Текст книги "Пир Джона Сатурналла"

Автор книги: Лоуренс Норфолк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Вожделенное прибавление… Так это же я, догадалась Лукреция, это же маменька обо мне писала. Широко раскрытыми глазами она пожирала строки, в которых ее мать изливала свою радость, что во чреве у нее растет дитя. У Лукреции тоже стеснилось в груди от нахлынувших чувств, и она задалась вопросом, уж не возродилась ли в ней чудесным образом радость давно покойной матери? Наконец она дошла до последних строк.

Пусть ликует весь Бакленд, милорд, ибо грядет мое величайшее счастье. Долина вновь обретет надежную защиту. Посланная нам благодать отведет прочь мертвую длань стародавней клятвы. Да будет древний завет заменен моим! У Вас будет сын, Уильям. Сердце подсказывает мне. У Вас будет сын.

Слова поплыли перед глазами Лукреции. Письмо выскользнуло из рук и упало на пол.

– Пир святого Иосифа? – переспросил Питер Перз. – Никогда о таком не слыхал.

– А тебе и не положено, – грубовато ответил мистер Банс с другого конца стола. – Если сэр Уильям одиннадцать лет кряду не принимает ни единой души, а потом в один прекрасный день просыпается и решает иначе, не нашего ума дело обсуждать волю хозяина. И если он выбирает Гектора Кэллока, которого ненавидит, как самого Сатану, и приглашает его на день святого, о котором я сроду не слыхал, не черни вроде нас задаваться вопросами зачем да почему.

По приказу мастера Джослина несколько слуг отправились к воротам и отодрали доски, которыми те были заколочены. По дому мгновенно разлетелись слухи. Граф приезжает с епископом Каррборо. Нет, с королевским советником. Нет, с самим королем.

С кухонь теперь доносился шум иного рода, похожий на постепенно нарастающий грохот далекой тяжелогруженой подводы. В хозяйственном дворе громоздились кучи мешков и корзин. Шлепая взад-вперед по залитому грязной жижей полу судомойни, Джон слышал глухой стук бочек, перекатываемых по булыжнику, и звон ключей Генри Пейлвика. За четыре дня до праздника святого Иосифа Альф заявил, откидывая со лба рыжие волосы:

– Мое мнение такое, что никто приезжать не собирается. Просто мистеру Паунси взбрело на ум помытарить нас хорошенько.

– Может, никакого графа Форэма и в помине не существует? – предположил Питер Перз.

– О, граф Форэм существует, не сомневайтесь.

В дверях подсобной, привалившись плечом к косяку, стоял сальноволосый мужчина в замызганном горчичном жакете.

– Он здесь, – продолжал незнакомец. – Сэр Гектор, леди Каролина и их возлюбленный сын Пирс. Ну и челядь, разумеется.

– Какая челядь? – спросил Альф, озираясь по сторонам.

Потрепанного вида мужчина взял табурет, уселся в углу у входа и оскалил в ухмылке кривые желтые зубы.

– Пандар Крокетт, к вашим услугам. Повар его светлости. А под челядью я разумею себя самого, горничную да пару-другую малых, которых отскребли от пола в захудалой гостинице и пинками прогнали через ливрейную комнату сэра Гектора. Теперь они зовутся лакеями.

* * *

В кухни вносили говяжьи и свиные полоти, уложенные на шесты. По широкому коридору таскали взад-вперед подносы с хлебами. Печи Вэниана пыхали жаром. Из погребов выкатывались огромные дубовые бочки, во дворе росла куча дров, подвозимых телега за телегой. Только Филип и Джон в судомойне оставались в стороне от общей суеты, занимаясь привычной работой под недреманным оком мистера Стоуна. Джон чистил водосток в полу, Филип выскребал лохани. Уступкой судомойни по отношению к гостям сэра Уильяма стал мешок чистого песка. Утром в день пира, когда поварята собрались на завтрак в подсобной, из главной кухни исходила странная тишина. Потом поварешка Сковелла гулко ударила по котлу.

– По местам!

– Ну все, началось, – вздохнул Альф.

