Текст книги "Сердце дракона принадлежит мне (СИ)"

Автор книги: Лоес Моррен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Сердце дракона принадлежит мне

Глава 1

До королевского приказа я не задумывалась, сколько вещей может потребоваться человеку, чтобы доказать право на собственную жизнь. На столе лежали тетрадь мастера, копии распоряжений покойного графа, записи Фенвика и небольшой свёрток с чёрной нитью, которую нельзя было выбросить, как бы мне этого ни хотелось. Между бумагами поблёскивало моё кольцо, когда я перевязывала очередную папку, и от этого соседства радость помолвки казалась особенно хрупкой.

Адриан вошёл в мастерскую с письмом поверенного и остановился у двери, словно не хотел прибавлять его к уже существующему беспорядку. Он сообщил, что совет принял просьбу назначить слушание после нашего прибытия, а дорога займёт три дня, если дождь не размоет западный тракт. Мы решили выехать в пятницу утром, оставив несколько дней до установленного срока, чтобы никто не мог назвать спешку оправданием нашей неподготовленности.

– Поверенный советует не брать остатки всей рамы, иначе мы будем путешествовать с половиной подвала, – сказал Адриан, положив письмо возле моего локтя. – Каждый узел уже описан и отмечен, а подлинники печатей останутся в отдельном запертом ящике у Томаса. Я надеялся, что первым нашим общим путешествием станет поездка к морю, но, видимо, придётся сначала познакомить вас с людьми, которые умеют превращать даже чужое счастье в заседание.

– Тогда море нам ещё задолжало одно путешествие, и я намерена напомнить ему об этом, – ответила я, отодвигая готовую папку. – А пока объясните, где мы будем жить, потому что во дворце мне наверняка не позволят просто занять комнату возле бельевой и назвать её мастерской. Я хочу взять работу для миссис Хилл, чтобы хотя бы вечером иметь дело с теми петлями, смысл которых мне известен.

Мы остановились на небольшом городском доме Блэквудов, в котором Адриан не бывал после смерти отца. Томас заранее отправил распоряжение приготовить комнаты, а Мэйзи согласилась сопровождать меня после того, как граф предложил ей обычную плату за время поездки. Она сказала, что не позволит мне предстать перед короной в платье с криво застёгнутым воротом, даже если сама корона окажется совершенно равнодушна к воротникам.

В среду я поехала к маме, чтобы наконец показать кольцо при дневном свете и поговорить без посредничества сторожа, писем и Мэйзи. Мама долго держала мою руку, осторожно касаясь маленького камня, а Нед делал вид, будто занят починкой табурета и ничего не слышит. Когда я рассказала о поездке, молоток в его руках замер, и мне стало неловко, словно я уезжала гораздо дальше столицы.

– Я рада за тебя, Эвелин, и не стану превращать тревогу в причину испортить эту радость, – сказала мама, отпуская мои пальцы. – Но прошу, чтобы ты писала о том, что происходит с тобой, а не только о здоровье графа и важности его дела. Твой отец однажды вернулся из города с чужими обязательствами, потому что постеснялся задать лишний вопрос, и я не хочу, чтобы в нашей семье это стало наследством.

Я пообещала писать и рассказала, что Адриан не собирается принимать новое покровительство вместо прежнего. Мама выслушала, затем достала из шкафа бабушкин старый льняной платок и отдала мне, объяснив, что его можно стирать сколько угодно, в отличие от придворных кружев. На самом краю сохранилась крошечная вышивка, но я не стала искать в ней заклятие, потому что иногда подарок должен был оставаться памятью о человеке.

– Если тебе не понравится в столице, ты ведь сможешь вернуться, – спросил Нед, наконец отложив молоток. – Я понимаю, что у графа есть дом, деньги и всякие важные дела, но наша дверь от этого никуда не исчезнет. Только скажи заранее, если понадобятся новые полки для мастерской, потому что я не собираюсь уступать эту работу какому-нибудь городскому столяру.

Я обняла брата и пообещала, что первой поставлю его имя в список мастеров, если открою собственную лавку. Потом мы выпили чай, мама сунула мне в сумку сухие яблоки для дороги, и обычный скрип стула подо мной оказался самым убедительным напоминанием о том, что у меня есть куда вернуться. Уходя, я оглянулась на окно и увидела, как Нед поднял молоток вместо прощального жеста, стараясь не выдать, насколько ему тревожно.

В четверг пришёл ответ Эдит, которая не одобряла поездку в такую погоду, но ещё меньше одобряла попытки разбирать серебряное плетение без человека, понимающего его устройство. Она готовилась выехать следом с рекомендательным письмом Фенвика и просила не соглашаться ни на показ дара, ни на лечебный опыт ради удобства советников. К письму была приложена краткая запись о моей семье и просьба выяснить, сохранились ли в королевском собрании работы Маргарет Харт.

Сам Фенвик решил ехать с нами, потому что записи о состоянии Адриана, по его словам, стоили меньше живого врача, которому можно задавать вопросы. Он осмотрел плечо перед дорогой, убедился, что боль ослабевает, и велел останавливаться чаще, чем требуется лошадям. Миссис Уитмор собрала лекарства, дала Мэйзи список и попросила меня написать после прибытия, не пряча беспокойство за рассуждениями о расписании почты.

Утром в пятницу поместье выглядело неожиданно мирным, словно серых линий никогда не существовало. Холт проверял изгородь, кухонный мальчик нёс воду без страха перед ручками дверей, а у входа пахло хлебом, который миссис Финч положила нам в корзину. Адриан задержался на пороге, посмотрел внутрь дома и только потом сел в карету, словно хотел запомнить возможность уйти, не спрашивая разрешения.

Я устроилась рядом с ним, Мэйзи села напротив, а Фенвик и Томас ехали во второй карете вместе с запертым ящиком. Первые часы дорога почти не отличалась от поездки в Уиллоубрук, однако постепенно знакомые поля сменились широкими пастбищами и станциями, названия которых я слышала впервые. Адриан рассказывал о мельнице, где отец когда-то потерял кошелёк, и мне нравилось, что в его памяти тот мог быть не только человеком, оставившим опасное распоряжение.

– Я всё ещё сержусь на него, – признался граф, когда Мэйзи задремала, укрывшись дорожным пледом. – Иногда вспоминаю, как он учил меня держаться в седле, и на мгновение забываю, что тот же человек решил поручить мою волю Эшфорду. Наверное, мне понадобится время, чтобы перестать выбирать между хорошим отцом и плохим распоряжением, потому что оба воспоминания принадлежат одной жизни.

– Мне кажется, вы можете сохранить уроки верховой езды и всё равно спорить с тем, что он решил за вас, – сказала я, наблюдая, как свет скользит по его левой ладони. – Я люблю бабушку, но теперь знаю, сколько вопросов осталось после неё, и иногда злюсь, что мне приходится узнавать ответы у чужих людей. От этой злости я не перестаю помнить, как она согревала мои руки, когда я впервые пыталась держать спицы.

На первой ночёвке Фенвик настоял на осмотре, а я осталась внизу, заканчивая край детского покрывала. Хозяйка гостиницы спросила, продаю ли я такие вещи, и разговор о шерсти занял больше времени, чем весь наш ужин. Когда Адриан спустился, у меня уже был новый адрес в записной книжке, а у хозяйки – обещание прислать два образца после возвращения.

Мы сидели у почти погасшего камина, пока хозяйка убирала посуду, и впервые за несколько дней я перестала вспоминать королевскую печать при каждом коротком молчании. Адриан спросил, не хочу ли я выйти во двор подышать, и там, возле мокрой изгороди, поцеловал меня так осторожно, будто эта простая близость тоже нуждалась в защите от дороги. Поднимаясь в свою комнату, я уже думала о нём прежде, чем о людях, которые ждали нас в столице.

На третий день над полями появились башни, и я поняла, что никогда ещё не видела столько камня, собранного в одном месте. За городскими воротами карета двигалась медленно между лавками, экипажами и людьми, которые явно не считали наше прибытие важным событием. От этого равнодушия стало легче, пока на повороте к дворцовому кварталу я не заметила чёрную карету с гербом Эшфордов, стоявшую возле высокого дома.

Адриан увидел её одновременно со мной и не стал уверять, что она могла принадлежать кому угодно. Он лишь сказал, что Малкольм тоже обязан объяснить своё участие в устройстве защиты, хотя, судя по письму поверенного, прибыл заранее и уже говорил с советниками. Я отвернулась к другому окну, чтобы не позволить одному чужому гербу сделать весь город похожим на продолжение нашей ловушки.

Дом Блэквудов оказался узким, с высокой лестницей и небольшим внутренним двором, куда выходили окна гостиной. Пожилая экономка показала мне комнату рядом с Мэйзи, а Адриану – кабинет, в котором сохранились отцовские книги и давно засохшее перо. Я разложила вещи, повесила накидку и поставила корзину с работой возле окна, намеренно придавая незнакомому месту хотя бы один привычный вид.

Поверенный приехал ещё до ужина, представился мистером Чарльзом Беннетом и прежде всего спросил, получили ли мы копии всех присланных писем. Он оказался сухощавым человеком с усталым лицом и привычкой снимать очки, когда разговор становился неприятным. Когда мы сели, он положил на стол новую папку, и я сразу поняла, что королевский приказ рассказал нам далеко не всё.

– Вызов касается двух разных вопросов, которые лорд Эшфорд постарался соединить, – объяснил Беннет, раскрыв папку перед Адрианом. – Совет должен проверить применение удержания, но теперь ему также предложено рассмотреть вашу способность отвечать за безопасность владений после самовольного снятия защиты. Мисс Харт обвинений пока не предъявлено, однако её участие описывается как воздействие неизвестного происхождения, и потому её ответы будут иметь значение для обеих частей дела.

Я почувствовала, как кольцо стало мешать мне сгибать палец, хотя ещё минуту назад совершенно его не замечала. Адриан попросил прочесть все формулировки, не заменяя их утешительными словами, и Беннет перечислил неподконтрольные превращения, разрушение защитного устройства и вмешательство незарегистрированного мастера. Внизу стояла ссылка на давнее соглашение, заключённое покойным графом при свидетелях короны, о чём в присланных нам бумагах не было ни слова.

– Выходит, человек, который запер нас в доме, теперь представит себя ответственным за нашу безопасность, – сказала я, не сумев скрыть возмущение. – Если совету нужны неизвестные узоры, у нас есть тетрадь с изменениями, сделанными после ранения, и печать наблюдающего рядом с распоряжением. Почему это должно весить меньше рассказа о том, что мы повредили устройство, не позволявшее войти даже врачу?

– Не должно, мисс Харт, но значение каждой записи придётся подтвердить, – ответил Беннет, возвращая очки на нос. – Печать доказывает, что распоряжение исходило от Эшфорда, а не то, каким образом мастер менял нити и что наблюдающий знал об этих изменениях. Пока совет слышал только человека, который утверждает, что действовал по соглашению и пытался уберечь графа от последствий болезни, поэтому завтра мы начнём с того, что происходило в доме на самом деле.

Адриан долго молчал, и я видела, как он осторожно перекладывает правую кисть с одного подлокотника на другой. Затем он попросил Беннета не допускать, чтобы слушание о его здоровье стало поводом распоряжаться моей работой, а мне предложил самой выбрать, какие семейные записи я готова показывать. Я ответила, что принесу тетрадь бабушки, но не позволю назвать каждую её строчку опасной только потому, что советники не умеют вязать.

Вечером Мэйзи распаковала зелёное платье, которое Адриан подарил мне перед нашим первым балом, и долго смотрела на вышитые листья. Мы решили надеть его на слушание, убрав всё, что могло стеснять движения, а тканый образец из обычной нити положили рядом с тетрадями. Мне было важно принести вещь, которую можно потрогать без страха, потому что за словами о неизвестном воздействии уже начинала исчезать моя настоящая работа.

В ту ночь я дважды проснулась от шума чужой улицы, так и не сумев надолго забыть о предстоящем слушании. Во второй раз услышала шаги за дверью и обнаружила Адриана в коридоре с подсвечником, потому что он тоже не мог уснуть. Мы спустились в гостиную, где ещё тлели угли, и сели рядом на диван, стараясь не будить дом разговором, который невозможно было отложить до утра.

– Завтра они, вероятно, спросят, почему вы согласились стать моей женой, – сказал Адриан, глядя на огонь. – Я боюсь, что этот вопрос заставит вас оправдываться за чувство, о котором вы рассказывали маме всего несколько дней назад. Если вы захотите ответить, отвечайте за себя, а если потребуют, чтобы я объяснил ваши намерения, я скажу, что не имею права знать их лучше вас.

– Я согласилась, потому что хочу жить с вами, и никакая папка не делает этот ответ менее настоящим, – сказала я, придвигаясь ближе. – Но завтра мне придётся объяснять ещё и свою работу, а тут я боюсь больше, потому что не знаю всех слов, которыми принято защищать себя перед короной. Напомните мне, если я растеряюсь, что незнакомое слово не превращает их догадку в правду.

Он обнял меня левой рукой, и несколько минут мы просто сидели, слушая потрескивание углей. Потом Адриан поцеловал мои пальцы рядом с кольцом и рассказал, как однажды в детстве уснул во время отцовского разговора с королевским сборщиком налогов, оставив след от щеки на мокрой чернильной записи. Я рассмеялась так громко, что мы оба испуганно посмотрели на дверь, и тревога наконец отступила достаточно, чтобы позволить нам вернуться в свои комнаты.

Во дворце пахло воском, влажными плащами и цветами, которые привезли раньше рассвета. Нас провели через два зала в небольшую палату с высоким столом, где корона существовала только как золотой знак на стене, но от этого не казалась менее властной. Лорд Эдмунд Хоторн, председательствовавший на слушании, предложил сесть, а Малкольм Эшфорд уже находился справа от него, держа руки на аккуратно закрытой папке.

Хоторн напомнил, что совет рассматривает безопасность владений Блэквуда и законность применения удерживающих чар, затем попросил Адриана подтвердить, что устройство было разрушено по его воле. Граф ответил утвердительно и пояснил, что отдавал распоряжения, оставаясь в сознании, после консультации с врачом и мастером. Когда Хоторн спросил, признаёт ли он связь своего состояния с разрушенной защитой, Адриан сказал, что именно эту связь просит исследовать, а не использовать вместо объяснения.

– Мой долг состоял в том, чтобы не позволить опасному приступу выйти за пределы дома, – произнёс Малкольм, когда ему предоставили слово. – Покойный граф знал, с какими трудностями сталкивается его сын, и оставил распоряжение, которое я не мог игнорировать после сообщения о резком изменении поведения наследника. Я сожалею, что защитное устройство доставило неудобства другим людям, но его снятие без утверждённого мастера создало риск, о котором я обязан был предупредить совет.

Фенвик спросил, какое именно изменение поведения Малкольм счёл признаком приступа, и в палате стало заметно тише. Эшфорд сослался на отказ от лечения, прерванные переговоры между семьями и влияние человека с неустановленным даром, однако врач спокойно пояснил, что назначения не отменялись, а сам он осматривал графа перед приёмом. Хоторн велел внести уточнение в запись и попросил Малкольма представить источник сведений о предполагаемой опасности.

Я начала надеяться, что всё окажется проще, чем обещала папка Беннета, но председатель тотчас повернулся ко мне. Он спросил, кто обучал меня серебряному плетению, по какому образцу я вмешивалась в устройство и понимала ли, что оно было связано с кровью человека. Я назвала Эдит и бабушку, показала рисунок открытого ряда и постаралась рассказать о работе без тех красивых слов, которыми хотелось защитить её от недоверия.

– Вы отдавали графу собственную силу, не зная всей истории соглашения, – спросил Хоторн, останавливая меня на объяснении свободных концов. – Каким образом совет может убедиться, что вместо прежнего удержания не возникло новое, принадлежащее вам? И что помолвка, о которой нас уведомили, является свободным решением графа, а не следствием этого воздействия?

Мне стало жарко так внезапно, что я почти испугалась за нить, хотя на столе лежал только обычный шерстяной образец. Я посмотрела на Адриана, но заставила себя повернуться обратно, потому что ответ должен был услышать человек, задавший вопрос. Объяснить любовь было невозможно, однако устройство узора я знала достаточно хорошо, чтобы хотя бы здесь не прятаться за обиду.

– В возвращающем ряду нет замкнутой петли, которая закрепляет волю владельца, – сказала я, показывая рисунок. – Работа закончилась, когда я отпустила оба конца, а остатки сохранены вместе с другими вещами, поэтому их можно проверить в присутствии независимого мастера. Адриан сделал мне предложение через несколько дней, когда я уже не работала с серебром, и я не позволю считать наше согласие уликой против нас только потому, что на моих руках нет перчаток с гербом.

Хоторн помолчал, затем попросил Фенвика подтвердить, какие изменения тот наблюдал после разрушения устройства. Врач рассказал об ослаблении боли, ясном сознании и свободном пересечении порога, подчеркнув, что старое повреждение остаётся и нуждается в лечении. Малкольм не перебивал, но внимательно смотрел на мои пальцы, словно маленькое кольцо раздражало его сильнее всех представленных записей.

Слушание закончилось временным решением, которое Беннет принял без удовлетворения, но и без удивления. Нам предписали оставаться в столице до осмотра подлинников, Адриану запретили принимать драконий облик в городе, а мне – работать с воздействующими узорами вне согласованной проверки. Запрета на обычные заказы не было, однако дату свадьбы просили не назначать до выяснения обстоятельств, будто счастье тоже следовало хранить вместе с опечатанным ящиком.

Я вышла из палаты, чувствуя, что зелёное платье стало тяжелее, хотя ни один лист на нём не изменился. Адриан шёл рядом, Беннет задержался с писцом, а Фенвик разговаривал с дворцовым лекарем, поэтому на несколько минут мы остались вдвоём у окна длинной галереи. Граф спросил, не холодно ли мне, и этот простой вопрос почти заставил меня расплакаться после всех слов о воле, крови и надзоре.

Малкольм появился прежде, чем я успела ответить, и остановился достаточно близко, чтобы не повышать голос. В его лице больше не было приветливого выражения, которым он пользовался в гостиной леди Уинтер, зато сохранялась уверенность человека, привыкшего предлагать решение после того, как сам создал необходимость в нём. Он посмотрел на Адриана и сообщил, что совет может получить дополнительные гарантии уже сегодня.

– Я готов подтвердить, что вы вернулись к исполнению семейного соглашения и больше не нуждаетесь в ограничениях, – сказал он, будто обсуждал возвращение одолженной вещи. – Для этого потребуется восстановить надзор признанного мастера и возобновить переговоры о браке с Беатрис, после чего вопрос о влиянии мисс Харт утратит значение. Её работа будет щедро оплачена, а отъезд из столицы можно устроить без неприятных объяснений, если вы ещё способны предпочесть разумный исход затянувшемуся увлечению.

Адриан долго смотрел на него, и я боялась не ответа, а того, сколько усилий потребуется, чтобы произнести его спокойно. Затем он положил левую руку на холодный подоконник и спросил, с каких пор семейный брак служит лекарством, которое Эшфорд вправе назначать вместо врача. Малкольм не ответил, лишь заметил, что корона редко проявляет терпение к драконам, отказывающимся от проверенной защиты.

– Я не женюсь на вашей дочери и не соглашусь отдать вам власть над собой, – сказал Адриан, не повышая голоса. – Если вашим гарантиям требуется расставание с Эвелин, совет должен узнать, что именно вы считаете доказательством моего здоровья. Передайте мне ваше предложение письменно, вместе с условиями, чтобы на следующем заседании никто не спутал заботу с требованием покорности.

Малкольм повернулся ко мне, словно надеялся найти более удобного собеседника, и пообещал, что моя семья не останется без помощи. Я ответила, что мама умеет работать, брат умеет строить полки, а я ещё не забыла, как назначают цену покрывалу, поэтому за наше будущее ему можно не беспокоиться. Он ушёл, не попрощавшись, и только после этого я поняла, насколько крепко сжимала записную книжку под накидкой.

Адриан отвёл меня в пустой оконный проём, заслонённый тяжёлой портьерой, и осторожно забрал книжку из моих побелевших пальцев. Он сказал, что ни одно сегодняшнее решение не меняет ответа, который я дала в саду, а я призналась, что мне страшно ждать, пока чужие люди разрешат нам назначить собственную свадьбу. Тогда он прижал мои руки к своей груди, и я почувствовала живое сердцебиение, не похожее ни на узел, ни на приказ.

Беннет нашёл нас там и сообщил, что просьба о проверке принята, но понадобится первоначальный образец защиты, хранившийся при заключении соглашения. Копия находилась в королевском собрании, а среди связанных с ней записей встречалась фамилия Харт, которую писец пока отказался обсуждать без распоряжения хранителя. Я услышала бабушкину фамилию так отчётливо, будто она сама окликнула меня в чужой галерее, и впервые за всё утро захотела вернуться к столу с бумагами.

Дома я сняла зелёное платье, надела рабочее и закончила два ряда детского покрывала, прежде чем раскрыть тетрадь Маргарет. Адриан сел напротив, положив между нами записку Беннета о запросе в собрание, а с улицы доносились обычные крики торговцев и стук колёс. Я не знала, что бабушка оставила короне и почему её имя оказалось рядом с соглашением Блэквудов, но теперь у нас было место, где искать ответ, и человек рядом, которого я не собиралась отдавать за обещание спокойной жизни.