Текст книги "Потайная комната (ЛП)"
Автор книги: Лиза Ангер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)
Лиза Ангер
Потайная комната
«Как вынырнуть на поверхность за глотком воздуха? Как снова начать дышать?» – я едва осознаю эти мысли, пока раскладываю бумаги на полу в кабинете отца. В комнате душно; я подняла целую тучу пыли, из-за чего теперь постоянно сильно чихаю. Свинцовое небо за окном предвещает снег.
С момента смерти отца, произошедшей всего сутки назад, я перебираю слои его жизни: выцветшие фотографии и некогда важные документы; его награды и свидетельства о праве собственности на купленные и проданные объекты; финансовые отчёты с такими огромными суммами, что они кажутся нереальными; едва разборчивые рукописные записки; стопки блокнотов с преимущественно пустыми страницами; список цитат, тронувших его, на одном помятом листке бумаги…
В этих пластах я ищу своего папу, любую его частичку, но даже после смерти он кажется мне таким же ускользающим, как и при жизни. Я поднимаю ещё один клочок бумаги, найденный в глубине ящика стола. На нём странным, неровным почерком отца нацарапано одно слово: «сейф».
Я понятия не имею, что это значит. Разглаживаю бумагу и кладу её в стопку таких же загадочных записок, которые, скорее всего, отправятся в мусорное ведро. Но не сейчас. Я всё ещё надеюсь, что какой-то смысл в них есть. По роду своей работы я пришла к пониманию, что иногда самая незначительная вещь может значить куда больше, чем кажется на первый взгляд. А иногда – наоборот.
Наконец, когда солнце опускается низко за деревья, я останавливаюсь. Делаю вдох, вырываясь из рутины. У меня затекли ноги, а гул в голове и резь в желудке напоминают, что я не ела с самого утра – с того момента, как, проснувшись на диване, так и не сумев заставить себя спать в кровати отца (хотя в ней уже никто никогда не будет спать), съела лишь ломтик тоста. Я встаю, потягиваюсь и смотрю, как закат окрашивает небо в дерзкий розовый цвет. Затем покидаю кабинет на мансарде, спускаюсь по покрытой ковром лестнице и иду через гостиную на кухню.
Пару месяцев назад отец не дозвонился мне и оставил голосовое сообщение.
«Привет, – проговорил он. – Это твой старик. Перезвони мне. Ладно. Береги себя».
Щелчок.
Я, как обычно, проигнорировала послание. Хотя теперь признаю: его голос звучал как-то по-другому, с непривычной мягкостью. Но тогда я была занята другими делами: собирала Амелию к переезду в общежитие, бегала по делам клиентов, возила кота к ветеринару, – и необычный тон отца не показался мне достаточно важным, чтобы перезвонить.
Моя отчуждённость от отца была банальной и ничем не примечательной. Он был фигурой-силуэтом в моём детстве, человеком, которого характеризовали частые отсутствия и горькая обида моей матери на эти отсутствия. Он был жёстким – в прямом смысле жёстким: одни кости и мышцы. Там не было мягкого места, куда можно было бы прислониться, никаких объятий и нежностей.
Последний раз, когда я виделась с отцом – за коротким, неловким ужином в его любимом старом пабе неподалёку отсюда, – он пожал мне руку, когда мы расставались на улице. Это было быстрое, деловое прощание, и я не возражала. В тот момент любую попытку проявления чувств было бы трудно принять или ответить на неё взаимностью.
Изредка отец присылал мне довольно крупные чеки. «На твоё новое жильё», – мог нацарапать он на листке, вырванном из блокнота с логотипом отеля. Или: «На школу для ребёнка». (Моя дочь Амелия, сейчас уже первокурсница Нью-Йоркского университета, не узнала моего отца, своего деда, на фотографии, которую недавно нашла в старом альбоме.)
Я без проблем принимала присылаемые им деньги, зная, что это всё, что он мог дать мне. Таким образом отец выражал какие-то чувства, которые он, возможно, испытывал к нам. Я принимала деньги с благодарностью, подтверждала получение телефонным звонком, на который он мог и не ответить, или рукописной запиской, которую он мог и не прочитать.
