим телом. Полотенце окончательно упало на пол, но ни ей, ни мне уже не было до этого дела.

– Я люблю тебя, Паша! Я правда тебя люблю, всю жизнь любила – я теперь это понимаю! Мы с Вадиком были на грани развода перед тем, как он погиб, но я не решалась сделать последний шаг, потому что боялась, что окажусь тебе ненужной, ведь у тебя уже была семья…

Я снова рассмеялся – резким, каркающим смехом. Но смеялся на сей раз над собой.

За эти ее слова пару лет тому назад я бы отдал полжизни. А сейчас они не вызывали ничего, кроме омерзения.

Потому что сейчас я знал этим словам цену.

Алина отчаянно продолжала ко мне жаться, гладила мою спину, а я просто стоял на месте – неподвижно и равнодушно. Руки висели вдоль тела – чужие, ватные, будто отключенные от остального тела. Я смотрел куда-то в пустоту и на меня накатили воспоминания…

Перед глазами встала Влада.

Я вспоминал о том, как она молчала, когда я разбивал её жизнь на осколки. О том, как она ни разу не унизилась, не позволила себе ни единой слезы при детях…

Сильная. По-настоящему сильная женщина, не привыкшая давить на жалость, выпрашивать любви как милостыни…

Я резко отвёл от себя прилипчивые руки Алины.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю