Текст книги "Та, кого я потерял (СИ)"
Автор книги: Лу Берри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)
Глава 5
Глава 5
Я звонила ему уже, наверно, в сотый раз.
Гудки, гудки, гудки – и снова тишина, глухая, беспощадная, разрывающая последние остатки моего самообладания.
– Ну возьми же трубку, – шептала я в пустоту, вглядываясь в экран телефона так, будто от одной моей воли зависело, отзовётся ли сын.
Часы показывали далеко за полночь, а Саши все не было. Не было и вестей от него – ни звонка, ни сообщения, лишь ледяное, беспросветное молчание.
Я металась по квартире, как раненая птица, не находя себе места. Мысли рисовали одну картину страшнее другой – а что, если он попал в беду? Если что-то случилось? Мой мальчик, мой мальчик, где ты?..
Коля давно уснул, свернувшись в комочек на своей кровати, словно хотел этой позой защититься от всего мира. А я всё сидела в прихожей, на низкой банкетке, вслушиваясь в каждый звук за дверью, в каждый шорох на лестнице.
И когда наконец щёлкнул замок, я, не помня себя, вскочила на ноги, ощущая, как они трясутся от нахлынувшего облегчения.
Саша стоял на пороге.
Хмурый. Разбитый. С каким-то потухшим, безжизненным взглядом, который у своего прежнего, жизнерадостного мальчика я не видела никогда.
Он молча и сосредоточенно стягивал обувь, даже не глядя в мою сторону, как будто меня тут вовсе не было.
– Ты почему не отвечал на звонки?! – вырвалось из меня обвинение помимо воли, смешавшись из облегчения и злости, страха и боли. – Где ты был, Саша?! Я чуть с ума не сошла!
Сын поднял на меня глаза – и в них не было ни капли вины, лишь горькая, взрослая усталость, которой не должно быть у пятнадцатилетнего парня.
– Хотел убедиться, – процедил он сквозь зубы, – что у меня больше нет отца.
Слова упали, как камни в стоячую воду – тяжело, беспощадно, разбивая остатки моего сердца в мелкую крошку.
Он прошёл мимо меня в комнату, а я, наконец, разглядела то, что раньше скрывала полутьма прихожей.
Кровь.
На костяшках его пальцев – алые, запёкшиеся пятна.
– Что ты сделал, Саша?! – выдохнула я в ужасе, чувствуя, как земля вновь уходит из-под ног, как это уже было несколько часов назад – там, на кухне, среди трёх кастрюль и запаха убежавшего супа.
Он остановился, но не обернулся.
– То же, что он сделал с тобой, – произнёс глухо и безучастно. – Ранил. Жаль, что так мало.
Я шагнула к нему, не думая, не рассуждая – просто обняла, крепко, изо всех сил, будто хотела вобрать его обратно в себя, спрятать, защитить от всего мира, который сегодня обрушился на нас обоих безо всякой жалости.
Саша замер в моих руках. Не отвечал на объятие, но и не отталкивал – просто стоял, будто окаменев, будто ему было всё равно на то, что происходит вокруг.
А потом вдруг резко вырвался.
– Справимся, мам, – бросил он коротко и, отвернувшись, натянул наушники, которые болтались у него на шее.
Я знала – этим жестом он отгораживался. Уходил в мир музыки, в котором хотел потеряться и раствориться. Спрятаться ото всех бед.
И я не имела права ему мешать.
Он лёг на диван, свернувшись в клубок, спиной ко мне, и я поняла – сегодня больше ничего у него не выпрошу. Ни слова, ни жеста, ни капли откровенности.
Больно было до онемения, до тупой, ноющей пустоты внутри. Но я заставила себя признать – нам всем сейчас просто нужно пережить эту ночь. Нужно просто выжить. А разговоры, объяснения, боль – все это подождёт до утра, до того момента, когда мы хоть немного придём в себя.
Я на негнущихся ногах пошла к себе в спальню.
И там меня подстерегала новая ловушка.
На тумбочке, рядом с кроватью, лежали Пашины часы. Забытые второпях, ведь он так хотел поскорее сбежать из этого дома, из семейной клетки к своей новой жизни, к своему новому счастью.
К своей настоящей любви.
А может, оставил их тут специально, ведь эти часы подарила ему я – на пятнадцатилетие совместной жизни.
Я взяла их в руки, и что-то внутри меня оборвалось окончательно.
Я отчаянным жестом смахнула часы на пол и шагнула к шкафу. Распахнув дверцу, убедилась – там, на плечиках, аккуратно, как он всегда любил, все ещё висели его рубашки. Свитера. Тот самый серый кардиган, который он любил надевать по выходным в холодное время года, устроившись с книжкой в кресле у окна.
Я не знала никого, кто в кардигане выглядел бы так же элегантно, как мой муж.
Мои губы дрогнули в беспомощной, горькой улыбке.
От одежды пахло его парфюмом – терпким, немного дымным, с нотами хвои и влажной земли, тем самым, что я дарила ему уже много лет, потому что он не воспринимал на себе никакой иной запах. И эти духи в моей памяти, в моей душе всегда были связаны именно с ним.
Этот аромат ударил меня сильнее, чем пощечина.
Он был живым напоминанием о том, что здесь, в этих стенах, ещё вчера жил муж. Отец. Человек, с которым я делила постель, завтраки, планы на будущее, мечты о даче и лете.
А сегодня остался лишь этот запах. И горечь воспоминаний длиной в семнадцать лет совместной жизни, которые он перечеркнул так легко.
Я не могла сдержаться.
Я взяла в руки одну из его рубашек – ту самую, синюю, в которой он был на дне рождения Коли месяц назад, – и прижала её к себе так, как обычно прижимают к себе живого человека. Как будто ткань могла заменить объятие, которого мне не суждено больше испытать.
Уткнулась лицом в мягкую, знакомую фактуру, вдыхая этот запах и – возможно, в последний раз – разрешила себе плакать.
По-настоящему. Без остатка. Без попытки держать лицо, без необходимости быть сильной для детей, для себя самой, для всего мира.
Слезы текли, не переставая, обжигая щеки, срываясь с подбородка, впитываясь в ткань его рубашки, которая теперь пахла не только им, но и моим горем.
Я плакала так, как не плакала, наверно, никогда в жизни – взахлеб, содрогаясь всем телом, обнимая пустую оболочку человека, которого больше не было рядом. Плакала о семнадцати годах, что мы прожили вместе. О детях, которых мы вырастили вдвоём. О мечтах, которые строили на двоих, а теперь они рассыпались, как карточный домик, от одного порыва предательского ветра.
Плакала о себе – о той женщине, которую бросили, растоптали, выкинули за ненужностью, будто старую, надоевшую вещь.
Сама не знала, сколько времени просидела так, обнимая эту рубашку, будто в ней ещё оставалась хоть капля жизни, хоть капля его тепла.
В какой-то момент слезы иссякли, оставив после себя лишь звенящую, оглушительную пустоту. И, видимо, именно в этой пустоте я и уснула, так и не выпустив из рук эту чёртову синюю рубашку. *** Я проснулась от какого-то шума.
Сквозь сон почудилось, будто кто-то ходит по комнате, открывает дверцы, что-то перекладывает.
Я разомкнула тяжёлые, опухшие от слез веки – и на миг мир вокруг показался прежним.
Обычным.
Родным.
Паша был в спальне.
Стоял у шкафа, спиной ко мне, в той же одежде, в которой уходил вчера. И на одно короткое, обманчивое мгновение мне показалось – ничего не случилось. Не было вчерашнего кошмара. Не было тех страшных слов на кухне, не было пропитанного отчаянием запаха его рубашки, не было слез, разъедающих душу.
Он просто вернулся домой. Как всегда. Как каждый вечер за эти семнадцать лет.