Я не злюсь на своего отца. Возможно, когда-то злилась, но это было давно, и я прошла много сеансов терапии. Построила свою жизнь, создала собственную семью, нашла свой путь. Но я солгу, если скажу, что не ощущала пустоты в том месте, где должна была быть папина любовь. Теперь оно никогда не будет заполнено.
Когда я наконец перезвонила отцу, трубку взял кто-то другой. Незнакомая женщина не сочла нужным представиться. Её речь выдавала едва заметный акцент, похожий на восточноевропейский, но я могла ошибаться. Я до сих пор не уверена, кем она была – медсестрой, помощницей, любовницей? Она сказала, что мой отец в больнице и, если я хочу с ним попрощаться, мне нужно приехать поскорее.
– Что случилось? – спросила я, поначалу скорее из любопытства, чем из-за тревоги. Насколько мне было известно и сколько я себя помню, отец никогда не болел. Даже обычной простудой. – Что с ним?
Повисла странная тишина. Затем женщина ответила:
– Неясно. Кто-то нашёл его без сознания, вызвал скорую. Врачи говорят, что у него серьёзная полиорганная недостаточность1. Он не выживет.
В том, как она преподнесла эту информацию, было что-то странное. Слова звучали расплывчато, непрофессионально. Кроме того, в её голосе чувствовалась некая холодность и что-то ещё.
– Кто вы? – спросила я, и мои слова эхом отдались в ушах – резкие, испуганные.
Женщина повесила трубку. Я перезвонила.
Вместо ответа – только записанный голос моего отца: «Оставьте сообщение».
В тот же день я собрала сумку и села в машину.
В данный момент у меня есть непривычная свобода.
Этой осенью Амелия поступила в Нью-Йоркский университет на факультет киноискусства. Судя по её ленте в Instagram, постоянным сообщениям, фотографиям и звонкам по FaceTime, она сейчас наслаждается своей студенческой жизнью.
Мой муж Рик – известный фотограф-натуралист, и сейчас он находится в Азии, выслеживает какую-то редкую птицу. Честно говоря, наш брак уже не такой, как раньше. Но он всё ещё жив, если можно так сказать. Длинные телефонные разговоры, когда Рик в отъезде, заменяют время, когда мы делим одно пространство: ужинаем вне дома с друзьями; устраиваем посиделки с нашими креативными приятелями-интеллектуалами – художниками, писателями, фотографами; ходим в театр и на выставки; занимаемся сексом…
Наш совместный лофт в СоХо, купленный в те времена, когда мы ещё могли позволить себе такую роскошь, – это воплощение общей мечты, и никто из нас не вынес бы его потери. Это место, которое наша дочь считает своим домом.
Мы с Риком по-прежнему любим друг друга. Просто между нами произошло некое отдаление, словно наш брак – это лодка, которую ни один из нас не догадался пришвартовать.
Моя работа частным детективом – в основном для страховых компаний и корпораций, а также для немногочисленных частных клиентов – продвигается медленно.
Так что мне ничего не оставалось, кроме как позаботиться о том, чтобы соседка могла покормить нашу старенькую кошку Алиби. Я бы и подумать не посмела просить об этом Амелию, хотя её общежитие находится всего в нескольких кварталах от дома. Она настолько увлечена своей новой жизнью, что её как будто нет на этой планете. И так и должно быть.
К тому моменту, как я добралась до отца, он уже находился не здесь: ещё не умер, но пребывал в каком-то странном пограничном состоянии, измученный болезнью, бормочущий слова, которые никто не мог разобрать. Он казался восковым и хрупким – совсем не таким, каким я его помнила: неусидчивым и неутомимым. Предсмертная неподвижность словно завесой отделила его от меня и от реальности.
Медсестра хосписа вручила мне книгу о стадиях умирания. Я читала её, сидя у постели отца.
Хоспис – место, где вам позволяют остаться и заботятся о вас. Там я не чувствовала осуждения за то, что я – отсутствующая дочь отсутствующего отца. Было что-то святое в тех душах, стоявших на пороге вечности и ухаживающих за умирающими. Они повидали многое.
Я осталась. Позвонила Рику и Амелии, сообщила им новости.
