Текст книги "Подняться на башню"

Автор книги: Лора Андронова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

3. ЕЕ ПОРТРЕТ В КАМНЕ

Он сидел на скамейке, механически водя носком ботинка по мелкому темному гравию. Камешки со стуком пересыпались, образуя неглубокую борозду, в которой кое-где проглядывала земля.

Напротив, неясно серея в ранних сумерках, возвышался храм Всемилостивой Амны – Матери всего сущего. Служба недавно закончилась, развешенные на нитях бубенцы еще скорбно позванивали, а смутно слышимый хор выводил:

– Обернется с состраданьем, плач сестер услышав тихий… Ликом строгим и печальным… Материнскою любовью… Светом озарит… Озарит…

Здание было приземистым, округлым, с гладкими стенами и новенькой жестяной крышей. Вечнозеленый плющ весело струился по трубам, опутывал колонны и балконы, густыми прядями свисал с карнизов. Плотные наружные шторы были чуть приподняты, отчего окна казались хитро прищуренными глазами на мохнатом, нечеловеческом лице.

Начинало темнеть, и народу на улице становилось все меньше. Игравших на площадке детей увела няня, в скверике сворачивал инструменты духовой оркестр. В конце аллеи появился фонарщик, толкавший тележку с лестницей и бутылью масла.

– Подайте милостью Амны, – заученно твердила устроившаяся на золоченом крыльце нищенка. – Подайте убогой, я за вас Матерь всеблагую молить буду. Подайте грошик. Перебирая пальцами засаленный красный платок, она встала и заковыляла по дорожке, не переставая причитать:

– Ой, не оставьте, люди добрые, не дайте сгинуть. Ой, не погубите. Ой, пожалейте мою старость.

Из храма вышла седая благообразная женщина, ведущая за руку русоволосую девушку в дорогой, но великоватой ей шубке, нетерпеливо оглянулась, словно высматривая припозднившуюся карету.

Заприметив состоятельных прихожанок, побирушка бросилась к ним и зачастила:

– Ноженьки мои бедные устали, рученьки отсыхают, головушка раскалывается, во рту сухарика второй день не было, сердчишко ноет, смертушка-то вот-вот…

– Возьми на здоровье, – сказала пожилая дама, протягивая ей блеснувшую золотом монету. – Откроем сердца чистоте.

– Матушка! Радетельница! – Попрошайка расплылась в беззубой улыбке. – Дай-то вам Амна!

– Все в милости ее.

– Лицо-то какое у вас доброе, ясное!

– Матерь наша небесная завещала жалеть ближних своих. Ведь настанет время – и ты захочешь от них жалости.

Сидевший на скамейке человек поморщился, нахлобучил шляпу и собрался было идти, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Он резко обернулся. Нищенка смотрела в вечернее небо, беззвучно шевеля губами. Седовласая дама продолжала говорить, молитвенно сложив руки на груди. А ее спутница стояла чуть в стороне и пристально, зовуще глядела на него.

Она была совсем молода, но глаза ее были глубокими, печальными, смертельно усталыми.

– Мне нужен портрет, – одними губами проговорила она. – Портрет в камне.

В следующий момент он встал и сделал несколько неуверенных шагов навстречу девушке, потом обхватил ее за плечи, защищая ото всех, и повлек прочь.

Все произошло так стремительно, что увлеченная беседой дама ничего не заметила.

– Делается-то что, смотрите! – закричала попрошайка. – Внученьку вашу злодей похитил!

Он на мгновение обернулся на бегу, ожидая увидеть ярость, негодование и слезы, но седовласая женщина лишь спокойно, с легкой усмешкой смотрела им вслед.

Стек выпал из его пальцев и покатился по полу. Он вздрогнул, потер лоб и потянулся за инструментом.

– Смотри-ка – заснул, – сказал мастер. – Что ж ты меня не разбудила, милая?

Девушка молчала. Ее лицо в свете фосфорной лампы казалось холодной гипсовой маской.

* * *

Я думаю, нам стоит попробовать разжечь костер, – сказал Хёльв. – А то так мы далеко не уйдем.

Он стоял на небольшом пригорке и постукивал одним сапогом о другой, стараясь стряхнуть с них снег. Кругом, насколько хватало глаз, простиралось царство сугробов и обледенелых веток. С тех пор как друзья покинули Брасьер, прошло несколько часов, и обступивший их лес становился все более густым и темным.

Тропинка, по которой они шагали, истончилась, временами пропадая совсем, теряясь среди белых стволов и коряг. Уже в который раз за сегодняшний день Хёльв пожалел о принятом решении свернуть с надежного, но кружного тракта на более прямую лесную дорожку.

– Мы и с костром далеко не уйдем, – мрачно отозвался Лэррен. Длинные волосы эльфа покрывал иней.

– Хоть передохнем, погреемся, – настаивал юноша, – А то упадем без сил – и всё. Пойте погребальные молитвы.

– Да. Руки согреем, а зады еще больше отморозим.

– Будем равномерно переворачиваться. Как куропатки.

Лэррен посмотрел на Хёльва со скрытым упреком, демонстративно шмыгнул носом и пошел собирать ветки. Проводив его взглядом, Хёльв вооружился толстой корягой и принялся очищать от снега пятачок земли, надежно закрытый от ветра густым кустарником и стволами трех старых сосен.

– Клянусь жабрами фираскиса, зима – самое мерзкое, самое отвратительное изобретение этой безумной парочки, – бормотал где-то невдалеке эльф.

– Какой еще парочки?

– Как какой? Всемилостивой Амны и ее дружка – Отца Непостижимого. Более чем уверен, что Ристаг тут ни причем.

Хёльв фыркнул. Ему нравилась манера Лэррена говорить о богах как о своих близких, но не очень приятных знакомых.

– Не везет мне в этом году. Второй раз уже без штанов в лесу при такой холодрыге сижу.

– Насколько я помню, еще пару минут назад штаны на тебе были.

Из-за кустов показалось продолговатое, немного разрумянившееся от работы лицо эльфа.

– Да разве это штаны для такой погоды?! Я же, можно сказать, в пижаме! Самые простые шерстяные портки сейчас никак не помешали бы, – сказал он, сваливая на землю охапку хвороста. – Ты не стой, дружок, не стой, ноги в руки – и за дровами.

– А что было в первый раз?

– Колдовские штучки чьи-то.

– Чьи?

– Почем я знаю? – разозлился Лэррен. – Волшебствователей всяких нынче развелось – плюнуть некуда. Ехал себе по лесу, живность всякая копошится, травка шуршит – осень, красота, теплынь. Вдруг птички затихают, трава замерзает, температура катастрофически падает, и я оказываюсь в самом центре какого-то стылого безобразия.

– И что потом?

– Потом я заболел. И теперь тоже скоро заболею. Присев на корточки, Хёльв уложил поверх собранных суков еловые лапки и крепкие большие шишки, с удовольствием втянул ноздрями свежий хвойный запах.

– Флягу давай. И спички.

– Вот еще, – возмутился эльф. – Я сам.

Он ловко спрыснул хворост спиртом и одним движением разжег костер. Хёльв присел рядом на корточки и даже застонал от удовольствия, чувствуя, как потоки горячего воздуха коснулись его продрогших рук.

– Эх, жалко, я лук впопыхах в спальне оставил, – сказал он, – а то бы сейчас зайца подстрелил.

Лэррен навис над огнем, рискуя подпалить одежду. Льдинки в его волосах растаяли и по капельке стекали за воротник.

– Заяц – это славно, – вздохнул он.

– Да, а каких зайцев готовили в замке, – мечтательно произнес Хёльв. – В сметане…

– И с чесночком!

– А рубленая курица с приправами? Эльф громко сглотнул. По его глазам было видно, что он охотно бы съел и сырую брюкву.

– Хоть бы хлебушка сейчас: насадили бы на прутик, поджарили – и никаких деликатесов не надо. – Он приложил ухо к земле и прислушался. – Если поискать хорошенько, то можно здесь найти пару рыжиков.

– Откуда ты знаешь? – поразился Хёльв.

Чую. Они дышат. Еще я по дороге дупло пустое приметил. Можно было бы там заночевать, если бы не мороз. В дупле?

– Ну да, в дупле. А что тут такого? Все лучше, чем на голой земле спать.

– Но там же всякие насекомые!

Поежившись под порывом ветра, Лэррен повернулся к костру спиной. Поерзал, устраиваясь поудобнее, и потянулся к спрятанной во внутреннем кармане второй фляге.

– Для человека, которого только что чудом не повесили, ты поразительно капризен, – заметил он.

– Все равно. Опасаюсь я их. Укусят – лечись потом всю жизнь, – сказал Хёльв.

– Да перемерли жучки-букашки давно! – махнул рукой эльф. – К тому же не думаю, что впереди нас с тобой ждут долгие годы. До утра бы дотянуть – и хорошо.

– Все равно неприятно как-то.

– Каков! Подставлять чужую шею под топор его ничуть не смущает, а поспать на коре – неприятно, видите ли!

– Я же не знал…

– Не знал он! Ладно. Что уж теперь поделать. Надо думать, как отсюда выбираться. Юноша покивал.

– Точно. Тут кто-нибудь живет поблизости? – спросил он.

– Волки, хмуро ответил эльф. – Медведи. Кабаны.

– А более дружелюбный? Например, помянутые тобой зайцы.

Яркий свет костра быстро превратил серые сумерки в густую ночную темень. Сосны чуть поскрипывали под усилившимся ветром и роняли с ветвей крупные хлопья снега.

– Есть только одна возможность, – после долгих раздумий заявил Лэррен, – но она мне не нравится.

Хёльв с готовностью вскинул голову.

– Милях в трех отсюда, в Болотистой Овражине, обитает Нестор Нурр.

– Он что – леший?

– Почему леший? У него там дом.

– Отлично! Попросим его пустить нас пожить пару деньков. Ведь не зверь он? Не оставит погибать?

Лэррен неопределенно пожал плечами, всем своим видом показывая, что ни в чем нельзя быть уверенным.

– Он странный человек. Появился в Брасьере около десяти лет назад и сразу стал известен как талантливый, наверное даже гениальный, скульптор. Барон – тогда им был Мартин Мокрое Ухо – сразу его выделил, приблизил к себе, делал крупные заказы. Да и после того как к власти пришла Амель, Нестор явно не бедствовал. Помнишь статую Тихой Дриады в оранжерее? Это его работа.

Выбрав из груды хвороста крепкую прямую палку, Хёльв поворошил ею пылавшие дрова. Поднялось облако искр.

– Удивительно. Знавал я как-то одного скульптора. В Гёднинге еще. Небогатый был малый, – проговорил он.

– Ну, Нестор не на дриадах себе состояние сделал. Портретист он хороший. Лепил бюсты вельмож. Саму суть в человеке видел, саму душу, истинное лицо.

– Странно, что я его не встретил при дворе, – сказал Хёльв.

– Несколько месяцев назад с ним что-то случилось. Говорят, он стал подавленным, молчаливым, все время чего-то боялся, нервничал. В конце концов купил усадьбу в глуши благо, средствами он располагал немалыми – и погреб себя в ней.

– Может, просто устал от городской суеты? Решил отдохнуть на лоне природы?

– Да? Почему же в таком случае он не наслаждается этой самой природой? Ходят слухи, что Нурр заперся в самом глубоком подвале и буквально носа оттуда не показывает. Даже ест и спит там.

Хёльв пожал плечами, не отрывая взгляда от огня:

– У него вдохновение, только и всего.

– Может быть, может быть, – В глазах Лэррена читалось сомнение. – Ты будешь смеяться, но я нутром чую, что дело тут темное. Я и сам этого скульптора никогда в глаза не видел, но слышал о нем очень и очень многое. Не тот он человек, чтобы бросить все только потому, что его соизволила посетить муза.

– Но иного выхода, кроме как напроситься к нему в гости, у нас нет?

Лэррен развел руками:

– Похоже на то.

– Так чего мы тут рассиживаемся? – возмутился юноша. – Надо скорее идти! Как раз поспеем к ужину.

Он вскочил и потянул эльфа за плечо. Тот с кряхтением поднялся.

– Не уверен, что нам будут рады, но попробовать все же стоит.

До Болотистой Овражины добирались около часа. В лесу совсем стемнело, в просветах между ветками остро поблескивали звезды. Хёльв уныло тащился за Лэрреном, который шел напролом, совершенно не выбирая дороги. В сапогах чавкал растаявший снег, ныли окоченевшие руки, на растрескавшихся губах выступали и тут же замерзали капельки кропи.

«Лучше бы мы остались возле костра, – думал юноша. – Там можно было бы спокойно умереть. Он совершенно выбился из сил, но признаться в этом не решался.

– Откуда ты знаешь, куда идти? – спросил он, когда Лэррен остановился, разглядывая покрытый искристой белой шапкой муравейник.

– Знаю. Нет ничего проще, чем найти в лесу человеческое жилье. Вы, люди… – начал было вещать эльф, но замолчал на полуслове прислушиваясь. – Тихо, тут неподалеку кто-то есть.

Они пригнулись, стараясь скрыться среди зарослей дикой малины, и осторожно двинулись вперед.

– Ага, – прошептал Лэррен. – Идут. Он упал в снег и увлек за собой Хёльва.

– …Арбигейла. Да, именно так мне сказали, а мне уж если что сказать, то навек в башку впечатывается, – услышали они чей-то густой, звучный бас.

– Не путаешь? Странная фамилия какая-то. – Второй голос был ломающимся, мальчишеским.

– Я никогда ничего не путаю! Никогда! У меня память как гранит! – обиженно прогудел бас.

– Чудно как-то.

– Еще бы. Чтоб у чародейки была нормальная фамилия да имя! Ха! Для них это даже зазорно, наверное! Хёльв беззвучно хихикнул.

– Похоже, речь идет о твоей соплеменнице, – шепнул он. Лэррен сморщился как от зубной боли и пихнул юношу локтем в бок.

– Так я не понял, зачем нужен вереск? – спросил мальчишка.

– Как зачем? Чтобы все было по высшему разряду. Чай, не из деревни Квакино ведьму вызвали, а почтенную даму из самого Хан-Хессе!

– Ну?

– Комнату ей самую лучшую выделили, белье шелковое стелят, салаты какие-то особенные уже готовить начали.

– Ну?

– Что – «ну»?! – рассердился обладатель баса. Вереск-то тут при чем?

– Как при чем?! Камин топить в ейной спальне!

– А что, просто дровами нельзя? Надо было меня среди ночи из кровати вытаскивать?

– Ты дурак, Биви. Какие дрова, когда она нас всех в воробушков превратить может, ежели что не так?

– Так уж и в воробушков! Не пять мне лет, чтобы всякой ерунде верить. Да и не горит вереск толком! – выкрикнул мальчишка.

– Да тебе-то что?! Кухарка сказала, что нужен вереск. Для аромату. А уж ей-то можно верить, она и во дворцах прислуживала.

Биви громко засопел. Установившееся молчание нарушали только постукивание лопаты и кряхтение. – Подер, а Подер? – не выдержал мальчик.

– Чего тебе?

– А чародейка одна будет?

– Вряд ли. Небось целый вагон прислуги с собой привезет. – Подер вздохнул. – Вот и начнется веселая жизнь. А то покойничком себя стал ощущать в этой холодрыге.

– Тю! Много ты понимаешь в покойничках.

– Уж не меньше некоторых…

Голоса начали отдаляться. Хёльв поднялся с земли и восторженно хлопнул эльфа по плечу:

– Ура! Спасены!

– Хм?

Пойдем к этому Нурру и скажем, что мы – посланники госпожи Арбигейлы, явились проследить, чтобы все было правильно подготовлено к ее прибытию, – выпалил юноша. И кто нам поверит?

– Все! Все нам поверят. Они ее боятся – это факт. Потому не рискнут и слово поперек сказать. Одеты мы, к счастью, весьма прилично, вполне сойдем за приближенных знатной дамы.

– А что мы будем делать, когда приедет сама чародейка? Прятаться от нее в чулан и молиться, чтобы она забыла, как превращать людей во всяких бессловесных тварей?

Поплотнее завязав шарф, Хёльв достал из кармана гребешок и расчесал волосы. Поправил кожаную повязку на лбу.

– Зачем нам дожидаться ее приезда? Поедим, обогреемся, а потом ускачем прочь.

– Так-так, ускачем. Ты, оказывается, еще и конокрад? Лэррен иронично приподнял левую бровь.

– Нет. Просто жить очень хочется, – серьезно ответил юноша. – Попытаемся?

Склонив голову, эльф задумчиво рассматривал узор на своих варежках. Пепельные локоны закрывали лицо, но Хёльв был уверен, что Лэррен улыбается.

– Ох и втравишь ты меня снова в неприятности.

– Лэр, другого выхода нет.

– Глупости. Можно просто попросить пустить нас переночевать.

– Но ведь ты и сам сомневался… Мой вариант надежнее! – Хёльв смахнул снежную крошку с курки Лэррена. Тот молчал.

– Наверняка у Нурра должно быть приличное собрание книг, как ты считаешь?

– Должно. – Эльф бросил хмурый взгляд на юношу, потянулся и встал. – Пойдем, что ли, в самом деле. Надо еще решить, как распределить роли.

Хёльв просиял:

– Ты, естественно, будешь библиотекарем.

– А ты – флейтистом? И зачем, скажи на милость, волшебнице может понадобиться повсюду нас с собой таскать?

– Хорошо. Тогда ты – дворецкий, а я – твой помощник…

* * *

Ойна появилась на свет летом, на следующий день после солнцеворота, в больнице брасийского храма Всемилостивой Амны.

Палата была полна – не столько оттого, что служительницы богини славились лекарскими способностями, сколько благодаря дешевизне врачевания. Бедных и увечных монахини лечили бесплатно, исподволь уговаривая принять постриг.

Сестра Минья, принимавшая роды, бережно взяла крошечную девочку на руки и привычным движением перерезала пуповину. Малышка не кричала, только тихонько вздыхала и смотрела по сторонам сияющими глазами. Монахиня опустилась на стул, коснулась пальцами детского лобика и тут же вскочила. Ее вытянутое лицо побелело.

– Чистая, – прошептала она и дрожащими руками завернула Ойну в пеленку.

Потом сорвала с себя заляпанный белый халат и выбежала в коридор.

– Чистая! Чистая! – закричала Минья, поднимая девочку над головой. – Радуйтесь, сестры! Матерь послала нам свое чадо! Позовите настоятельницу!

Захлопали двери, послышались возбужденные голоса, смех. Минью окружили десятки монахинь, к маленькой Ойне потянулось множество рук. Служительницы, прибежавшие позже, становились на цыпочки, чтобы разглядеть личико новорожденной.

– Зорюшка ясная, – с придыханием сказал кто-то.

Сестры согласно заахали.

За спиной Миньи, в лазарете, послышалось сдавленное хихиканье, сменившееся стоном. Никто не обернулся. Ущербная рассудком пьянчужка – мать Ойны – провела ладонями по окровавленному животу, сжалась в комочек, прячась от рвущейся изнутри боли, всхлипнула и умерла.

Воспитывалась Ойна в монастырском приюте, и поначалу ее жизнь ничем не отличалась от жизни брошенных родней сверстниц. Она вставала с зарей, помогала накрыть столы в трапезной, завтракала, вместе со старшими послушницами убирала и мыла посуду. После молитвы начинались уроки: сирот учили грамоте, основам арифметики и географии. Время между обедом и ужином посвящалось уборке, уходу за садом, шитью и вязанию – девочек с самого раннего возраста приучали к труду. Только когда Ойне исполнилось шесть лет, она стала замечать особое к себе отношение. Взрослые монахини смотрели на нее с благоговением, внимательно прислушивались к ее словам. Шалости, за которые других послушниц безжалостно бы выпороли, сходили ей с рук.

Накануне своего седьмого дня рождения разыгравшаяся Ойна уронила старинную вазу керамской работы, подаренную монастырю самим генералом Рубелианом. Ваза с грохотом упала, осколки разлетелись по комнате, и куст синих роз осел в быстро растекавшуюся лужу. Метелочка для смахивания пыли выскользнула из рук, девочка застыла на месте и зажмурилась, надеясь, что ваза каким-то чудом снова окажется целой. Чуда не случилось, и Ойна бросилась к шкафу за тряпкой. На глаза набежали слезы, мешавшие толком рассмотреть сложенные на полках стопки полотенец и простыней.

«Когда Мрийка порвала занавески в приемной, ее посадили в сарай, на хлеб и воду, а Тиру заперли в чулане, в темноте, – думала она. – Только бы никто не зашел! Только бы никто не зашел!»

Вынув из ящика старенькую штопаную скатерть, Ойна насухо протерла пол, и только начала собирать осколки, как краем глаза увидела, что дверь приоткрывается. На пороге стояли настоятельница Самния и ее помощница. Ойна съежилась, желая сделаться совсем маленькой и прозрачной, молясь, чтобы высокие сестры не заметили сжавшуюся в углу воспитанницу.

– Это Чистая, – услышала она. – Надо же, генеральскую вазу разбила.

Мать Самния вздохнула:

– Что ж, пусть пока резвится. Подумаешь – ваза. Не пороть же малышку из-за этого? Пусть играет, милостью Амны.

Сестры тихо прикрыли за собой дверь и удалились.

Ойна опустилась на пол, пытаясь осознать услышанное. Чистая? Святая, отмеченная перстом пресветлой богини? Творящая чудеса, поддерживающая силу в Сердце? Девочка бросила тряпку и подбежала к стоявшему на столике зеркалу. Осколки вазы захрустели у нее под ногами.

– Чистая, – прошептала Ойна, морща облупленный нос. – Не пороть же ее? Не пороть же ее! Не пороть!

Она засмеялась. Чистая! Чистая! Вся навязанная воспитанием сдержанность улетучилась в одно мгновение. Тысяча невидимых иголочек покалывала ее кожу, щекотала ладони и ступни. Ойна подпрыгнула па месте и выскочила в коридор, маленьким смерчем пронеслась по лестнице, выбежала во дворик.

Хохот распирал ее изнутри, когда она собирала в коробочку еще по-весеннему вялых пауков и выкладывала из них узоры на подушках старших послушниц. Беззвучно хихикая, она прокралась на кухню и стянула со стола миску рыбного фарша – кормить уличных котов.

Чередой потянулись веселые дни. Ойна гоняла по коридорам крыс, грызла на уроках маковые сухарики, нарочно путала слова молитв. Вечерами она удирала из общей спальни в сад и подолгу просиживала возле ручейка, перебирая камешки и глядя в неспокойную прозрачную воду.

Все закончилось промозглым осенним утром, когда в монастырь приехала мать Полонна – дама-настоятельница Убарского храма.

* * *

Дом Нестора Нурра стоял в самом сердце обширного оврага. Перед фасадом тянулся розовый мраморный портик, в нишах второго этажа виднелись статуи. Тщательно расчищенный двор окружала высокая частая ограда. Стоило путникам приблизиться, как послышался лай и из-за угла дома выбежала стая псов. Помахивая пушистыми хвостами, собаки улеглись рядком вдоль забора.

– Богато живет твой гений, – присвистнул Хёльв.

– А чего бы не жить богато, если деньги есть? – ответил Лэррен. – По-твоему, все художники должны жить в мансардах?

– Может, и не в мансардах, но к чему эта кобелиная орава?

– Наверное, чтобы богатства целее были. Небось и ты завел бы себе охрану, если бы жил в таких хоромах?

Они пошли вдаль ограды, разыскивая ворота. Собаки вскочили и бросились следом, предупредительно рыча и скаля зубы.

– Как ты думаешь, это работа самого Нурра? – спросил Хёльв, указывая на припорошенного снегом гипсового дракона.

Эльф кивнул:

– Это макет монумента, установленного в Верховном Дворце Велерии.

– Ну и ну! – восхищенно протянул юноша. – Ничего не скажешь – мастер!

Вычурная чугунная калитка была заперта на висячий замок, но рядом, на вбитом в землю столбике, покачивался колокольчик. Хёльв несколько раз его подергал, не рассчитывая особенно на ответ. Однако несколько минут спустя в окошке над входом в дом загорелся свет, заскрипели засовы и на крыльцо вышел коротко остриженный скуластый мальчишка в потрепанной шубейке.

– Кто-о-о? – протяжно выкрикнул он, взмахнув фонариком.

– Дворецкий госпожи Арбигейлы. С помощником, – сказал Лэррен. – Прибыли подсобить с приготовлениями.

Мальчишка шумно втянул в себя воздух и, успокоив собак, пошел к калитке.

– Уже? – спросил он, возясь с замком.

– Уже, Биви, уже. Отворяй ворота.

Тот замер, разинув рот.

– Откуда вы знаете, как меня зовут?!

– Не зря у волшебницы не первый годок служим. – Эльф со значением понизил голос.

– Мы еще и не на такое способны.

Хёльв сдвинул светлые брови и кивнул.

– Уж больно строга, – пожаловался он. – Только повод и ищет, чтобы с кого-нибудь шкуру спустить.

– А наш хозяин совсем не такой!

– Пока не такой.

В широко распахнутых глазах Биви промелькнул страх.

– Думаете, это заразно?

– Не исключаю. – Лэррен выразительно подышал на озябшие пальцы. – Может, ты нас все-таки впустишь или так и будем на морозе беседовать?

Мальчишка всплеснул руками, суетливо подхватил гостей под локти и повлек в дом.

Внутреннее убранство особняка было куда скромнее внешнего: голые оштукатуренные стены, деревянная мебель, ситцевые занавеси на окнах. Но, несмотря на предельную простоту обстановки – а может, именно благодаря ей, – комнаты обладали каким-то особым, чарующим уютом.

– Светло здесь, – заметил Хёльв. – И пахнет хорошо.

– А как же! К прибытию ее чародейства стараемся. Денно и нощно.

За стеной послышался треск, грохот и давешний густой бас протрубил что-то нечленораздельное.

– Это Подер, – пояснил Биви. – Делает вересковые шалашики. Говорят, в Хан-Хессе принято их ставить возле камина.

– Святая правда, – подтвердил Лэррен. – В последнее время вошло в моду связывать их шелковыми лентами.

– Госпожа предпочитает алые, с вышитыми концами, – вставил Хёльв.

– Пропитанные ароматическими маслами, – добил эльф. Биви захлопал ресницами:

– У нас нет лент, и бежать за ними в Брасьер уже поздно. Что же делать?

Эльф сокрушенно вздохнул;

– Придется обойтись. Все-таки госпожа понимает, что ожидать особого комфорта от развалин в глубине лесов не приходится.

По лицу мальчишки скользнула тень обиды – назвать самое величественное из всех виденных им зданий развалинами? После того как он целый день драил полы к приезду волшебницы? Хорошенькие манеры у этих городских!

– Давайте я вам лучше вашу комнату покажу, – буркнул он. – Воду греть или так спать ляжете?

– А одеяла хорошие? – спросил Лэррен. Биви поджал губы.

– Если одеяла хорошие, то и без горячей ванны можно обойтись, – пояснил эльф.

Мальчик потоптался на месте, исподлобья поглядывая на капризных гостей, и крикнул:

– Эй, Подер, пойди сюда.

– Чего тебе? – пробасили из-за стены.

– Тут к нам прибыли…

В соседней комнате что-то печально хрупнуло, словно сломался в неловких руках вересковый шалашик. По коридору загрохотали шаги, и в прихожую вбежал мужик огромного роста. Его лысая, как яблоко, голова матово поблескивала в свете ламп.

– Здрасьте, – подобострастно проговорил он, распихивая по карманам мотки бечевы.

– Лэррен Эрвалла, – выступил вперед эльф. – Дворецкий ее сиятельства. Это Хёльв, мой юный, но очень способный помощник.

– Подер я, – представился гигант, протягивая костистую лапищу.

Лэррен светски улыбнулся:

– Душевно рад.

– А где же сама госпожа Арбигеила?

– Немного задержалась в пути, – сказал Хёльв, – Послала нас вперед, проверить, все ли здесь готово, помочь в случае нужды.

– Они спрашивают, какие у нас одеяла, – мрачно сообщил Биви.

– Самые что ни на есть теплые. Из лучшей велерской пряжи.

– Да что им велерская пряжа, если и замок наш для них – развалюха, – продолжал ворчать Биви

Хёльв бросил на Лэррена укоризненный взгляд. Тот виновато пожал плечами.

– Хозяйке должно здесь понравиться. Очень уютно.

– Не каждый дом в Хан-Хессе обставлен с таким вкусом, – польстил эльф. – И чисто – как в ратуше перед балом.

Биви чуть оттаял:

– В покои-то пойдем или здесь спать будете?

– Вы, часом, не проголодались в дороге? – участливо спросил Подер.

Тонкие пальцы Лэррена побарабанили по столу. На лице отразилась вялая задумчивость.

– Да не то чтобы… – Он бросил косой взгляд на побагровевшего от возмущения Хёльва и добавил: – Но нам было велено продегустировать все блюда, что вы приготовили для ее сиятельства.

– Ага, – почему-то обрадовался Биви. – Я так и думал.

Он ловко перемахнул через стол и вприпрыжку побежал к двери. Оставшиеся в комнате проводили его взглядом.

– Куда это он? – спросил эльф.

– На кухню, куда ж еще, – охотно объяснил Подер. Весь вечер вокруг кастрюль вертелся, как лиса возле курятника. Надеется, что и ему с вашего стола перепадет.

– Отчего ж нет? – сказал Хёльв. – В компании все как-то веселее.

Подер заметно оживился:

– Полностью с вами согласен, добрый юноша. В хорошем обществе и вино приятнее потребляется, и трубочка веселее раскуривается.

Подмигнув гостям, гигант степенно удалился в соседнюю комнату и вернулся минуту спустя с запечатанным кувшином под мышкой. Лэррен вскинул бровь:

– А хозяин по этому поводу ничего не скажет? Подер только рукой махнул:

Ему не до нас. Сидит в своей норе которую неделю, коса не кажет. Только за едой приходит раз в день. А бывает, и вообще не приходит.

– Идеальный хозяин, – сказал Хёльв, придвигая к себе кувшин.

– Просто мечта, – согласился эльф.

За окном завыла собака – негромко, но жалобно, поскуливающе. Взошла луна, и ночь сразу стала ясной. На синеватый снег легли четкие тени деревьев и замковых башен. Ветер стих, и на Болотистую Овражину дохнуло морозом.

Хёльв спал и видел осень. Поросший лесом овраг золотился опавшими листьями, во мху маячили коричневые шляпки грибов. Пахло хвойной сыростью и дымом далекого костра. Пахло домом.

Над оврагом возвышалась башня. Черные окна-бойницы холодно смотрели на непрошеного визитера, трепетали на ветру глянцевые листья плюща.

Хёльв хотел отвернуться, хотел бежать прочь, но ноги понесли его вперед, к входу, а потом наверх по шатающейся лестнице без перил. На пороге кабинета он остановился. Здесь ничего не изменилось: все тот же беспорядок, раскрытые книги, старинные свитки.

Хозяин башни по-прежнему лежал на полу, сжимая руками торчавшую из груди стрелу.

– Здравствуй, – сказал мертвый колдун, открывая пустые, подернутые пеленой глаза.

– Прости меня, – выдавил Хёльв, цепляясь пальцами за дверной косяк, – Я не хотел, я правда не хотел… Губы убитого сложились в злую улыбку.

– Нет, проговорил он, медленно приподнимаясь. – Нет, нет, это невозможно.

Хлопнуло незакрытое окно, и в комнате повеяло стужей.

– Нам надо поговорить, – сказал колдун. Он уже стоял, держась за угол стола. Из раны на груди сочилась густая, совсем не похожая на кровь жидкость.

– Поговорить, – повторил он, двигаясь к Хёльву. – Поговорить.

Тот попятился было назад, к лестнице, но тут же остановился, с ужасом чувствуя, как кто-то невидимый подобрался к нему. Плеча коснулось что-то мягкое, горячее, царапнуло по обнаженной коже. Хёльв закричал и проснулся.

В окно заглядывала маленькая ослепительная луна, наполняя комнату призрачным светом. Сваленная на стуле одежда казалась огромным многоруким пауком. По потолку бежали блики.

На соседней кровати заворочался Лэррен.

– Кошмары? – невнятно спросил он из-под одеяла.

– Вроде того.

Поправим дрожащими руками подушку, юноша перевернулся на другой бок и попытался расслабиться. Но жуткий сон не шел у него из головы.

– Эй, – тихонько позвал он, – Лэррен! Ты не спишь?

– Теперь уже не сплю, – недовольно отозвался эльф. Хёльв вздохнул.

– Извини, – прошептал он.

– Да чего уж там. Выкладывай.

– Я… Я убийца.

Лэррен приподнялся на локтях и внимательно посмотрел на юношу. Потом встал с кровати и, укутавшись в одеяло, уселся на подоконнике.

– Интересные новости. Душегуб, значит?

– Наверное. – Хёльв опустил светловолосую голову. – Я серьезно, Лэррен.

Эльф молчал, ожидая продолжения.

– Прослышал в одной корчме про колдуна, который всей округе жить мешает, да и вызвался его прикончить. Герой…

– Прикончил?

– Прикончил. Я думал, это как зверя убить бешеного, а он…

– Оказался обычным человеком? Нормальным? Хёльв только кивнул. Он сидел, положив подбородок на колени, и разглядывал трещину в стене. Между лопаток полз противный липкий холодок.

– И теперь тебя мучает совесть? – По тону Лэррена невозможно было понять, насмехается он или говорит серьезно.

– Я как-то забыл об этом… Почти. А теперь вот – сон. На улице залаяла собака, послышался сонный голос Подера, Хёльв поежился, тревожно покосившись на окно.

– Тебе снился он? Убитый тобой человек? – спросил эльф.