Джон увидел, как Колин и Льюк подвязывают кожаный полог, отодвинутый в сторону, и распахивают двойные двери. В подсобную ворвался оглушительный кухонный шум: треск огня, лязг сковород, звон котелков, глухой стрекот ножей по разделочным доскам. Повара орали приказы поварятам, которые носились взад-вперед как оглашенные, уворачиваясь друг от друга, и мельтешили перед пышущим жаром очагом, где кипели огромные чаны воды и скрипело гигантское вертельное устройство.

– По крайней мере, нам не надо в этот ад кромешный, – без особой радости заметил Филип, вставая из-за стола.

– Да уж, слава богу, – вяло согласился Джон.

– Бога благодаришь? – осклабился Коук, сидящий напротив. – Уже забыл свою мамашу?

После первой стычки старший поваренок соблюдал осторожную дистанцию, но сейчас по бокам от него сидели Барлоу и Стаббс, и он чувствовал себя в безопасности. Барлоу гадко захихикал, Джон двинулся было к ним, но тут с дальнего конца помещения донесся взрослый голос:

– Эй-эй-эй! – Пандар Крокетт оторвал голову от стены. – Какой толк махать кулаками, делать друг из друга отбивную? Нужно беречь силы. – Он снова прислонился головой к деревянной панели. – Берите пример с меня.

Коук гордой поступью вышел вон. Пандар обнажил в ухмылке желтые зубы.

– От кого хочешь отделаться, те никуда не деваются, – сказал мужчина Джону, когда они с Филипом побрели к судомойне. – Уходят те, кто тебе дорог.

В дверях судомойни мальчиков поджидал мистер Стоун со скребками в руке. Но когда Джон потянулся за одним из них, верзила покачал головой:

– Вы сегодня не скоблите.

– Стоим у лоханей? – спросил Филип.

Мистер Стоун опять покачал головой.

– Чистим песком? – спросил Джон.

– И не это.

На лице мистера Стоуна мелькнула слабая улыбка. Он указал в сторону соседнего помещения, где шум теперь превратился в густой низкий гул, похожий на утробное ворчание громадного зверя, пробуждающегося после долгой спячки.

– Спросите мастера Сковелла, – сказал судомой. – Теперь вы работаете в кухне.

Из книги Джона Сатурналла:

О Пире по случаю Дня святого Иосифа

Каплун готов к столу, когда дым начинается колыхаться, что тряпка на ветру. Фазаны, гуси и утки должны подождать, покуда истекающий из них сок не станет прозрачным. Поросенок пригоден к употреблению, когда у него глаза вылезают из глазниц. Но вопрос, когда поваренок готов к работе в кухне, надлежит обратить к более сведущим мастерам, нежели я.

Пир на День святого Иосифа весьма своеобычен, однако именно в этот праздник состоялся мой выход на сцену, где кухонная музыка приветствовала меня рокотом огня и плеском вина, скрипом вертельного устройства и стрекотом ножей, шумным дыханием мехов и треском костей.

Пир есть мелодия из многих голосов, узнал я в тот вечер. Исполняющие ее музыканты скребут и стучат, бренчат и грохочут в своем полуподвале. А выше восседает жизнерадостный хор, хористы которого славят друг друга бульканьем вина и хрустом челюстей, перемалывающих фарши, покуда на стол не подают сладости, пустые подносы не уносят вниз и от последних кулинарных творений не остаются одни лишь крошки.

Застольная братия будет есть, пока на доброй земле не иссякнут фрукты, и будет пить, пока не высохнут океаны. Но только когда протрубит последняя труба, труженики внизу сделают передышку и утолят свою жажду – все до единого, от главного повара до мальчишки, который впервые вступает в кухню, с горящими глазами и трепещущими ноздрями, думая о святом Иосифе и его серебряных сосудах, но получая взамен лишь рукоять вертельного устройства. Ибо сколь бы роскошными ни воображали мы наши Пиры и как бы ни уповали на утоление наших желаний, подлинные наши нужды и потребности останутся неудовлетворенными…

* * *

Лукреция не ожидала, что подкатит золотая карета, запряженная шестерней белоснежных лошадей. Но все же надеялась увидеть упряжную пару поприличнее, чем коренастый пони и тощий чалый мерин, появившиеся между привратными башнями. Ну и, пожалуй, экипаж побогаче, нежели ветхий рыдван, загрохотавший по подъездной аллее, и лакеев понаряднее, чем неряшливые парни в засаленных голубых ливреях, припустившие бегом, когда повозка набрала скорость. Девочка стояла на парадном крыльце рядом с безмолвным отцом, лицо ее зудело под толстым слоем пудры. Первоначальная «вольная» прическа, сделанная по ее требованию, повергла в несказанный ужас миссис Поул, которая тотчас подступила к ней с гребнями и заколками, чтобы туго зачесать назад распущенные локоны и завить челку. Теперь перед глазами у нее болтались дурацкие кудряшки, а волосы под капором болезненно стягивали кожу головы, как если бы чья-то незримая рука пыталась выдрать их с корнем. Сквозь подрагивающую завесу буклей она смотрела, как рыдван поворачивает налево, потом направо, виляя хвостом из лакеев. Кто-то из слуг позади Лукреции сдавленно хихикнул.

– Всем встать смирно! – громко скомандовал мистер Фэншоу домашней челяди. – Для приветствия графа Форэма. И Артуа!

Скрежеща колесами, странный экипаж Кэллоков остановился. Еле переводящий дух лакей, забрызганный грязью, занял место у дверцы.

– Граф… – объявил он, судорожно хватая ртом воздух. – И леди… Форэм… И Артуа…

Дверца открылась, и из рыдвана вылез дюжий прыщеватый мужчина в темно-коричневом дорожном плаще. Свирепо взглянув на кучера, он протянул руку кому-то в экипаже, и оттуда выступила высокая женщина в изящной широкополой шляпе, наполовину скрывавшей бледное напудренное лицо. Леди Каролина приветственно подняла вялую руку в перчатке, а сэр Гектор и сэр Уильям церемонно раскланялись.

– Одиннадцать лет, кузен Уильям!

– Истинно так, кузен Гектор.

Но Лукреция не сводила глаз с отрока, следовавшего за графом и леди Форэм. Пирс Кэллок выглядел двумя-тремя годами старше ее и был скорее долговязым, нежели высоким. Он медленно поднимался по ступеням, одетый в малиновый камзол, явно ему тесноватый, и такого же цвета бриджи. Узкое лицо с высоким лбом обрамляли жидкие белесые пряди.

– Подойди, сын! – велел граф. – Отрекомендуйся.

– Лорд Пирс Кэллок. – Рот у мальчика слегка подергивался. – К вашим услугам.

– Леди Лукреция Фримантл, – ответила Лукреция.

Длинная бледная физиономия юного Кэллока отдаленно смахивала на белую редиску. Но когда он низко поклонился и предложил ей руку, Лукреция прогнала прочь неуместную мысль.

Днем граф общался с сэром Уильямом и мистером Паунси за закрытыми дверями. Леди Форэм оставалась в своей комнате. Их сын проводил время с учителем, которого Лукреция, выглянув из окна, поначалу приняла за одного из лакеев. Наставник исполнял свои обязанности в ходе прогулки по лужайкам, читая вслух из черного томика. Во время ужина в летней гостиной Пирс Кэллок сидел прямо напротив нее и хранил угрюмое молчание, наводившее на мысль о рыцарях, теряющих дар речи при виде своих прекрасных дам. Кэллоки были почти такими же бедными, как пастухи, знала Лукреция, хотя и состояли в дальнем родстве с ее отцом. Затяжные паузы за столом нарушались лишь строгими замечаниями сэра Гектора: «Сядь прямо, сын!» или «Не вытирай рот рукавом!» Девочка бросала на Пирса сочувственные взгляды, отчего у него подергивался рот.

Письмо матери она засунула обратно в книгу и постаралась выбросить из головы всякие мысли о нем. Пирс поведет ее к пиршественному столу, тогда и развяжется его робкий язык. Лежа в постели ночью, Лукреция плотно заворачивалась в простыни и воображала, будто на ней наряд из ягнячьей шерсти и украшенный миртовой листвой плащ. Обхватывала руками талию и представляла мягкий пояс из плюща.

В вечер торжественного ужина отец Лукреции взял руку леди Каролины и молча прошествовал с ней между рядами слуг к столу на возвышении. Гектор Кэллок за неимением других дам проследовал за ними вместе с миссис Поул. Пирс Кэллок протянул руку девочке:

– Леди Лукреция.

Пальцы у него были холодные. Это потому, что в Большом зале свежо, подумала она. Слуги почтительно замерли под высокими сводами, а Джемма, стоявшая между Мэг и Джинни, широко улыбалась, пока Пирс вел Лукрецию к ее месту. На столе теснились незнакомые серебряные тарелки и чаши, плотные матерчатые салфетки, богато украшенные часы и солонка в виде корабля с надутыми парусами. На дальней стене висел фамильный гобелен Фримантлов, извлеченный из пыльного чулана. Подведя Лукрецию к предназначенному для нее стулу, Пирс Кэллок без единого слова отпустил ее руку. Все еще робеет в столь роскошном окружении, решила девочка. Как робел бы пастух, сошедший с гор. Усевшись, мальчик окунул руки в чашу для омовения и вытер их о бархатные бриджи.

Он неискушен в светских тонкостях, размышляла Лукреция. Учтивым манерам он обучался на лоне природы. Когда отец Япп встал, чтобы прочитать благодарственную молитву, Пирс принялся жевать язык. Леди Каролина, сидевшая напротив, слабо улыбнулась. Она впала в немилость при дворе, говорила Джемма. Один из лакеев сэра Гектора сообщил об этом одной из прачек. Водянисто-голубые глаза женщины рассеянно скользнули по лицам сидящих за столом.

Слуги внизу тихонько переговаривались между собой. В арочном проеме, расположенном в другом конце залы, между питейной кладовой и буфетной, появился мистер Квиллер, за ним следовали четверо подавальщиков, сгибающихся под тяжестью огромного серебряного чана. От дымящегося сосуда поднимался дурманный аромат вина. Слуги наполняли и разносили кубки. Сэр Гектор провозгласил тост за короля, потом за сэра Уильяма, потом за святого Иосифа, а потом поднял свой кубок, требуя налить еще.

– Превосходный напиток! – воскликнул он. – Прикажу своему повару варить такой, если этот шельмец потрудится узнать рецепт…

Мистер Паунси подался вперед:

– Это древний гиппокрас, сэр Гектор. – Он указал на гобелен. – По преданию, первый владелец Бакленда нагрел свое священное вино на костре, найденном здесь среди дикого леса. А когда обнаружил, что вино волшебным образом сдобрилось пряностями, он построил на месте чародейного костра башню. Теперь в ней, высоко над долиной, находится его гробница…

– Первый владелец, говорите? – В тоне сэра Гектора появились раздраженные нотки.

Лукреция заметила, как леди Каролина метнула встревоженный взгляд на супруга. Мистер Паунси заметно смешался. Сэр Гектор наставил на него палец:

– Любое старое предание можно рассказать на иной лад, господин стюард. У нас, Кэллоков, есть своя легенда…

Но прежде чем он успел приступить к повествованию, заговорил отец Лукреции:

– Мы, Фримантлы, слышали эту легенду.

Мужчина в черном поднялся со стула. Его хрипловатый голос звучал не громко и не резко, но гнев прогремел в нем с такой силой, словно сэр Уильям проорал слова с церковной колокольни. Все разговоры за столом стихли, слуги испуганно попятились. Лорд Бакленд пригвоздил сэра Гектора ледяным взглядом. В наступившей тишине Лукреция смотрела на каменное лицо отца, которому столь часто выказывала непокорство, и дивилась собственной смелости. У сэра Гектора подрагивала челюсть, обычно красная физиономия стала багровой, точно в глотку ему забили грушу, перекрывшую дыхание.

– Мы все дорожим своими родовыми преданиями, – произнес сэр Уильям. – Но теперь наши предания могут объединиться.

Под его пристальным взглядом сэр Гектор с усилием кивнул и выдавил из себя:

– Конечно, сэр Уильям.

Отец Лукреции еще несколько мгновений неподвижно смотрел на него, потом тоже кивнул. Волна облегчения прокатилась по всему столу, когда мужчина в черном дал слугам знак налить еще вина. Сэр Гектор благодарно кивнул, беря вновь наполненный кубок.

– Выпьем же за наш союз! – возгласил сэр Уильям. – Воздадим должное гиппокрасу.

Пирсу и Лукреции подали того же напитка, но разбавленного водой. Девочка осторожно отпила глоток. Влюбленные пастухи, вспомнила она, опьянялись самой любовью. Тем не менее она ощутила, как в желудке разливается приятное тепло. Лукреция разглядывала Пирса поверх кубка. А волосы у него даже немного отливают блеском, решила она. И подбородок, скрытый в тени, не такой уж безвольный. Мальчик быстро осушил кубок и знаком велел налить еще. Потом опять раздался зычный голос Гектора Кэллока, перекрывающий приглушенную болтовню слуг:

– Эта де Бурбон будет почище Бекингэма, известного королевского любимца. – Однако теперь в его тоне угадывались неуверенные нотки. Граф осторожно покосился на сэра Уильяма. – Она рядом, когда король просыпается. Рядом, когда он почивает. Рядом, когда его величество совершает прогулки и когда садится за стол. Не сомневаюсь, когда он справляет малую нужду, она стоит рядом и держит. Да уж, эта особа взяла его в оборот.

На лице миссис Поул изобразилось сильнейшее смятение, но сэр Гектор лишь подергал себя за толстую красную мочку уха. Лукреция послала улыбку Пирсу, но того, похоже, гораздо больше занимало вино: он единым духом выпил кубок до дна и опять махнул рукой ближайшему слуге. Лукреция почувствовала колику в желудке. Не обычную тупую боль, а острую резь. Винные ароматы струились ввысь от серебряного чана, вились и клубились вокруг затененных стропил. Она отпила еще глоточек.

– У королей свои страсти, как у Бога свои причины, – продолжал сэр Гектор, обращаясь к сэру Уильяму. – Нам не изменить ни первые, ни вторые. Если бы наш король женился на турчанке, я бы ничего не имел против. Но католичка… Епископы ей не доверяют. Лорды тоже. В зале заседаний палаты общин слышны мессы, распеваемые в Уайтхолле…

Потрясенная Лукреция осознала, что под «католичкой» и «де Бурбон» сэр Гектор подразумевал королеву. Она вытянула шею и вся обратилась в слух, но тут леди Каролина что-то прошептала на ухо своему сыну, и Пирс подался вперед.

– Леди Лукреция, – проговорил он, странно растягивая слова, – позвольте высказать вам восхищение вашим столом.

Лукреция недоуменно воззрилась на него:

– Моим столом, лорд Пирс?

– Да, вашим столом. – Юный Кэллок повел рукой, указывая на серебряную посуду; леди Каролина шепнула еще что-то. – И вами, – добавил он.

Речь у него была не столько протяжная, сколько невнятная. Наверное, он всегда так говорит, подумала Лукреция. Внезапно она почувствовала, как из согретого вином желудка с бульканьем всплывает пузырь веселья. Девочка еще раз оценивающе взглянула на скошенный подбородок и высокий выпуклый лоб Пирса. На длинный нос и близко посаженные глаза. Ну ни дать ни взять белая редиска, опять подумала она и на сей раз прогнать неуместную мысль не сумела. Она прыснула со смеха, и юноша нахмурился.

– Прошу прощения, лорд Пирс, – сдавленно проговорила Лукреция. – Я поперхнулась. Ничего страшного, сейчас пройдет. – И снова прыснула.

– Вы смеетесь надо мной? – Голос Пирса звучал хрипло.

Он сузил глаза и медленно повел мутноватым взором по сторонам. Леди Каролина отставила винный кубок подальше от сына.

– Я над собой смеюсь, – задыхаясь от безудержного смеха, пролепетала Лукреция. – Уверяю вас.

Ох и дура же она! Глупо было воображать, что Пирс Кэллок рука об руку с ней войдет в мир, который она намечтала в своих детских играх. Что он может явиться в чужом обличье, как переодетые пастухами принцы в стихах. Он именно такой, каким кажется. И долина Бакленд тоже. Ее мать отдала жизнь за сына. А не за нее.

Свечной свет загустел, золотистые язычки пламени потускнели, стали темно-желтыми. Редисоподобное лицо Пирса вдруг вытянулось и словно обвисло. Я захмелела, осознала Лукреция. Миссис Поул смотрела на нее страшными глазами с другого конца стола. Девочка вновь затряслась в приступе истерического смеха, но уже не испытывая ни малейшего веселья. Пирс продолжал буравить ее подозрительным взглядом. Потом в дальнем конце залы возникла какая-то суета: там, у арочного прохода, собирались подавальщики.

Кухонные работники трудятся, как рабы на галерах, жаловалась Джемма. Она почти не видит своего поваренка. И вот мистер Квиллер ввел в Большой зал вереницу слуг в зеленом, которые несли тяжелые подносы, уставленные блюдами с яствами.

* * *

От громадного очага катились мощные волны жара. Филип и Джон бегали во двор и обратно, таская в кухню охапки поленьев. Отодвинув плечом кожаный полог, они пробирались между лавками и столами, где громоздились кучи ощипанных птиц, висели на крюках окорока и полоти, теснились котелки и миски с сахарной пудрой, мелко нарубленной зеленью, резаными лимонами, сквашенными сливками… Вокруг Джона бурлила вздутая река запахов: жарящееся мясо, кипящие супы и соусы, острые ароматы уксуса и вержуса. Мальчики осторожно проходили со своей ношей между жаровнями и складывали дрова на железную подставку. В зияющей пасти очага тускло отблескивали передаточные колеса, рукояти и железные прутья гигантского вертельного устройства. Там Колин Черч и Льюк Хобхаус нанизывали на длинные шампуры ощипанные тушки каплунов, фазанов, гусей, уток и птиц помельче, которых Джон не мог опознать.

– Вы двое будете крутить, – сказал мальчикам Андерли, указывая на металлическое колесо с двумя рукоятями. – Надеюсь, справитесь?

Стук, треск, лязг и звон, исходившие от столов и лавок позади них, раскатывались эхом под сводчатым потолком, и казалось, сам воздух сотрясается от шума. Теперь к этой какофонии звуков примешался еще и резкий скрип вертельного устройства.

Мальчики поворачивали колесо двадцать раз, потом останавливались и ждали, когда Льюк или Колин польет жиром птичьи тушки, подернутые хрусткой золотистой корочкой. Жир крупных птиц, насаженных на верхние шампуры, капал на нижние шампуры с мелкой дичью и стекал в стоящие внизу поддоны. Колин плескал в булькающую жидкость с восьмушку пинты холодной воды и принимался обрызгивать тушки.

Пока Джон и Филип с натугой вращали колесо, подчиненные Квиллера в зеленых жакетах сновали вверх-вниз по лестнице, толкаясь локтями. На другом конце очага Сковелл помешивал в своем огромном медном котле, изредка зачерпывая половником темно-красное варево и выливая обратно длинной тонкой струей. За терпким ароматом вина Джон различил гвоздику, мускатный орех и мед. И еще перец. Мальчик ощутил знакомое щекотание в глубине горла: он хорошо знал этот букет запахов.

– Процедить через гиппокрасный мешок, – скомандовал Сковелл и сделал знак троим младшим поварам, которые мигом повернули железный кронштейн с висящим на цепи серебряным чаном.

Медный котел перетащили на скамью, а огромный блестящий сосуд поставили на пол под ним. В чан поместили большой муслиновый мешок, котел накренили, и пряное вино хлынуло дымящимся потоком, перешибая своим густым ароматом все прочие запахи, наполняющие помещение.

– Посторонние могут войти! – гаркнул Сковелл.

Мужчины в зеленом бросились вперед, схватили чан и с трудом потащили вверх по лестнице. Пир по случаю Дня святого Иосифа продолжался. Мастер Сковелл стоял под аркой, рукояткой своего половника указывая туда-сюда, а чашей его зачерпывая из проносимых мимо горшков и сковород. Джон и Филип уже обливались потом. Скоро у них засаднило стертые ладони. Рядом с ними суетились и толкались Льюк Хобхаус и Колин Черч, хватая то ножи, то метелки, то деревянные лопаточки. С одной стороны на мальчиков, вращающих колесо, пыхало жаром, с другой – веяло прохладным сквозняком. Филип страдальчески сморщился, Джон ухмыльнулся:

– Ну вот мы и в кухне. Я же обещал.