– Нам приехать?
– Нет. Всё в порядке.
Оба засомневались в искренности моего ответа:
– Мам, я могу приехать.
– Рэй, позволь мне вернуться.
– Нет. Всё в порядке, – снова ответила я.
Где-то в глубине души я интуитивно чувствовала: отец не хотел бы, чтобы чужие люди находились здесь в такой сокровенный момент его ухода. При жизни они едва были знакомы. Как я могла допустить, чтобы он остался в их памяти только таким? Думаю, моё присутствие здесь было правильным. Наверное, отцу бы это даже понравилось. Хотя, конечно, он никогда бы меня ни о чём таком не попросил.
Медсестра раздвинула диван, и я осталась на ночь. Конечно, я не спала. Луна была полной, и её свет заливал комнату, окутывая отца жутким серебристым сиянием. Когда он стонал – а стонал он довольно часто, – я повторяла: «Папа, я здесь».
Я гадала, скажет ли отец мне какие-то слова, которые я смогу унести с собой. В лунном свете я говорила с ним, хотя казалось, что он где-то далеко, не здесь – ещё не умер, но уже в каком-то пограничном состоянии. Я призналась ему, что хотела бы, чтобы мы были ближе. Что мне стоило перезвонить ему тогда. Что, как бы то ни было, всё в порядке – между нами всё хорошо. Наши отношения были такими, какими были, и не должны были быть какими-то другими. К утру слова закончились у нас обоих.
Причиной смерти отца указали застойную сердечную недостаточность. Я заметила лёгкий синеватый оттенок на его губах. Ему было семьдесят пять, и, насколько мне было известно, у него не было проблем с сердцем, да и вообще каких-либо проблем со здоровьем. Признаюсь, у меня возникло смутное подозрение. Что-то казалось неправильным, неестественным. Как у следователя, у меня глаз намётан на такие вещи.
Я попросила врача, которая пришла зафиксировать время смерти, дать мне больше информации.
– Хм, – задумалась она, просмотрев карту. – Симптомы соответствуют отравлению. Я должна сообщить об этом. Судмедэксперт назначит вскрытие.
– Отравление? – бессмысленно переспросила я.
– Это мог быть несчастный случай, – предположила врач. – Он что-то съел, случайно подвергся воздействию чего-то…
У меня в голове всё перемешалось. Мой отец умер. Он был… отравлен? Может, случайно. А может, и нет? Обычно мой мозг следователя включился бы на полную мощность, но в тот миг я вдруг ощутила себя маленькой девочкой, которая только что потеряла папу. Глубокая, беспомощная печаль оказалась единственным, что я могла себе позволить.
Пока я сидела, переживая утрату и пытаясь осознать эту странную информацию, медсестра положила руку мне на плечо и протянула листок бумаги с перечнем шагов, которые нужно предпринять дальше.
Я выбрала наугад распорядителя похорон. Несколько часов спустя двое мужчин пришли забрать тело отца. Это был уже не он, а лишь его оболочка. И всё же я плакала по отцу: уродливо, глупо, безудержно, с той страстью, которой я не испытывала к нему при его жизни. Я оплакивала конец чего-то – жизни, надежды, других возможностей.
Этот бизнес, связанный со смертью, работает как часы – очень эффективно. Они знают, что делать с телом, скажу я вам. Однако бумажная волокита просто ошеломляет. Но эти люди, привыкшие успокаивать шокированных родственников и помогать им пройти все этапы, относятся к делу с наработанным терпением.
Я быстро вникала в тему. Выучила терминологию, порядок действий, узнала, что нужно заполнить и как это оформить, а затем отправить по электронной почте или через FedEx2. Заказала копии свидетельства о смерти (мне сказали подождать: судмедэксперт должен был утвердить причину смерти).
Именно тогда я вспомнила о женщине, которая ответила на телефон моего отца.
– Был ли с ним кто-то ещё? – спросила я медсестру хосписа Пэтти, румяную и полнотелую, с ямочками на щеках и очаровательной копной вьющихся тёмных волос.
– Была, да, – ответила она. – Рыжеволосая. Молодая. – Она сообщила это как сплетню, потому что, по сути, так оно и было.
