Текст книги "Сердце дракона принадлежит мне (СИ)"
Автор книги: Лоес Моррен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
Глава 2
Глава 2
Утром после слушания я обнаружила, что запрет на волшебство не мешает шерсти путаться самым обыкновенным способом. Клубок для покрывала миссис Хилл закатился под кровать, и, когда я вытащила его вместе с чужой потерянной пуговицей, Мэйзи сказала, что столица уже начала возмещать нам расходы. Я рассмеялась, а потом посмотрела на кольцо и вспомнила, почему мы не могли просто закончить работу, погулять по лавкам и уехать домой.
– Поверенный прислал записку, его ждут в собрании к одиннадцати, – сообщила Мэйзи, поправляя одеяло, пока я пыталась распутать нить. – Завтрак графа уже унесли в кабинет, но ваш я велела оставить здесь, потому что бумага не может накормить человека, сколько бы печатей на ней ни было. Если собираетесь спорить с хранителями, съешьте хотя бы яйцо, иначе придётся доказывать им не только своё происхождение, но и право вашей подруги ворваться туда с подносом.
Я послушалась, хотя от волнения хлеб казался слишком сухим, и за столом написала маме короткое письмо. Рассказала о дороге, доме и том, что свадебную дату пока придётся отложить, а затем долго подбирала слова, чтобы тревога не заняла больше места, чем моя жизнь. В конце спросила, помнит ли она, где бабушка держала рабочие записи до переезда к нам, и попросила Неда не разбирать её старый сундук без мамы, даже если внутри обнаружится секретная полка.
Адриан ждал внизу уже одетым, с застёгнутым до самого горла тёмным сюртуком, и я сразу заметила, что ночь прошла плохо. Он держал правую руку близко к телу, но на мой вопрос ответил, что боль обычная, после дороги и долгого сидения, а Фенвик уже осмотрел плечо. Потом граф взял мою ладонь левой рукой, согрел пальцы и спросил, согласна ли я позавтракать с ним завтра, прежде чем город опять разберёт нас по своим расписаниям.
– Согласна, если вы обещаете не подавать к чаю очередное распоряжение, – ответила я, задержавшись возле него чуть дольше, чем требовалось для приветствия. – Я почти забыла, как вы выглядите, когда не пытаетесь заранее решить все неприятности, которые могут со мной случиться. Вчера нам велели не назначать день свадьбы, но про совместный завтрак никто ничего не сказал, и я предлагаю воспользоваться этой опасной недоработкой.
Королевское собрание занимало старое крыло дворца, куда входили со стороны служебного двора, мимо тележек с углём и мокрых каменных ступеней. Там не было цветов и позолоченных кресел, зато пахло кожей переплётов, пылью и холодным воском, которым натирали длинные столы. Беннет встретил нас у двери, предупредил, что разрешение касается изучения, а не опытов, и показал распоряжение с подписью Хоторна, прежде чем привратник успел отправить нас обратно.
Хранитель, мистер Оливер Ривз, оказался невысоким человеком с безупречно чистыми манжетами и такими внимательными глазами, что мне захотелось немедленно проверить собственные. Он прочёл бумагу, выслушал Беннета и попросил оставить накидки, чернила и любые рабочие иглы возле входа в читальную комнату. Увидев мою тетрадь, Ривз уточнил, не содержит ли она действующего плетения, и я объяснила, что рисунок петли нельзя затянуть, даже если нарисовать его очень старательно.
Я поблагодарила его и села, уже понимая, почему Беннет так настойчиво добивался доступа к подлинникам. Первая принесённая книга содержала опись защитных работ, а возле номера, указанного поверенным, стояло имя Маргарет Харт, написанное ровным чужим почерком. Ниже значилось, что образец открытого возвращающего ряда принят для проверки при соглашении о защите малолетнего наследника Блэквудов, и я невольно посмотрела на Адриана, словно это имя могло задеть его физически.
– Малолетнего, – тихо повторил он, наклоняясь к странице, не касаясь её пальцами. – Я помню разговоры о защите, но думал, что соглашение появилось после первого взрослого превращения, когда мне было почти девятнадцать. Отец говорил, что прежние детские меры больше не подходят, и я согласился на осмотр мастера, потому что действительно боялся причинить кому-нибудь вред.
Ривз принёс вторую папку, и между её листами оказался договор, заключённый, когда Адриану было семь лет. В нём разрешалось удерживать ребёнка внутри заранее обозначенного безопасного пространства во время непроизвольного превращения, но запрещалось использовать защиту для исполнения чужих распоряжений. Действие соглашения прекращалось с совершеннолетием, если сам наследник не подтверждал его продолжение, а приложенный возвращающий ряд предназначался для прекращения удержания по его осознанной воле.
Мне хотелось сразу показать Беннету последнюю строку, но он уже читал её, прижав ладонью край своей записной книжки. Поверенный попросил удостоверенную копию всего договора вместе с приложениями, а не выписку о праве на защиту, которую прежде предъявлял Малкольм. Ривз кивнул, затем предупредил, что последующие распоряжения придётся рассматривать отдельно, потому что старое ограничение могло быть изменено законным согласием совершеннолетнего владельца.
Следующее распоряжение относилось к году первого взрослого превращения, и на этот раз подпись Адриана была настоящей. Он узнал её прежде, чем прочёл текст, а я заметила, как изменилось его лицо при виде вытянутой буквы, словно молодой человек, поставивший её, сидел сейчас рядом с нами. Документ позволял отцу и назначенному им наблюдающему организовывать помощь при приступах, но передача права распоряжаться телом или браком графа нигде не упоминалась.
– Я подписал это после того, как обрушил часть старой конюшни, – произнёс Адриан, глядя на строчки, которые, должно быть, когда-то казались ему спасением. – Людей вывели вовремя, но один мальчик рассёк руку, и отец принёс бумагу на следующее утро, когда я ещё не мог спокойно слушать стук за дверью. Он сказал, что без согласия на помощь мне придётся покинуть дом, пока корона не решит, можно ли вообще оставлять там дракона.
Когда нашли приложенную запись мастера, оказалось, что Маргарет отказалась подтвердить поздний замкнутый узор. Она требовала сохранить доступный владельцу выход, а в коротком письме хранителю объясняла, что подчинение нельзя назвать защитой лишь потому, что его обещают применять осторожно. Внизу стояла подпись моей бабушки, знакомая по рецептам красителей, и от этого сходства я вдруг ощутила её присутствие сильнее, чем от всех найденных до сих пор волшебных знаков.
В семейной тетради нашлась такая же дата, только на домашней странице бабушка записала после неё покупку шерсти и расходы на зимние башмаки. Под этими обычными строчками был крошечный рисунок двух расходящихся концов, который раньше я принимала за пробу орнамента. Я показала его Ривзу, и он принёс каталог образцов, чтобы проверить, сохранилась ли сама работа, о которой шла речь в бабушкином отказе.
Серебряное плетение лежало в плоском ящике под тонкой тканью и при дневном свете выглядело совсем не торжественно. Несколько серых полос, неровный край и редкие бледные листья больше напоминали незавершённый воротник, чем вещь, способную изменить судьбу дракона. Но я сразу узнала переход между рядами, который Эдит учила меня оставлять открытым, и, наклонившись ближе, заметила пустые отверстия там, где должна была проходить последняя нить.
– Край распустился не от времени, – сказала я, удерживая руки на коленях, чтобы по привычке не потянуться к работе. – Посмотрите на соседнюю полосу, там ворс остался мягким, а здесь окончания короткие и ровные, словно нить срезали, прежде чем выдернуть. Я не могу сказать, кто это сделал, но по сохранившемуся ряду нельзя восстановить длину свободного конца и способ его возвращения.
Ривз сверился с описью и достал первоначальный рисунок, на котором повреждённый лист был целым, а завершающая полоса значилась отдельной частью со своим местом присоединения. Её предписывалось хранить отдельно, чтобы никто не соединил узор случайно, но разрез проходил не по этому предусмотренному стыку, а через петли самого листа. В ящике для полосы осталось пустое углубление, и я почувствовала злость, прежде чем успела испугаться, что без неё наша находка окажется бесполезной.
Хранитель объяснил, что вещи из собрания могли выдавать для утверждённого осмотра или ремонта под расписку, и удалился за книгой движения образцов. Пока его не было, Адриан спросил, можно ли использовать рисунок, а я ответила, что для обычной каймы его хватило бы, но здесь важна последовательность каждой петли. Я не хотела снова оказаться возле живого человека с работой, которую понимаю лишь наполовину, особенно теперь, когда могла назвать цену такой уверенности.
– Значит, не будем угадывать, – сказал он, и в его голосе не было того скрытого отчаяния, которого я боялась. – Мы нашли доказательство, что выход существовал с самого начала, и это уже больше, чем у нас было вчера. Если недостающая часть ушла из собрания, она оставила след в бумагах, а с бумагами мистер Беннет обращается лучше, чем я со старой конюшней.
Поверенный посмотрел поверх очков и сухо заметил, что конюшня, вероятно, была менее упрямой, чем дворцовый писец. Я улыбнулась, однако руки всё ещё мёрзли, и Адриан попросил устроить перерыв, заметив это раньше меня самой. Ривз разрешил оставить книги на столе до следующего утра, заверил, что ящик больше не выдадут до проверки, и проводил нас в небольшую комнату, где посетителям позволяли пить чай без опасения испортить историю королевства.
– Там всё написано так спокойно, Эвелин, – сказал он, поставив чашку, чтобы не расплескать чай. – Семь лет, право на защиту, прекращение удержания, а я помню, как просыпался на каменном полу и боялся позвать отца, потому что опять испортил одежду. Теперь мне приходится узнавать, что выйти можно было не только после того, как взрослые решат, будто я снова безопасен, и я даже не понимаю, на кого сердиться первым.
Я подвинулась к нему, чувствуя, что красивый ответ лишь добавит ещё одну чужую версию к тому, что он помнил сам. Сказала, что ему не нужно сегодня прощать отца, выбирать виновного или превращать каждое воспоминание в объяснение для совета. Потом положила голову ему на плечо с левой стороны, и Адриан осторожно прижался щекой к моим волосам, наконец позволив себе молчать без необходимости успокаивать меня.
Ривз вернулся, когда чай уже остыл, и принёс выписку о выдаче завершающего фрагмента за полгода до нашего приезда. Разрешение касалось проверки старых защитных соглашений, получателем значился представитель лорда Эшфорда, а подтверждение возврата отсутствовало. Хранитель сразу предупредил, что такая запись требует проверки: фрагмент мог вернуться в другое отделение, и отсутствие отметки ещё не означало, что его удерживают намеренно.
– Тогда проверьте все отделения, а эту страницу включите в наш запрос, – попросил Беннет, не позволяя мне перебить его сердитым вопросом. – Мы не станем обвинять человека на основании незакрытой записи, но и не согласимся ждать бесконечно, пока нужный предмет считается то выданным, то потерянным. Прошу также сохранить перечень лиц, которые получили доступ к образцу, потому что его состояние уже не соответствует первоначальному описанию.
По дороге домой я смотрела на витрины так невнимательно, что едва не прошла мимо кареты, хотя Томас ждал возле открытой дверцы. Адриан остановил меня за локоть и спросил, о чём я думаю, а я призналась, что представляю Малкольма с бабушкиной работой в руках и от этого мне трудно дышать ровно. Граф ответил, что разделяет мою злость, но не хочет, чтобы я провела весь день в разговоре с человеком, которого рядом нет, после чего предложил купить что-нибудь к обещанному завтрашнему чаю.
Мы вошли в маленькую пекарню возле моста, и продавщица поинтересовалась только тем, предпочитаем ли мы тмин или корицу. Адриан посмотрел на меня с такой серьёзностью, будто от ответа зависело гораздо больше, чем покупка булочек, а я выбрала оба вида, потому что не собиралась ещё и здесь соглашаться на ограничение. Выйдя, я поймала себя на том, что улыбаюсь пакету в его руке, и мне стало легче от существования радости, которую не требовалось оправдывать перед Хоторном.
Дома нас ждала Эдит, укутанная в дорожную шаль и явно недовольная стулом, который предложила ей экономка. Рядом стояли её саквояж и корзинка с собственной работой, а Мэйзи успела принести горячую воду, сухие чулки и тарелку супа, словно принимала родную тётю. Увидев меня, Эдит велела сначала снять мокрую накидку, а уже потом рассказывать, что королевские хранители сделали с приличным узором.
– Я не везла с собой кота только потому, что ему нечего сказать совету, – объявила она, когда мы устроились у камина. – Соседка обещала кормить его, пока я объясняю здесь взрослым мужчинам, почему замкнутую петлю нельзя распускать приказом. Показывай свои записи, девочка, но если ты сегодня работала с серебром без меня, сначала расскажи это, чтобы я не тратила силы на неправильную сердитость.
Я заверила её, что соблюдала запрет, и разложила сделанные карандашом копии, оставив бабушкину тетрадь открытой на странице с двумя концами. Эдит долго сравнивала изображение из собрания с домашним рисунком, потом взяла обычную нить из моей корзины и показала, как соединялся переход перед последним рядом. Когда она дошла до пустого места, то остановилась и попросила Фенвика позвать нас, как только он закончит осмотр Адриана, потому что теперь разговор касался самой раны.
Врач пришёл с графом через полчаса и принёс свои старые записи о стреле, рядом с которыми особенно резко выделялась опись королевского образца. Эдит объяснила, что домашнее удержание и закреплённая в ране петля могли пользоваться одним способом поворота нити, хотя служили разным частям принуждения. Мы сняли распоряжение с дома и разорвали внешнюю связь, но серебряный след в плече всё ещё складывался в закрытый ряд, который при движении тянул повреждённую ткань обратно к себе.
– Поэтому ему легче у дверей и хуже, когда он поднимает руку, – сказала я, глядя на Адриана, который слушал слишком неподвижно. – Я думала, после разрушения рамы оставалась только старая рана, и боялась признаться, что не понимаю, почему боль иногда возвращается так резко. Если петля больше не соединена с чужой волей, почему она не распускается сама, когда ей нечего удерживать?
– Потому что туго затянутый узел остаётся тугим, даже если отпустить верёвку, – ответила Эдит, положив обычную нить поперёк рисунка. – Твоё первое покрывало давало ему свободный участок, куда уходило напряжение, а в подвале вы убрали чужое натяжение и открыли дом, это была другая работа. Здесь нужен исходный переход до затягивания, и последняя нить покажет, в какую сторону возвращать каждую петлю, чтобы не тянуть вместе с ней живое плечо.
Фенвик попросил не превращать это объяснение в обещание полного исцеления, потому что старое повреждение тканей никуда не исчезало. Эдит согласилась, заметив, что плетение должно освободить рану от продолжающегося воздействия, а не заставить тело забыть всё, что с ним случилось. Адриан впервые за вечер расслабил левую кисть, и я поняла, что возможность жить без чужой команды значила для него больше, чем право надеяться на безупречное здоровье.
Мы договорились просить осмотр сохранившегося образца с участием Эдит и врача, а до решения совета ограничиться сравнением записей. Она не разрешила мне даже пробовать серебряный переход на отдельной шерсти, объяснив, что без завершающего фрагмента ошибка начнётся раньше, чем я успею заметить усталость. Я убрала рисунки сама, хотя от этого хотелось плакать, потому что остановка опять оказалась частью работы, за которую мне никто не мог пообещать скорую награду.
За ужином разговор наконец сменился, когда Мэйзи принесла купленные булочки и сообщила, что тмин отлично переживёт до утра, а корица, вероятно, требует немедленного спасения. Эдит расспросила её о будущей пекарне, Фенвик рассказал о городском пекаре, который лечился от последствий собственного любопытства к сырому тесту, и даже Томас задержался возле двери, чтобы услышать конец истории. Я смотрела на этот тесный стол и думала, что за нашу жизнь сейчас стоят люди, которым не нужна ни часть моего дара, ни право назначить Адриану жену.
Позднее я вернулась к покрывалу миссис Хилл, чтобы закончить полосу, и обнаружила, что обычные петли наконец перестали спорить с моими руками. Из кабинета доносились голоса Беннета и Адриана, составлявших новый запрос, а Эдит ушла отдыхать, оставив мне строгое распоряжение не принимать бессонницу за усердие. Я успела связать несколько рядов, прежде чем граф постучал в открытую дверь и спросил, можно ли посидеть рядом, не принося с собой ни одной папки.
– Можно, но здесь придётся подержать моток, – сказала я, освобождая для него место у лампы. – Мэйзи утверждает, что будущий муж должен пройти это испытание раньше свадьбы, иначе все важные сведения о нём выяснятся слишком поздно. Только не наматывайте нить на пальцы, мне нужен свободный ход, а не ещё один человек, которого придётся распутывать.
Адриан послушно взял моток левой рукой и некоторое время следил за спицами с такой сосредоточенностью, будто я показывала ему секретный механизм. Потом спросил, бывает ли мне жаль, что на рынке я заговорила с ним, и я сразу отложила работу, потому что в этой тихой фразе услышала всё, что он не сказал в собрании. Он не смотрел на меня, разглядывая нить, которая лежала между нами без единого серебряного отблеска.
– Сегодня ты узнала, что твоя бабушка уже пыталась остановить мою семью, – продолжил он, впервые за вечер обращаясь ко мне так близко. – Я привёз тебя туда, где тебе запрещают работать и задают вопросы о честности твоей любви, а потом с облегчением слушаю, что без твоего наследства не обойтись. Иногда мне кажется, я снова делаю то, за что ты справедливо сердилась на меня после нашей первой правды, только теперь умею называть свою нужду более красивыми словами.