Когда жара стала нестерпимой, мальчики разделись по пояс и вновь взялись за рукояти колеса скользкими от пота руками. Джон чувствовал, как на ладонях вздуваются волдыри. Мастер Роос и мистер Андерли возбужденно выкрикивали приказы младшим поварам и поварятам, а Вэниан давал волю своему острому языку, сердито подгоняя работников в пекарне.

Один только Сковелл хранил спокойствие. Главный повар стоял у арочного прохода, пробуя кушанья и отдавая распоряжения с едва заметной улыбкой на лице, словно лихорадочная деятельность, кипевшая в кухне, была всего лишь замысловатой пьесой, разыгрываемой актерами. Но из кухонного дыма, шума и грохота выплывали большие плоские блюда с жареным мясом, обложенным гарнирами и разнообразными желе, с пышными пирогами, покрытыми блестящей золотистой корочкой, и с огромными серебристыми рыбинами, украшенными дольками фруктов. Птичьи тушки, снятые с шампуров вертельного устройства, унесли на разделку и притащили обратно сложенными в затейливую пирамиду. Подавальщики чуть ли не на бегу хватали окутанные паром блюда, резко разворачивались и уносились по круговой лестнице в Большой зал.

Красные от жары, с ноющими руками и саднящими ладонями, Джон и Филип выбивались из сил у очага. Застолье наверху будет продолжаться вечно, с отчаянием думал Джон. Пока жизнь на земле не иссякнет. Уже и трубы Судного дня протрубят, а они с Филипом по-прежнему будут гнуть спину здесь, опаляемые жаром с одной стороны и обдуваемые холодом с другой. Но наконец под аркой пронесли последний поднос со сладостями. Тогда поварешка Сковелла звонко ударила по котлу, зычный голос главного повара разнесся по помещению, и все мужчины и мальчики, тяжело топтавшиеся на своих местах, смахнули пот с глаз, подули на натруженные руки, стянули с головы косынки и промокнули разгоряченные лица, а некоторые бессильно опустились на грязный, замусоренный пол.

– Отбой!

Спали они как убитые, а на следующее утро встали с мутными от усталости глазами. Усевшись с мисками овсянки за стол в подсобной, Джон и Филип едва успели взять ложки в покрытые волдырями руки, как мистер Банс поманил их пальцем:

– Ступайте за мной.

Следуя через огромную кухню за старшим по подсобной, Джон и Филип недоуменно переглядывались. Со времени своего побега в первый день Джон ни разу не совался вглубь кухонного царства. За дверными проемами, что тогда быстро проносились мимо, сейчас взору открывались засолочные лохани и мясные кладовые, коптильни и погреба. В мучном тумане, висевшем в пекарне, Джон мельком увидел мужчин, которые скатывали в шары бледное тесто или трудились над месильными лоханями. В дальней стене там темнели устья хлебных печей. В кондитерской работники орудовали скалками, мерными стаканчиками и длинными ножами. Из пряностной комнаты мастера Рооса выкатилась волна смешанных терпких запахов. Достигнув последнего перекрестья коридоров, Джон бросил взгляд в сторону заброшенной кухни, где он укрывался от погони: вход в нее теперь был заколочен досками. Но мистер Банс повернул в другую сторону. В торце короткого коридора находилась дверь. Мистер Банс постучал, и после долгой паузы изнутри послышался голос главного повара:

– Кто там?

– Мистер Банс, мастер Сковелл. Я привел мальчиков по вашему требованию.

Последовала еще одна пауза, Джон и Филип в очередной раз переглянулись.

– Пусть войдет мистер Элстерстрит.

Старший по подсобной сделал знак Филипу. Джон остался ждать с мистером Бансом в полутемном коридоре. Вскоре дверь снова отворилась, Филип вышел и бросил быстрый взгляд на Джона. Затем вновь раздался голос Сковелла:

– Прошу войти, мистер Сатурналл.

