Текст книги "Сердце дракона принадлежит мне (СИ)"
Автор книги: Лоес Моррен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
Глава 3
Глава 3
Я проснулась раньше Мэйзи и несколько минут смотрела на полоску света между шторами, стараясь не думать о записке на столе. Вчера имя Беатрис снова оказалось рядом с моим, но теперь между нами лежало не чужое предложение брака, а приглашение, которое могло изменить ход расследования. Мне хотелось верить ей, и именно это желание тревожило сильнее всего, потому что надежда легко заставляла принять удобное объяснение за правду.
– Ты не обязана простить ей всё только потому, что она принесёт полезную вещь, – сказала Мэйзи, помогая мне поправить ворот. – Можно выслушать человека, поблагодарить за помощь и всё равно помнить, как он смотрел на тебя раньше, ведь память от этого не станет дурным воспитанием. А если леди решит опять объяснить тебе, какое место положено бедной девушке, попроси показать распоряжение с печатью, потому что простых слов нам уже хватает.
Я взяла накидку и спустилась, обнаружив в гостиной Адриана и Беннета, которые спорили о том, должен ли поверенный присутствовать с самого начала. Беннет предлагал ждать в соседней комнате, чтобы Беатрис могла рассказать, чего хочет, прежде чем её слова превратятся в показания. Адриан согласился после того, как я сказала, что не желаю входить туда во главе маленького суда, особенно если женщина и без нас понимает, сколько рискует потерять.
В читальной гостиной Беатрис стояла возле окна, одетая в светлое платье без привычного обилия украшений, и держала обе руки на маленьком дорожном саквояже. Увидев Адриана, на мгновение выпрямилась ещё сильнее, но затем посмотрела на меня и поздоровалась первой, произнеся моё имя без паузы перед фамилией. Леди Уинтер предложила сесть, сообщила, что будет неподалёку, и оставила дверь приоткрытой, словно заранее избавляла нас от необходимости спорить о приличиях.
– Я попросила о встрече здесь, потому что в моём доме любой разговор через час пересказывают отцу, – сказала Беатрис, дождавшись, пока мы устроимся. – Вчера он приказал готовить новый ответ совету и велел мне перечитать брачные условия, которые вы, граф, уже отвергли. Мне стало понятно, что мой отказ он считает временной неприятностью, а ваш собирается назвать следствием болезни, если мы позволим ему говорить за нас дальше.
Адриан ответил, что никогда не просил совет вмешиваться в её выбор, и Беатрис кивнула, не пытаясь изобразить благодарность. Я спросила, почему она написала именно мне, а не Беннету, который давно занимался распоряжениями Малкольма. Она посмотрела на моё кольцо, потом на собственные пальцы и призналась, что поверенный прежде всего спросил бы, какие бумаги она принесла, тогда как ей требовалось сначала выяснить, готова ли я выслушать её саму.
– Я услышала, что отец предложил вам деньги за отъезд, – продолжила она, и я заметила, как напряглись её губы. – Мне он сказал, будто заботится о девушке, которая неизбежно пострадает от неподходящего брака, и даже спросил, какую сумму я сочла бы приличной. В тот момент я поняла, что меня он тоже оценивает, только не собирается выдавать плату мне в руки, потому что считает мою жизнь частью собственного имущества.
Я вспомнила обещание помочь маме и то спокойствие, с которым Малкольм произносил его в дворцовой галерее. Но сходство нашей обиды не отменяло ни её прежней холодности, ни того, что я ещё не знала содержимого саквояжа, поэтому спросила, что именно она может подтвердить. Беатрис не обиделась, лишь попросила позвать Беннета, если он поблизости, и положила на стол запечатанную папку, которую всё это время прижимала к коленям.
Когда поверенный вошёл, она объяснила, что бумаги прежде хранил управляющий её отца, умерший несколько недель назад. После его смерти Малкольм разбирал служебные дела дома, а ей поручил сверить старые расписки о вещах, принятых из королевского собрания, потому что Беатрис вела опись семейных коллекций. В одной из папок оказался маленький плоский футляр, которого не было в домашнем каталоге, хотя номер на нём совпадал с записью о выдаче серебряного образца.
– Я спросила, почему его не возвращают, и отец велел больше не касаться этой части архива, – сказала она, вытаскивая футляр из саквояжа. – Сначала я решила, что он просто не любит отвечать, когда занят, но вечером секретарь принёс бумаги из той же папки с распоряжением отобрать ненужное для печи. Среди них лежала записка мастеру о запрете размыкать удержание, и после неё я уже не смогла убедить себя, будто речь идёт о просроченной расписке.
На крышке футляра сохранилась потёртая королевская метка, а под ней стоял номер, который я переписывала вчера в собрании. Мне хотелось открыть его немедленно, но Беннет попросил сначала зафиксировать, кто принёс предмет и откуда его взяли, после чего позвал леди Уинтер как свидетельницу передачи. Я стиснула пальцы под столом и заставила себя ждать, потому что слишком хорошо помнила, как легко Малкольм превращал наши действия в удобный для него рассказ.
Беатрис сама откинула крышку, и внутри обнаружилась узкая серебристая полоса, лежавшая на пожелтевшей ткани. Последний лист переходил в два свободных конца, один чуть длиннее другого, а возле края была пришита бумажная бирка с именем Маргарет Харт. Я узнала бабушкин мелкий наклонный почерк и почувствовала такое облегчение, что на мгновение перестала слышать Беннета, продолжавшего задавать вопросы.
Я отвела взгляд от серебряной полосы и спросила Беатрис, знает ли отец, что футляр у неё. Она ответила, что он увидит отсутствие к вечеру, когда потребует принести папку секретарю, и от этого простой серебряный лист внезапно стал тяжёлым, хотя я его даже не касалась. Леди Уинтер велела позвать своего управляющего, чтобы тот проводил женщину, сопровождавшую Беатрис, в комнату для прислуги и позаботился об обеде, а нам предложила читать бумаги, пока дом остаётся спокойным.
Записка мастеру была короткой и деловой, а у нижнего края сохранилась пометка секретаря о передаче ответа управляющему. Малкольм одобрял сохранение замкнутого ряда после ранения, требовал не возвращать графу способ прекращения удержания и связывал разрешение на изменение лечения с завершением семейных переговоров. На отдельной странице стояла сумма за изготовление наконечника с серебряным плетением, выплаченная из его личных средств незадолго до нападения в лесу.
Адриан прочёл эти строки, не меняясь в лице, и от его неподвижности мне стало страшнее, чем от вспышки гнева. Беннет попросил разрешения сравнить подпись с известными распоряжениями, а Беатрис показала конверт с датой, в котором хранились счёт и ответ мастера. В ответе сообщалось, что установленный ряд продолжит удерживать силу в месте закрепления, пока наблюдающий не разрешит восстановить выход, и это выражение я уже слышала от Эдит, только в её устах оно звучало как задача, которую нужно исправить.
– Я не знаю, кто стрелял, и не слышала, как отец отдавал такой приказ, – сказала Беатрис, посмотрев на Адриана. – Но он знал, что удержание оставалось в вашей ране, и требовал сохранить его, пока вы не согласитесь на условия, о которых я тогда почти ничего не понимала. Я принесла всё, что нашла рядом, потому что не хочу выбирать удобные листы и потом оправдываться тем, что неудобные сочла неважными.
Адриан медленно провёл левой ладонью по краю стола, затем попросил Беннета получить подпись Ривза под передачей образца сегодня же. Мне хотелось коснуться его руки, но я не стала делать этого раньше, чем он повернулся ко мне, словно прикосновение могло заставить его удерживаться ради моего спокойствия. Когда наши взгляды встретились, граф сказал, что хочет выйти ненадолго, и я спросила, могу ли пойти с ним, прежде чем мы поднялись.
Леди Уинтер указала на дверь в маленький внутренний сад, и там мы остановились возле голой розовой ветви, блестевшей после дождя. Адриан расстегнул верхнюю пуговицу сюртука и глубоко вдохнул, но правая рука оставалась напряжённой, а на шее возле воротника проступил тёмный отблеск. Я не прикоснулась к нему и не попыталась искать серебро, только напомнила, что Фенвик находится в нашем доме и Томас может привести его, если боль стала сильнее.
– Я всё это время думал о той стреле как о начале несчастья, – сказал Адриан, глядя мимо меня на мокрые камни. – Даже когда мы нашли чужую нить, оставалась возможность, что Эшфорд воспользовался раной позднее, а не ждал случая закрепить то, чего не добился словами. Теперь я вижу счёт за наконечник и понимаю, почему он так уверенно обещал облегчение после брака, хотя врач не мог дать мне такого обещания ни разу.
Я ответила, что счёт ещё проверят, а найденная записка уже показывает, что Малкольм предпочитал сохранить боль, если она помогала получить согласие. Адриан закрыл глаза, сжал левую руку и через несколько мгновений медленно разжал пальцы, будто возвращал себе привычное движение. Тёмный отблеск под воротником побледнел, дыхание стало ровнее, и только тогда он шагнул ко мне, попросив просто обнять его, не пытаясь ничего исправить.
Я осторожно обхватила его за талию, чувствуя под ладонями тепло тела, которое в чужих бумагах умещалось в несколько строчек. Он прижался лбом к моему виску, и мы стояли так, пока с ветви над нами не сорвалась тяжёлая капля, попав мне за ворот. Я вздрогнула, Адриан отстранился и вдруг тихо рассмеялся, а потом вытер воду своим платком, возвращаясь к простому действию, которого не мог приказать ему ни один наблюдающий.
– Сегодня я не хочу снова говорить, что тебе было бы лучше без меня, – произнёс он, убирая платок. – Ты уже ответила на этот вопрос, а сегодня мне нужно поверить ответу, иначе я заставлю тебя каждый день защищать собственное решение ещё и передо мной. Давай вернёмся, потому что я хочу узнать, что требуется Беатрис, и успеть попросить врача о помощи раньше, чем боль станет поводом для нового распоряжения.
В гостиной Беннет уже сложил документы по порядку, не смешивая их с записями о передаче футляра. Он сообщил, что подлинники необходимо сегодня представить Хоторну с просьбой сохранить их под охраной собрания, а Беатрис предложил дать письменное объяснение в присутствии независимого свидетеля. Она согласилась сразу, но при слове «объяснение» машинально взяла кольцо на правой руке и повернула его так, что камень оказался внутри ладони.
Я спросила, чего она ждёт от нас, стараясь, чтобы вопрос прозвучал честно, а не как заранее приготовленный отказ. Беатрис призналась, что не хочет возвращаться домой одна после того, как отец узнает о бумагах, и попросила помочь найти человека, способного проверить её собственные права на наследство матери. Всё остальное, сказала она, можно обсуждать позднее, но соглашаться на новое содержание ценой другого обещанного брака она не собирается.
– Вы можете остаться у меня, если примете обычные правила дома, – сказала леди Уинтер, прежде чем мы успели ответить. – Завтра мой поверенный объяснит вам, какие бумаги нужны для проверки имущества, а сегодня я отправлю вашему отцу сообщение о том, что вы гостите здесь по собственному желанию. Я не стану обещать, что он примет это спокойно, но дверь моей комнаты не открывается по распоряжению лорда Эшфорда, и вам не придётся доказывать своё решение каждому слуге.
Я осталась с ней у стола, пока мужчины обсуждали дорогу в собрание, а леди Уинтер распоряжалась о комнате. Мы обе молчали, глядя на закрытый футляр, и мне вдруг стало ясно, что прежний разговор о нашем месте рядом с графом никогда не учитывал, чего хотела она сама. Однако это понимание не давало мне права придумать за неё красивое оправдание, поэтому я спросила, почему на благотворительном приёме ей было так важно напомнить о моём происхождении.
– Потому что мне казалось несправедливым, что вы можете выбирать, когда я должна соглашаться, – ответила Беатрис после долгой паузы. – Я видела вашу работу, слышала, как вы говорите с заказчиками, и сердилась на всё, что доказывало: графу интересна женщина, которую никто не готовил к его гостиной. Мне легче было назвать вас неподходящей, чем признаться, что годы правильного воспитания не дали мне ни любви, ни смелости отказаться от чужого плана.
Мне было неприятно слышать признание, в котором моя бедность вдруг становилась удобной разновидностью свободы. Я сказала, что возможность выбирать дорого обошлась маме, что мы не всегда знали, чем оплатим уголь, и никакое отсутствие герба не избавляло меня от страха перед завтрашним днём. Беатрис опустила глаза, затем извинилась без привычного уточнения о добрых намерениях, и от этого разговор впервые перестал напоминать спор, где одна из нас обязана уступить другой место.
– Я не могу сразу считать вас подругой, – сказала я, касаясь краешка тетради, которую принесла для сверки номера. – Но я верю, что вы сделали сегодня трудную вещь, и благодарна за то, что вы не оставили эти бумаги в печи ради собственного спокойствия. Если ваш отец попытается назвать всё это нашей ссорой из-за Адриана, я расскажу именно то, что услышала здесь, потому что ваши слова имеют значение сами по себе.