– О?
– Она представилась подругой. Пробыла здесь недолго.
– Хм… – Я не припоминала, чтобы у моего отца были настоящие друзья. И уж точно не девушка. Он был по большей части одиночкой. Это было его кредо: «Ад – это другие люди», и всё такое. – Где телефон моего папы?
Мы с Пэтти перебрали сумку, в которой лежали те немногие вещи, с которыми он поступил: его одежда, кошелёк, ключи, те самые часы, которые он носил каждый день всю мою жизнь.
– Странно, – произнесла медсестра, когда стало ясно, что телефона нигде нет. – Я не могу его найти. Вы уверены, что у него был телефон? Я не помню, чтобы он звонил кому-то.
Ещё одно смутное подозрение.
– Я уверена, что он найдётся.
Мои мысли путались: «Кто эта рыжеволосая? Где телефон моего отца? Что вообще здесь происходит?»
Но в палате хосписа ответов не было, и стены будто начали смыкаться вокруг меня. В конце концов я забрала папины вещи и вернулась в его дом – в место, где я выросла, но не была несколько лет, точнее десятилетий.
Оказавшись дома, я позвонила маме.
– Мне жаль, дорогая, – проговорила она таким тоном, будто я рассказала ей о каком-то слегка разочаровывающем повороте событий. – Как ты?
Мама давно бросила папу. Переехала в Калифорнию со своим новым бойфрендом, который вскоре стал её мужем. Она отстранилась от моего отца, как и я. Ведь можно долго пытаться, но не бесконечно, верно?
– Когда ты разговаривала с ним в последний раз? – спросила я.
– О, – вздохнула мама. – Много лет назад. Кажется, сразу после рождения Амелии. Я позвонила ему, чтобы высказать надежду, что он будет лучшим дедушкой, чем был отцом.
– Правда?
– Разговор был не из приятных.
– Да, – согласилась я. – Иначе и быть не могло.
– Этот человек был как запертая шкатулка, – продолжила она после нескольких секунд молчания, во время которых я слышала, как на заднем фоне звучат телевизионные новости. – Я годами пыталась открыть крышку.
Возможно, там ничего и не было. Может, если бы ей это удалось, мама бы обнаружила там лишь тишину. Она не спросила, как умер мой отец, а я не стала упоминать возможное отравление, рыжеволосую женщину или пропавший телефон – всё это крутилось у меня в голове вместе с другими известными фактами о нём. Я не была уверена, что со всем этим делать.
– Мне жаль, милая, – добавила мама уже с большим сочувствием в голосе. – Я знаю, это тяжело.
Когда мы закончили разговор, меня поглотило жуткое чувство одиночества.
Папин дом (теперь фактически мой, как и всё остальное) – часть большого наследства, согласно завещанию, которое я нашла в запертом шкафу для документов, а ключ – в ящике стола. Дом стоит уединённо, на нескольких акрах земли в горах Адирондак. Мои воспоминания о жизни в этом месте одновременно и яркие, и далёкие: как родители ссорились из-за какой-то непонятной мне ерунды; как автобус забирал меня в конце длинной подъездной аллеи и отвозил в школу; как мы с друзьями смотрели MTV и курили травку в подвале…
У меня было обычное, достойное детство, но недовольство родителей друг другом – как чёрный носок в белой стирке – всё окрашивало в серый цвет.
Они жили вместе, пока я не поступила в колледж. Как только я переехала в общежитие, мама ушла от отца. Судя по всему, у неё уже много лет был роман на стороне. Моё детство закончилось, и мне ничего не оставалось, кроме как смотреть в будущее. У меня появился богатый отчим, которого я прозвала Ричи – довольно приятный мужчина, совсем не похожий на моего папу, – и новый дом с комнатой для меня в Калифорнии. После этого я лишь изредка наведывалась в отцовский дом, и эти визиты зачастую выходили неловкими.
Сейчас, пока я делаю себе бутерброд с арахисовым маслом, за окном кухни шелестят и качаются от сильного ветра высокие деревья. Небо по-прежнему угрюмо-серое, но снег так и не пошёл. Это место – одновременно и родное, и чуждое. Здесь я в другом обличье провела свои юные годы.