В глубине длинного сводчатого помещения возвышался очаг, где горел слабый огонь. По обе стороны от него висели на крюках котелки и сковороды. В жилище главного повара пахло пряностями и дровяным дымом. На боковой стенке рабочего стола, тесно заставленного блюдами, тарелками и плошками, висели сито из конского волоса, несколько длинных ложек и мутовка. Рядом стояла жаровня с золой. Вдоль одной стены от пола до потолка тянулись полки, забитые бутылками, закупоренными глиняными банками и бумагами. Свернутые в трубки, сложенные в кипы, увязанные в пачки или сваленные в кучи и придавленные горшками, бумаги грозили в любую минуту посыпаться на нижние полки с книгами. Несколько маленьких окон в дальней стене, расположенных высоко над полом, выходили во внутренний двор. Трепетное пламя свечи озаряло раскрытую книгу на столе. Стоявший над ней Ричард Сковелл поднял глаза:

– Подойди ближе.

Джон повиновался.

– Я спрашивал себя, впадешь ли ты в уныние, скребя миски у лохани. Мистер Стоун говорит, такого не случилось. Я задавался вопросом, сникнешь ли ты от очажного жара. Похоже, и этого не произошло. Но ты обладаешь даром, своею ценностью превосходящим подобные стоические качества. Ты ведь не такой, как другие, верно, Джон Сатурналл?

Сковелл не сводил с мальчика пристального взгляда, лицо его наполовину скрывалось в тени.

– Все поварята работают так же усердно, как я, – ответил Джон. – И не хуже меня.

Сковелл улыбнулся:

– Разумеется. Но у них нет проводника, который есть у тебя. Скажи, как ты его называешь? Бесенок?

Джон озадаченно уставился на него:

– Прошу прощения, мастер Сковелл…

– Эльф? Подсказчик? Существо, живущее у тебя в глотке? Которое провело твой нюх через бульон в моем медном котле, называя все его составляющие. На свете не найдется и дюжины поваров, способных на такой подвиг. Твой проводник. Как ты его называешь?

– Мой демон, мастер Сковелл.

Мужчина одобрительно кивнул.

– Повару обязательно нужен дух-хранитель. – Сковелл взглянул на полки, забитые бумагами и книгами. – Плодам земным несть числа. Ни одному повару не справиться с ними своими силами. – Он снова повернулся к Джону. – Даже сыну Сюзанны Сандалл.

Сердце у мальчика застучало чаще. А ведь я ждал этого момента, вдруг осознал он. Ждал в глубине души в течение всех дней тяжелого монотонного труда в судомойне. С той самой секунды, как мастер Сковелл поднял глаза от потрепанного письма преподобного Хоула.

– Вы знали мою мать, мастер Сковелл?

– Как же я мог не знать ее, когда она работала в десяти шагах отсюда?

– Она была кухаркой?

Сковелл покачал головой:

– Нет. Хотя при желании она, безусловно, получила бы место кухарки. – Мужчина бросил взгляд на утопающую в тени стену, отделяющую комнату от заброшенной кухни. Там в темной нише виднелась низкая дверь. – Она укрывалась в соседнем помещении. Об ее присутствии знали немногие. И лишь единицы знали ее имя. Несомненно, искусство Сюзанны внушало страх иным набожным особам наверху. Но сэр Уильям никогда ни в чем не отказывал леди Анне.

– Леди Анне? – Джон недоуменно приподнял брови.

– Конечно. Кто бы еще поселил здесь твою мать? Ее светлости никак не удавалось выносить ребенка. Когда она затяжелела в очередной раз, сэр Уильям вызвал в усадьбу твою мать, чтобы та заботилась о леди Анне во время беременности. До самых родов все шло хорошо. Однако, разрешившись младенцем, леди Анна начала слабеть. Твоя мать применила все известные ей средства, но тщетно. Леди Анна скончалась. Ребенка удалось спасти.

До Джона дошло лишь через несколько секунд.

– Леди Лукреция? – изумленно воскликнул он. – Моя мать приняла на свет леди Лукрецию?

– Да. Но рядом со смертью леди Анны жизнь новорожденной дочери ничего не значила для сэра Уильяма. Горе его не знало границ. Он в тот же вечер изгнал из усадьбы всех своих лакеев и всех горничных, ухаживавших за леди Анной. Даже твою мать…

На лицо Сковелла набежала тень. Он взглянул на верхнюю полку, где Джон различил в густом сумраке ряд обливных банок.

– Я сохранил все, что мог, из кухни Сюзанны. Самые редкие настои и отвары. Потом сэр Уильям заколотил ворота. Усадьба закрылась от внешнего мира.