Она кивнула, и на этот раз мы сумели посмотреть друг на друга без той короткой проверки, которую я привыкла замечать в её взгляде. Потом Беатрис спросила, действительно ли я собираюсь открыть мастерскую, и призналась, что у матери сохранилась вышитая шкатулка, которую она хотела бы починить, когда сможет забрать из дома. Я ответила, что посмотрю на ткань после возвращения, и этот маленький разговор о заказе оказался подходящим завершением встречи, в которой благодарность ещё не успела стать доверием ко всему остальному.
До собрания мы добрались вместе с Беатрис и Беннетом, а леди Уинтер направила своего управляющего как свидетеля передачи. Ривз сверил метки, бирку и старое изображение, затем подтвердил, что завершающий фрагмент принадлежит работе Маргарет Харт и сохранил необходимые свободные концы. Когда крышку ящика закрыли, уже под новой печатью, я почувствовала облегчение, хотя мне всё ещё хотелось просто прижать бабушкину вещь к груди, словно это могло вернуть её саму.
Хоторн принял Беннета ближе к вечеру, и нас пригласили дать пояснения без полного заседания совета. Беатрис повторила историю находки, позволила писцу записать каждое слово и отдельно сказала, что бумаги не были получены от Адриана или от меня. Председатель не обещал немедленного решения, но распорядился проверить счёт, подписи и дату выдачи, а Малкольму направить требование о сохранении всех связанных записей и запрете их уничтожения.
Когда Хоторн спросил, понимает ли Беатрис последствия показаний против отца, она на мгновение повернулась к окну. Я увидела, как дрогнула её щека, и подумала, что сейчас она начнёт объяснять семейные обстоятельства, но Беатрис только попросила прочесть ей записанное перед подписью. Она исправила одно слово, потому что сама не видела передачи денег мастеру, и поставила имя внизу, отказавшись позволить даже нам сделать её рассказ сильнее, чем он был на самом деле.
Мы вышли в коридор уже после того, как зажгли вечерние лампы, и там нас ждал Малкольм. Я не знала, кто предупредил его, но по спокойному лицу поняла, что он успел подготовиться, а по тому, как Беатрис остановилась, – что она готовилась к этому весь день. Адриан шагнул ближе ко мне, Беннет остался возле дочери Эшфорда, и несколько мгновений никто не произносил ни слова, словно коридор оказался слишком узким для привычных угроз.
– Ты должна была поговорить со мной, прежде чем приносить сюда бумаги, которых не понимаешь, – сказал Малкольм, обращаясь только к Беатрис. – Управляющий оставил неразобранные дела, а ты позволила использовать своё любопытство против семьи и человека, который много лет отвечал за твоё благополучие. Поедем домой, там я объясню, зачем хранился образец, и ты сможешь исправить ошибку, пока она не стала публичной.
Беатрис ответила, что спрашивала о футляре дома и получила приказ больше к нему не прикасаться. Она сказала это ровно, но я заметила, что свободная рука дрожит, и леди Уинтер, приехавшая забрать её, без слов встала рядом. Малкольм наконец посмотрел на остальных, задержал взгляд на мне и заметил, что некоторые люди быстро учатся отличать выгодную благодарность от настоящей преданности.
– Я не просила вашу дочь платить за мою помолвку своей жизнью, – сказала я, прежде чем Адриан успел ответить. – Она передала короне вещь из королевского собрания и документы, которые вправе проверить люди, разбирающиеся в их содержании. Если у вас есть другое объяснение, дайте его им, потому что вы сами потребовали проверки, когда считали, что вопросы будут задавать только нам.
Он повернулся к Адриану и напомнил о прежней подписи, словно найденные строки могли отменить её одним появлением. Граф ответил, что согласился на помощь, а найденная переписка касается намеренного сохранения боли до принятия условий, которых он не обещал выполнять. Беннет попросил продолжить разговор письменно через совет, и Малкольм с неожиданной резкостью велел ему не вмешиваться в отношения между отцом и дочерью.
– Тогда говорите со мной, – произнесла Беатрис, сделав маленький шаг вперёд. – Я останусь у леди Уинтер и попрошу проверить имущество матери, потому что больше не хочу узнавать о собственном будущем после того, как вы договорились с чужим отцом или сыном. Я не отказываюсь помнить, что вы мой отец, но сегодня не поеду домой, и для этого решения мне не требуется разрешение графа Блэквуда.
Малкольм смотрел на неё так долго, что я успела почувствовать холод от сквозняка и вспомнить все случаи, когда сама боялась удержать чужой взгляд. Наконец он сообщил, что содержание не выдаётся людям, которые вредят семье, и Беатрис побледнела, хотя не отступила. Леди Уинтер спокойно предложила ей руку и спросила, не пора ли вернуться к ужину, после чего мы прошли мимо Эшфорда, оставив его с угрозой, которую никто не согласился назвать заботой.
В карете Адриан молчал до самого дома, и я не стала просить рассказать, что он чувствует, пока правая рука всё ещё лежала неподвижно на коленях. Фенвик ждал нас в гостиной, заметил напряжение прежде, чем мы успели снять накидки, и увёл графа на осмотр, а мне велел выпить горячего чая. Я исполнила это распоряжение почти с благодарностью, потому что впервые за день оно не требовало ни доказательства, ни выбора между любимым человеком и собой.
Эдит появилась с корзиной обычной пряжи, выслушала рассказ о последней полосе и попросила описать расположение свободных концов. Я нарисовала всё, что успела увидеть, потом остановилась возле крошечного перехода, в котором не была уверена, и оставила место пустым. Она одобрительно кивнула, сказала, что утром увидит подлинник сама, и велела мне поесть, пока найденная вещь не превратилась в ещё одну причину пренебречь собственным телом.
Адриан спустился к ужину без сюртука, с ослабленным воротом, и сел возле меня, попросив передать хлеб так обыкновенно, что я едва не расплакалась. Фенвик подтвердил, что приступ удалось остановить отдыхом и обычными назначениями, но сильное напряжение продолжает усиливать боль и нельзя бесконечно требовать от графа выдержки. Мы говорили о необходимости восстановить выход, пока я разламывала булочку, и на этот раз слова врача звучали как основание для помощи, а не довод в пользу нового надзора.
После ужина пришёл Беннет с ответом из совета, назначавшим осмотр полного образца на следующее утро. Если Эдит и дворцовый мастер подтвердят возможность работы, Хоторн разрешит лечебную проверку за городской чертой, где превращение не нарушит запрет и не создаст опасности для жителей. Поверенный предупредил, что это ещё не окончательное решение по обвинениям, зато впервые будущее зависело от понятных условий, которые мы могли выполнить, не отказываясь от помолвки.
Позднее Адриан нашёл меня возле окна, где я рассматривала огни противоположного дома и пыталась представить завтрашний день без новой потери. Он встал рядом, положил левую ладонь на мою руку и признался, что устал быть благодарным за разрешение лечиться, но всё равно испытывает облегчение. Я сказала, что тоже устала, а затем попросила пообещать: если я остановлю работу ради отдыха, он не примет это за отказ от него, даже когда очень захочет закончить скорее.
– Я постараюсь помнить это раньше, чем ты будешь вынуждена объяснять, – ответил он, переплетая наши пальцы. – Сегодня Беатрис удержала своё решение, хотя ей было страшно, и я не хочу уважать чужую смелость только до тех пор, пока она помогает мне. Ты можешь остановиться, можешь позвать Эдит, можешь рассердиться на меня, и я всё равно останусь человеком, который хочет жениться на тебе, а не заказчиком, ждущим готовой вещи.
Я повернулась к нему, поцеловала уголок рта и почувствовала, как он улыбнулся прежде, чем ответить на поцелуй. Потом мы немного постояли, прижавшись друг к другу возле холодного стекла, и мне впервые захотелось представить наше утро после свадьбы без обязательного счастья, которое запрещает уставать или бояться. Пусть в нём будут спутанная пряжа, недопитый чай и человек, с которым можно говорить правду, потому что именно такой жизни я хотела с того вечера, когда принесла ужин в его кабинет.
Перед сном я убрала рисунок последнего ряда в тетрадь, оставив пустое место до осмотра подлинника. Рядом лежала записка Беатрис, которую я сохранила уже не как обещание помощи, а как начало её собственного выбора, и мне подумалось, что одна свободная нить редко остаётся единственной. Завтра нам предстояло узнать, можно ли вернуть Адриану выход из боли, а сегодня я погасила лампу с тихой уверенностью, что ни ему, ни мне больше не нужно заслуживать право быть любимыми послушанием.