Сердце на секунду зажглось радостью – глупой, отчаянной, готовой поверить в любую ложь, лишь бы вернуть все на свои места.
Но он обернулся.
Обернулся, потому что почувствовал – я проснулась.
И этот взгляд, этот короткий, отстранённый взгляд разрушил хрупкую иллюзию быстрее, чем я успела в неё поверить.
– Я за вещами, – бросил он коротко, безучастно, будто говорил с совершенно посторонним для себя человеком.
Три слова – как три удара. Они оглушали, выбивали из лёгких весь кислород.
Потому что в них не было ни капли сожаления. Ни капли той боли, что раздирала меня саму на части.
Была лишь констатация факта.
Была лишь точка, поставленная в конце истории, которую я так наивно считала бесконечной.
Глава 6
Глава 6
Он собирался молча.
Методично складывал вещи в сумку – рубашки, брюки, тот самый серый кардиган, который я ещё вчера гладила пальцами, вдыхая его запах, будто пыталась удержать хоть каплю прошлого.
Я смотрела на это, и внутри что-то методично разрывалось на части – будто кто-то невидимый вгрызался в грудную клетку, выламывая ребра одно за другим.
Как он может? Как он может настолько легко, настолько буднично собирать свои вещи, будто уезжает в командировку, а не разрушает семью, которую мы строили семнадцать лет?
Мне до сих пор не верилось, что это происходит на самом деле. Что вот этот человек, стоящий сейчас у нашего общего шкафа – действительно тот самый Паша, с которым я засыпала и просыпалась рядом столько лет. Человек, с которым мы вместе сбегали со ступеней загса, держась за руки и счастливо смеясь. Который был рядом со мной на родах, оба раза. Который еще вчера казался мне надёжным, как скала.
А сегодня он выглядел как чужак. Незнакомец с лицом моего мужа.
Мне стало трудно дышать. Воздуха в комнате не хватало, будто из неё выкачали весь кислород.
Я метнулась к окну, распахнула его настежь, вдыхая утреннюю прохладу – но она забивала легкие, как вата, плотная и удушающая, не принося никакого облегчения.
Я не выдержала.
– Что ты сказал вчера Саше? – спросила я, поворачиваясь к нему, чувствуя, как голос дрожит от боли, которую я с трудом сдерживала внутри. – Что ты такое ему сказал, что он тебя ударил?
Паша даже не поднял на меня глаз, продолжая складывать вещи с тем же равнодушием, будто все происходящее его вовсе не касалось.
– Ничего, – произнёс он бесцветно.
Ничего.
Я горько, криво усмехнулась, и повторила за ним это слово, будто пробуя его на вкус…
– Ничего… Хорошее слово, чтобы обозначить то, что мы с детьми значили в твоей жизни, верно?
Он наконец вскинул на меня взгляд – раздраженный и злой.
– Только не разводи драму, – бросил резко, с той нескрываемой досадой, которая ранила больнее любого крика.
Но я уже не могла остановиться. Слова рвались наружу сами, как лава из проснувшегося вулкана, который слишком долго сдерживали.
– Я просто не понимаю, – выдохнула я, чувствуя, как дрожат руки. – Я до сих пор не могу поверить, что после того, как мы с тобой прожили вместе семнадцать лет, родили двоих детей, построили целую жизнь – квартиру, дачу, планы на будущее, ты в итоге уходишь к женщине, с которой не прожил ни одного дня. Которую по-настоящему даже не знаешь!
Паша зло стиснул челюсти, и на скулах у него заходили желваки.
– Я её люблю, – процедил он с тем беспощадным напором, от которого мне стало физически больно, будто он вбивал эти слова прямо мне в грудь, как гвозди. – И это значит гораздо больше, чем всё, что было между нами. Ты, конечно, можешь устроить тут истерику. Можешь обвинять меня во всех смертных грехах, можешь ненавидеть – это ничего не изменит. Мне с тобой было хорошо, Веснушка. Но я тебя не люблю. Никогда не любил.
Никогда не любил.