Я попросила его положить моток в корзину и придвинула свой стул, чтобы больше ничто не соединяло нас вместо прикосновения. Рассказала, что тоже боюсь однажды начать измерять каждый день тем, достаточно ли я сделала для его плеча, потому что с детства привыкла считать полезность самым надёжным способом удержать любовь. Затем взяла его ладонь и призналась, что мне необходимо слышать приглашение жить рядом даже в те дни, когда я не умею помочь.
– Я хочу, чтобы ты была со мной и тогда, когда последняя нить не найдётся, – ответил Адриан, наконец повернувшись ко мне. – Мы будем спорить с советом, искать другого мастера, менять планы, и я, наверное, ещё не раз окажусь невыносимым от боли, но ни один из этих дней не отменит моего предложения. А если ты откроешь лавку, я намерен приходить туда совершенно бесполезным посетителем и мешать тебе выбирать пуговицы, пока ты не отправишь меня за покупками.
Я рассмеялась сквозь слёзы, хотя обещанная бесполезность неожиданно значила для меня больше самых щедрых подарков. Адриан провёл пальцами по моей щеке, спросил, можно ли меня поцеловать, и я сама наклонилась к нему, уже зная ответ. Его губы были тёплыми, поцелуй медленным, и я осторожно положила руку на левую сторону его груди, позволяя себе хотеть близости без мысли о том, какие петли могли бы облегчить ему дыхание.
Он остался ещё ненадолго, и мы обсуждали будущую мастерскую, пока я не заметила, что лампа стала коптить. Адриан уверял, что возле окна поместятся два рабочих стола, я доказывала, что нужен ещё шкаф для пряжи, а потом мы согласились сперва дать Неду всё измерить, иначе брат никогда нам этого не простит. Прощаясь у двери, граф коснулся моего кольца и напомнил о завтраке, который наконец должен был состояться без заседания.
Утром обещание удалось исполнить почти полностью, потому что Беннет пришёл лишь после того, как мы допили чай. Он сообщил, что Хоторн разрешил Эдит осмотреть образец вместе с Фенвиком и дворцовым мастером, сохранив запрет на воздействие до отдельного решения. Запрос о недостающем фрагменте тоже приняли, но из дома Эшфордов ответили, что бумаги о выдаче необходимо найти среди архивов покойного управляющего, и я сразу услышала в этой вежливости удобное начало бесконечного ожидания.
В собрании нас ждал тот же ящик, теперь опечатанный, и Эдит внимательно изучила повреждённый край под увеличительным стеклом. Она подтвердила, что нить обрезана, а оставшийся разворот совпадает с устройством извлечённого наконечника, который Фенвик показал, не снимая защитной ткани. Дворцовый мастер повторил сравнение и согласился внести сходство в заключение, но отдельно указал, что одного строения петель недостаточно, чтобы назвать человека, изготовившего стрелу.
Я думала, эта оговорка опять уничтожит всё, чего мы добились, однако Беннет тихо объяснил, что осторожное заключение труднее опровергнуть. Теперь совет располагал свидетельством о замкнутой петле в ране, бабушкиным отказом одобрить подчинение и договором, в котором право выхода существовало прежде всех новых распоряжений. Пока этого не хватало для снятия запретов, но Малкольму уже предстояло отвечать на вопросы о вещах, которые можно положить на стол, а не только о моих намерениях.
Вечером Томас принёс маленький конверт без герба, доставленный женщиной, которая отказалась назвать хозяина и просила передать его мне лично. Внутри была записка Беатрис Эшфорд с предложением встретиться на следующее утро в читальной гостиной леди Уинтер, если я хочу понять, почему возвращение образца задерживается. Она просила прийти с человеком, которому доверяю, и не отправлять ответ в дом её отца, а внизу стояла подпись, гораздо менее ровная, чем я ожидала от её руки.
Я передала записку Адриану, дождалась, пока он дочитает, и сказала, что не пойду одна, но отказываться тоже не хочу. Он согласился сопровождать меня, предложив заранее известить Беннета о месте встречи, а затем вернул бумагу, словно последнее решение должно было оставаться в моей ладони. Я положила её рядом с бабушкиной тетрадью и незавершённым покрывалом, понимая, что утром нам придётся довериться женщине, чьё имя совсем недавно предлагали поставить на место моего.