В гостиной стоят старинные напольные часы, и их тиканье (неумолимое) и бой (пугающий, несмотря на свою предсказуемость) – единственные звуки в этом доме.
Пока я ем, я вдруг ловлю себя на том, что с недоумением смотрю на часы. Я помню, что их нужно заводить, чтобы они работали, а мой отец умирал в хосписе. Значит, кто-то приходил сюда, чтобы завести их?
Этот вопрос пробуждает моё любопытство.
Рыжеволосая? Его знакомая?
И это заставляет меня задуматься о пропавшем телефоне отца.
Я достаю его ноутбук из чёрного кожаного чехла и включаю.
Методом проб и ошибок я выяснила, что папин пароль почти во всех учётных записях – моё имя и дата моего рождения или какая-то их комбинация с цифрами и «специальными символами», что, на мой взгляд, в каком-то смысле трогательно. Работая следователем, я обнаружила, что большинство людей, даже такие, как мой отец, которые должны были знать лучше, используют что-то знакомое и лёгкое для запоминания. Как только вы разгадаете один из их паролей, то, скорее всего, сможете разгадать и большинство остальных. Поэтому после одной неверной попытки я ввожу комбинацию, которую он часто использует, где буква «э» в моём имени заменена на цифру «3», а в конце добавлены символы: «!», «@», «#». Компьютер оживает.
В доме нет ни одной нашей фотографии, поэтому я с удивлением смотрю на фон рабочего стола. Там я с совсем маленькой Амелией на руках – снимок, который я когда-то отправляла отцу (скорее всего, в тот период, когда ещё пыталась наладить наши отношения). Я застываю на мгновение, поражаясь тому, какой крошечной была дочь и как молодо выгляжу я. Считал ли он нас до сих пор такими? Когда мы перестаём пытаться? Когда отказываемся друг от друга?
Отбросив сентиментальность, я кликаю на приложение «Локатор» и выбираю «Устройства». А вот и мигающая синяя точка, обозначающая телефон отца, который находится в нескольких милях отсюда.
Я кликаю на местоположение, оно появляется на карте. Увеличиваю масштаб дорог и узнаю район, в котором проводила свою безрассудную юность.
Вдали от центра города расположены обширные участки частной собственности, некоторые из которых принадлежат семьям на протяжении многих поколений. Там вы найдёте трейлеры или заброшенные старые постройки, такие как амбары и фермерские дома. Когда я была подростком, этот район, эти участки, были местом, куда мы ходили тусоваться или покупать травку.
Позже я узнала от отца, что там появилось множество подпольных лабораторий по производству метамфетамина. Очевидно, в нашем городе, как и во многих маленьких сельских общинах, была серьёзная проблема с наркотиками.
Я смотрю на мигающую синюю точку, обозначающую папин телефон. Ввожу адрес из карт в Google Earth3, но, насколько я вижу, рядом с тем местом, где находится телефон, нет никаких построек. Там только лес.
Набираю папин номер и представляю, как его телефон звонит где-то на лесной подстилке, а затем испытываю лёгкий шок и грусть от звука его голоса: «Оставьте сообщение».
Вешаю трубку и снова некрасиво плачу за кухонным столом. Ветряные колокольчики на крыльце, до этого молчавшие, теперь звенят как сумасшедшие. Я успокаиваюсь и доедаю бутерброд, глядя на пульсирующую синюю точку.
Думай.
Учитывая мою профессию, я кое-что знаю о сотовых телефонах и о том, как их можно отследить. Во-первых, чтобы подавать сигнал, телефон должен быть заряжен. Что он делает там, в лесу? Почему он до сих пор заряжен? Как он туда попал? Мой отец… Всё окутано тайной, даже после его смерти.
Признаюсь, меня охватывает вспышка гнева.
Думаю, если бы я знала, что умираю, что смерть – это растущая точка на горизонте, я бы написала Амелии письмо. Я бы сказала ей всё, что уже говорила, и, может быть, кое-что, чего не говорила, чтобы у неё было что-то материальное, что она могла бы хранить: мои слова любви и обожания, уважения и восхищения, мой почерк на бумаге. Но от моего отца ничего такого нет. Лишь ещё больше тишины. Ещё больше вопросов.
Доев бутерброд, я некоторое время роюсь в каждом ящике, ища что-нибудь подобное. Всё, что я нахожу, – это стикеры со случайными именами, числами, словами: «гаечный ключ», «переработка», «круассаны».
Тогда я оглядываюсь в поисках каких-нибудь следов рыжеволосой женщины: дополнительную зубную щётку, возможно, кружевное бельё в ящике рядом с его старомодными носками, помаду рядом с бритвой. Но никаких следов нет.
Я снова звоню на папин телефон – никто не отвечает.
Затем я роюсь в кухонных шкафчиках в поисках чего-нибудь ядовитого. Чего именно? Не знаю. Но в шкафах почти ничего нет, только средство для мытья посуды (под раковиной), несколько губок, чистящий спрей, несколько разномастных тарелок, кофейные кружки. В холодильнике стоят контейнеры с едой на вынос, от которых исходит неприятный запах. Китайская кухня. Несколько перезрелых яблок.
Яд?
Случайность?
Самоубийство?
Убийство?
Ни одна из версий не вписывается в общую картину. Так что я возвращаюсь к своей задаче – разобрать беспорядок в папином кабинете, найти то, что заставит всё остальное обрести смысл: «возможно» яд, «таинственную» рыжеволосую женщину, почти пропавший, но находящийся в необъяснимом месте телефон.
Честно говоря, это уже слишком. Я на грани истощения.
Заказываю пиццу и устраиваюсь поудобнее, чтобы посмотреть повтор «Закона и порядка» и отключить свою лобную долю. Амелия звонит мне по видеосвязи как раз в тот момент, когда тощий старшеклассник приносит мою пиццу. Удерживая телефон и пиццу, я изловчаюсь и вручаю парню щедрые чаевые.
В ответ он широко улыбается, с энтузиазмом восклицает:
– Спасибо, мэм! – и бежит к своей машине, которую оставил заведённой.
«Мэм», – усмехаюсь я про себя.
– Мам, – укоризненно произносит Амелия, – ты же знаешь, что тебе нельзя молочные продукты. И глютен.
В какой-то момент моя дочь взяла на себя роль матери, а я превратилась в своего рода подростка, который время от времени ведёт себя безответственно, особенно в вопросах здоровья.
– Мне не нравится, что ты там совсем одна, – продолжает она, когда я в знак согласия мычу что-то нечленораздельное. Пицца, сочная и тягучая, пахнет божественно. – То есть, я смотрю на тебя в LifeWatch4, а ты там одна прямо посреди леса.
– Всё в порядке, – заверяю я, хотя сама себе не верю. – Я здесь выросла.
Амелия – дитя Нью-Йорка. Центральный парк – это максимум природы, который она может вынести. По её мнению, дома в лесу – для фильмов ужасов, в которых людей убивают бензопилой.
Дочь замолкает на мгновение. Я наблюдаю, как она ставит телефон и красит губы перед зеркалом в ванной. Амелия – настоящая красавица, с тонкими чертами лица, унаследованными от отца, и моей смуглой кожей.
– Странно, что я его почти не помню? – спрашивает она, подводя глаза чёрным карандашом, и снова смотрит в камеру.
Это забавно: Амелия всё ещё мой малыш, мой ребёнок, хотя для всех остальных она сногсшибательная молодая женщина, собирающаяся куда-то вечером.
Иногда я смотрю на её фигуру – осиную талию, пышную грудь и округлые бёдра – и жалею, что не могу одеть её в монашеское одеяние. Никто, кроме нас с её отцом, не должен любоваться красотой нашей дочери.
– Нет, – отвечаю я. – Это не странно. Его просто не было рядом.
– Почему его не было? – Она опять крутится перед зеркалом. Ей не будет холодно в этом чёрном укороченном топе?
Я заталкиваю в рот кусок пиццы, не в силах больше сопротивляться аромату:
– Некоторые люди просто не могут быть рядом, понимаешь?