Эти три слова прошли сквозь меня, как раскалённый нож сквозь масло – легко, беспощадно, оставляя за собой выжженную, зияющую рану.
Семнадцать лет.
Он держал меня рядом семнадцать лет, зная, что никогда не любил. Он пользовался мной, чтобы заполнить свою пустоту, а теперь сделал пустой меня саму.
– Тогда зачем ты сломал мне жизнь? – выкрикнула я, чувствуя, как горечь заполняет каждую клетку моего тела, растекается внутри мучительной отравой. – Я потратила на тебя семнадцать лет! А могла быть счастлива с кем-то другим! С тем, кто действительно любил бы меня!
– Я всё делал для твоего счастья! – огрызнулся он, бросая на пол очередную вещь с такой яростью, будто хотел выплеснуть на неё всю накопившуюся злость. – Тебе не на что жаловаться! А теперь я хочу быть счастливым сам!
Быть счастливым сам.
Как будто мое счастье, а главное – счастье наших детей – это что-то незначительное, второстепенное, чем можно легко пожертвовать ради собственного благополучия.
Он спешно, уже не разбирая, побросал остальные вещи в сумку и вышел из спальни, оставляя меня наедине с обломками того, во что я верила все эти долгие годы с ним рядом.
За дверью стояли сыновья.
Саша и Коля. Оба бледные, напряжённые, с одинаковым выражением боли на лицах, которое я, наверное, теперь буду видеть в кошмарах до конца своей жизни.
Они всё слышали.
Каждое слово.
Паша кинул на них короткий, почти безучастный взгляд.
– Я вам позвоню, как будет время, – произнёс он таким тоном, будто говорил о какой-то деловой встрече, а не о собственных детях.
Коля резко выступил вперёд, и в его голосе прозвучала злость, какой я никогда ещё у него не слышала.
– Не трудись, – отрезал он с тем презрением, какого не должен испытывать сын к своему отцу, но какое Паша своими поступками полностью заслужил. – Раз мы тебе не нужны, то и ты нам не нужен. Иди, развлекайся со своей любовью. Но обратно потом не просись!
Паша на секунду замер. А потом бросил коротко:
– Не буду.
Не буду.
Даже не попытался оправдаться. Не попытался объяснить, успокоить, хотя бы на йоту смягчить эту рану, которую самолично вырезал в душе собственных сыновей.
Он прошёл мимо них с сумкой в руке, направляясь к прихожей. Я шла следом, чувствуя, как каждый шаг отдаётся глухой болью где-то в области сердца.
Пока он присел, чтобы надеть обувь, я стояла над ним, глядя сверху вниз – и вдруг ощутила странное, ледяное спокойствие. То самое спокойствие, что наступает после урагана, когда буря уже пронеслась, оставив после себя лишь выжженную землю.
– Я никогда тебя не прощу, – произнесла я холодно, отстранённо, слыша собственный голос будто со стороны. – Не за то, что ты всегда любил другую. Не за то, что к ней ушёл. А за то, что ты плюнул в душу нашим детям, которые тебя любили. Любили безусловно, безгранично, как только дети умеют любить своих родителей.
Он замер, зашнуровывая ботинок, но не поднял головы.
– Я не стану тебя держать, – продолжила я, чувствуя, как каждое слово выходит из меня с трудом, будто я буквально выдираю их из собственного горла. – Чужого мне не надо. Но с этого момента, как только ты выйдешь за порог – ты для нас больше не существуешь.
Тишина повисла в прихожей – густая, звенящая, невыносимая.
Он молча поднялся.
Молча взял сумку.
И, не говоря больше ни слова, не оборачиваясь, вышел за дверь – туда, где его ждала новая жизнь, новая любовь, новое счастье.
А я осталась стоять посреди прихожей, разрушенная до основания, с двумя мальчиками за спиной, которые теперь были моей единственной опорой в этом рухнувшем мире. И для кого я сама тоже осталась последним оплотом стабильности в их стремительно перевернувшейся жизни.