Поколение Z очень хорошо разбирается в психологии. Амелия понимающе кивает:
– Может, он хотел быть ближе к нам, но, типа, у него была травма или что-то в этом роде.
Если бы у моего отца была травма, сомневаюсь, что он рассказал бы мне или кому-либо ещё. Его поколение не признавало «травмы», не занималось терапией и даже не признавало своих чувств. Или, может, только он был таким – человеком с секретами.
– Да, – вздыхаю я, – возможно.
Я снова думаю о том, что его могли отравить. Естественно, я ничего не говорю Амелии.
– Как он умер? – интересуется она. Это так удивительно, когда твой ребёнок будто читает твои мысли.
– Застойная сердечная недостаточность, – отвечаю я, ссылаясь на свидетельство о смерти.
– О… Ого, – растерянно произносит Амелия. Так она отвечает, когда не знает, что сказать. – Мам, ты в порядке?
– Да, со мной всё в порядке, – отвечаю я и вдруг слышу: звонит телефон.
Откуда это?
Звонит не мобильный – это старомодный звон стационарного телефона.
– Кажется, я собираюсь порвать с Зандером.
Как же я люблю эту юношескую наивность.
Звонки прекращаются.
– Да?
Амелия из тех, кто «полюбил и бросил», и это меня в ней восхищает. Она не определяется своими отношениями с каким-либо парнем. Она – цельная личность: красота, ум и смелость. Я, честно говоря, в восторге. Я в её возрасте была сущим кошмаром. Не уверена, что вообще знакома с Зандером. Наверняка, какой-то темнокожий парень с дредами и татуировками. Это её типаж: эмо, альтернативный. Иногда она приводит их домой, иногда нет.
– Он такой прилипчивый, – жалуется она.
– Хм.
Я хожу по дому в поисках телефона, который только что звонил. Но ни в спальне, ни в кабинете, ни в гостевой комнате, ни на мансарде – нигде его нет.
– Мам, ты уверена, что не хочешь, чтобы я приехала? У меня завтра нет занятий. Я могу просто сесть на поезд утром.
Это заманчиво; мне хотелось бы, чтобы она была рядом. Я бы показала ей это место. Но я не из тех матерей, которые ищут поддержки у своих детей. Я просто не такая. В этом и есть одно из преимуществ плохого воспитания: ты учишься полагаться только на себя. Рик всегда говорит, что это один из моих главных недостатков.
«Рэй, тебе не обязательно делать всё в одиночку. Иногда, когда просишь о помощи, окружающие чувствуют себя ближе к тебе».
А ещё: яд.
Что, если я дышу им прямо сейчас?
Логика подсказывает, что мне следует вернуться в город.
Но здесь слишком много вопросов, а я из тех, кому нужны ответы.
– Нет, детка. Живи своей жизнью. Весёлого вечера! Я вернусь в город через пару дней. Мы поужинаем на следующей неделе и всё обсудим.
Она неуверенно кивает:
– Хорошо.
Я слышу голоса хохочущих девушек: «Амелия! Пойдём!»
– Иди, – говорю я ей. – Я люблю тебя. Будь умницей. Береги себя.
– Люблю тебя, мам.
Я кладу трубку, и снова слышу этот звон. Где же он? Звучит удалённо, приглушённо. Но это точно телефон, он звонит где-то в этом доме.
Когда я подхожу к двери в подвал, звонок внезапно прекращается. Я замираю у двери на мгновение, прежде чем повернуть ручку и спуститься по ступенькам.
Чёрт возьми! Это настоящий портал в прошлое.
Стены обшиты тёмными панелями, с таким же диваном в клетку из комиссионки и телевизором на кронштейне. Полка с книгами в мягких обложках, потрёпанными и выцветшими от времени. Тусклый, мерцающий свет с потолка. В углу – накренившаяся стопка журналов «Время», рядом ещё одна – «Экономист».
Здесь же – старый бильярдный стол и барная стойка с бутылками алкоголя, которые родители всегда оставляли на виду, будучи уверенными, что мы их не тронем.
Мы никогда его не пили, предпочитая травку, которую доставал Шифт – местный дилер, чей отец и дяди были наркоторговцами. Он сделал татуировку в виде черепа на руке, когда ему было четырнадцать. Не знаю, почему все звали его Шифтом. Конечно, это было его ненастоящее имя, но, честное слово, я не помню, как его звали на самом деле.
Сейчас Шифт снова всплывает в моей памяти: как он обычно торчал на школьной парковке после последнего звонка – высокий и долговязый, дешёвый одеколон, какой-то хихикающий смех – и как мы считали его крутым, хотя он был далёк от этого.
А потом я вспоминаю, что он жил в том районе, где было много заброшенных домов, со своим отцом и дядями, которые то и дело попадали в тюрьму. В то время они контролировали весь наркотрафик в округе, и все мы, подростки, знали об этом.
Но какое отношение всё это имеет сейчас к моему отцу?
– Папа, – говорю я вслух. – Что ты затевал?
На кофейном столике перед диваном стоит пепельница с несколькими окурками. На самом краю, рядом с окурком, с которого свисает пепел, лежит окурок, который, судя по всему, давно был выкурен, а потом забыт. На фильтре – отпечаток ярко-красной помады. Хм. Рыжеволосая?
Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть его. Отпечаток губ – ярко-оранжево-красный, кричащий и липкий. Не бордовый и не винный – красный.
В носу щиплет от запаха плесени, застоявшегося сигаретного дыма и травки.
Здесь телефона нет – по крайней мере, я его не вижу, обходя комнату по периметру. Насколько я помню, его здесь никогда и не было.
Снова раздаётся звонок.
Звук всё ещё приглушённый, но я определённо подбираюсь ближе. Я продолжаю ходить по комнате, заглядывая за мебель, пока не подхожу к двери кладовой. Звонок доносится оттуда.
Но когда я открываю дверь, то вижу, что там нет телефона – только метла и совок, ведро с чистящими средствами да ветхий старый пылесос. Звонок резко обрывается.
Я что, схожу с ума? Может, это горе и усталость берут своё?
Пицца наверху остывает. Меня ждёт сериал «Закон и порядок», чтобы смотреть его до полного забытья. Но я не могу так просто сдаться. Включаю фонарик на телефоне и направляю луч в кладовку.
Там, в глубине, за пылесосом, я вижу дверную ручку с кодовым замком. Фурнитура блестящая, новая. Я стою там, не знаю сколько, в недоумении. Эта дверь всегда была здесь? В доме моего отца была потайная комната?! Или я просто была слишком погружена в свои дела и ничего не замечала? Несомненно, мама съязвила бы по этому поводу, сказав, что дверь спрятана за чистящими средствами, к которым я и прикоснуться не смела.
Звонок раздаётся снова, и я, неуклюже задевая метлу, пробираюсь к двери. У меня получается не с первого раза, но в конце концов четырёхзначный код (мой день рождения) срабатывает. Замок щёлкает, я поворачиваю ручку и захожу внутрь.
Осторожно продвигаясь в темноте, я вспоминаю, как тайком прокрадывалась в спальню отца по ночам. К тому времени они с мамой спали в разных комнатах, а я уже достаточно подросла, чтобы замечать такие вещи. На самом деле я не помню, чтобы они когда-либо спали в одной постели, обменивались поцелуями или добрыми словами. В темноте я кралась по длинному коридору и очень тихо забиралась к папе на кровать. Я ложилась рядом с ним как можно ближе и пыталась подстроиться под его дыхание, чтобы мы дышали одним воздухом одновременно. Я разглядывала все его вещи: очки, книгу, которую он читал, его статуэтку Святого Михаила из мыльного камня (хотя он был убеждённым атеистом).
Я понимала, что не стоит пытаться прижаться к отцу, надеясь, что он обнимет меня. Самое большее, что я когда-либо получала от него, – это подставленная щека для поцелуя, твёрдая рука на плече или быстрое костлявое объятие. Вот и всё, что можно было назвать теплом.
Наверное, я всегда его искала. В те ночи, когда мне снился плохой сон или бушевала гроза, у меня было такое чувство – своего рода связанное одиночество, ощущение, что ты находишься в непосредственной близости к кому-то, до кого ты никогда не сможешь дотянуться, кто всегда останется непостижимым.