Дверь захлопнулась за Пашей с глухим стуком.
И этот звук прозвучал, как смертельный выстрел.
Глава 7
Глава 7
Два года спустя
На кухне царила предотъездная суета – повсюду стояли сумки и пакеты, а на столе дожидались те продукты, которые мы ещё не успели упаковать и уложить.
– Мам, а печенье точно взяли? – Коля деловито заглянул в один из пакетов, копаясь среди свёртков.
– Взяли, взяли, – я уложила последний контейнер с домашней выпечкой в сумку. – И твоё любимое, овсяное, которое для тебя вчера испекла, тоже положила.
Коля, за эти два года заметно вытянувшийся, но всё ещё сохранивший в улыбке что-то мальчишеское, довольно кивнул и потянулся за следующим пакетом.
– А я хочу на речку сходить, – Саша оторвался от рюкзака, куда старательно запихивал продукты и посмотрел мечтательно в окно.
Он ощутимо повзрослел за прошедшее время – широкие плечи, уверенный, спокойный взгляд человека, который слишком рано узнал, что такое настоящая боль, и оттого стал сильнее.
– Может, возьмём удочки попытать счастья? – предложил следом. – Дядя Витя говорил, там сейчас карась хорошо клюёт.
– Можно, – кивнула я, улыбнувшись, и принялась закрывать сумку-холодильник. – Только сначала надо поливом заняться. Жара в последние дни стоит такая, что я опасаюсь, как бы мои помидоры не погибли.
– Договорились, – хором отозвались мальчишки, переглянувшись с той заговорщической улыбкой, которая всегда возникала между ними, когда речь шла о совместных планах.
– А ещё я костёр вечером хочу развести, – добавил Коля. – Мне безумно понравились жареные маршмеллоу, которые мы в прошлый раз делали. Мы же их положили?
– Положили, – кивнула я и, усмехнувшись, добавила:
– Но дрова для костра таскаете сами.
– Договорились! – снова откликнулись сыновья в один голос, и от этого дружного, весёлого хора у меня внутри что-то потеплело.
Скорей бы уже оказаться там, за городом!
Дача после развода осталась нам с детьми. Как, впрочем, и квартира.
Паша не явился ни на одно судебное заседание, все вопросы решая через адвоката – холодного, безучастного мужчину в дорогом костюме, который произносил юридические формулировки с таким видом, будто речь шла не о разрушенной семье, а об обычной сделке. Впрочем, так оно, наверное, и было – для Паши.
Я не возражала.
Мне было легче не соприкасаться с прошлым, легче не видеть его лица, не слышать его голоса, не вспоминать те слова, что он бросил мне в день нашего расставания.
"Я никогда тебя не любил".
Эти пять слов до сих пор иногда всплывали в моей памяти глубокой ночью, когда сон не шёл, а старые раны напоминали о себе фантомной болью.
Но я училась жить без него – час за часом, день за днем, месяц за месяцем. Так, как люди после тяжёлой травмы учатся заново ходить и держать в руках ложку – медленно, преодолевая боль, спотыкаясь, падая, но снова поднимаясь.
И я выстояла.
Постепенно жизнь становилась проще. Понятнее. Стабильнее.
Полтора года назад я решилась получить права – маленький, но важный шаг к самостоятельности, о которой прежде даже не задумывалась, привыкнув, что за руль всегда садится муж. А ещё через полгода мне предложили должность руководителя отдела аналитики в компании, где я работала – то, о чём в прежней жизни я даже не мечтала, слишком занятая бытом, детьми, готовкой ужинов для человека, который, как оказалось, ничего из этого не ценил.
Паша не появлялся в нашей жизни все эти два года. Ни разу.
Но алименты платил исправно, каждый месяц, будто выполнял некую техническую обязанность, не более значимую, чем оплата коммунальных счетов.
Я понимала – так ему было легче. Откупиться, отгородиться суммой денег от чувства вины, которое, возможно, все же грызло его где-то на периферии сознания. Легче, чем звонить, приезжать, участвовать в жизни сыновей, которые с каждым месяцем всё реже вспоминали о его существовании.
Они вообще перестали о нём говорить.
Его больше не было – ни в разговорах, ни в шутках, ни в упоминаниях о прошлом, будто дети вычеркнули его из памяти, как что-то ненужное, отмершее, лишённое всякого значения.
– Мам, ты чего застыла? – окликнул меня Саша, подхватывая последнюю сумку. – Всё собрали, можем выдвигаться.
– Да, иду, – я тряхнула головой, отгоняя невесёлые мысли, и подхватила пакет с продуктами.
Мы спустились во двор, загруженные сумками, и погрузили все в машину – мою скромную, но такую любимую машину, символ моей новой, самостоятельной жизни.
Я села за руль, мальчишки устроились сзади, продолжая беззаботно переговариваться о планах на выходные.
– Мам, включи радио! – попросил Коля.
Я щёлкнула кнопкой, и салон заполнила знакомая, летняя мелодия. Мальчишки тут же начали подпевать, немного фальшивя, но с таким искренним удовольствием, что у меня защемило сердце от нежности.
Я посмотрела в зеркало заднего вида на своих сыновей – таких довольных, абсолютно беззаботных в этот момент, забывших обо всех тревогах – и подумала о том, что все ещё способна быть счастливой.
Вот в такие моменты, как этот.
Дорога до дачи заняла чуть менее часа. Я открыла ворота, привычно заехала на участок, и мальчишки тут же принялись разгружать багажник, весело перебрасываясь шутками.
А я направилась к дому.
И вдруг сердце моё споткнулось, будто на ровном месте налетело на невидимую преграду.
На качелях, под старой раскидистой яблоней, сидел Паша.
Эти качели он когда-то собирал сам – летними вечерами, с закатанными рукавами, чертыхаясь на неподатливые болты, а я приносила ему холодный чай и смеялась над его усердием. Помню, как оба сына крутились рядом, наперебой предлагая свою помощь – Саша важно держал коробку с шурупами, а Коля деловито подавал отцу инструменты, каждый раз уточняя, зачем нужен именно этот, и явно наслаждаясь ролью незаменимого помощника.
На один короткий, предательский миг меня словно отбросило в прошлое – в те годы, когда я ещё верила, что мы все – навсегда.
Заметив меня, Паша поднялся на ноги.
– Тут краска облупилась, – произнёс он негромко, касаясь рукой металлического каркаса качелей, будто это было самым важным, что стоило сказать в данный момент. – Но это можно исправить.
Я растерянно моргнула.
Всё происходящее казалось абсурдом – диким, невозможным, будто вырванным из какой-то другой, чужой жизни.
– Что ты тут делаешь? – спросила я коротко и сухо, стараясь удержать голос в тех же ледяных рамках, в которых держала собственную душу последние два года, когда речь заходила о бывшем муже.
– Пришёл с тобой поговорить, – ответил он просто.
Я усмехнулась.
– Надо же, – проговорила едко, чувствуя, как внутри поднимается волна давно, казалось бы, погребённой обиды. – Через два года молчания у тебя вдруг нашёлся повод для разговора? Долго же ты созревал.
Он сделал шаг ко мне – медленно, осторожно, будто боялся, что я развернусь и уйду. И в его глазах в этот миг промелькнуло нечто, отчаянно похожее на тоску. На то самое чувство, с которым обычно смотрят на человека, по которому по-настоящему скучали.
– Повод весьма серьёзный, – произнёс он, выдержав небольшую паузу, в течение которой не отводил от меня глаз, словно желая проникнуть в мою голову, мои мысли прежде, чем продолжить.
Я вопросительно выгнула бровь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, отбивая тревожный, сбивчивый ритм.
– Я хочу начать всё сначала, Веснушка, – сказал наконец.
И эти пять слов тучей повисли в жарком августовском воздухе.




























