Текст книги "Убить Клауса (ЛП)"

Автор книги: Лиза Ангер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Лиза Ангер
Убить Клауса

1

Мне нравится думать, что у Санты и у меня много общего. Прежде всего, это незаконное проникновение в чужое жилище. В этом деле мы оба обладаем особыми навыками, отточенными годами.

Нужный мне дом – одна из тех больших белых бетонно-стеклянных коробок, которые так любят богачи в наши дни – стоит уединённо. Я без труда перелезаю через забор, окружающий участок с восточной стороны, где, как мне известно, одна из камер с датчиком движения барахлит. И это не случайность. Точно так же моё быстрое и бесшумное передвижение вдоль сверкающего бассейна, чёрного в ночи и отражающего луну, не активирует охранные прожекторы. И это тоже не случайная неисправность.

Теперь я стою у боковой двери, той, что ведёт в дом через прихожую. Отмычки здесь больше не помогут, это уже другой уровень. Ключи ушли в прошлое. Теперь в ходу кодовые панели. Пароли, сканирование отпечатков пальцев, распознавание сетчатки глаза – всё кажется таким современным и надёжным, но взломать это почти по-детски просто, если знаешь, что делаешь и имеешь доступ. А я знаю. Прикладываю большой палец к сканеру. Дверь бесшумно щёлкает и открывается. Честно говоря, даже немного разочаровывает, насколько всё упростилось.

Я вхожу.

Собака, огромный чёрный акита по кличке Люк, сейчас у ветеринара. Тоже не случайно. Не волнуйтесь, с ним всё будет в порядке. Я не причиняю вреда животным.

Собираясь ввести код сигнализации на консоли у стены, я замечаю, что он даже не включил её. Беспечный.

Ещё одна вещь, которая объединяет Санту и меня, – это список. Я в курсе, как ты себя вёл: хорошо или плохо. Но в моём случае, если ты был совсем уж плохим парнем и умудрился разозлить не тех людей, я могу навестить тебя ночью. Мне известно, когда ты спишь и когда бодрствуешь.

Но на этом наши сходства заканчиваются.

Санта приходит, чтобы дарить подарки.

Я прихожу взять своё.

О, это место! Дворец из мрамора с прожилками, полы из выбеленного дерева и потолки высотой в четыре с половиной метра. Я бывала здесь раньше, но прохожусь по нему сейчас, просто чтобы убедиться, что всё осталось так, как я помню. Провожу рукой по дивану, который выглядит как застывший бетон. Мне известно, что он на удивление мягкий и пружинит, словно губка. На полках и низких столиках расставлены простые, абстрактные скульптуры гуманоидов: танцующие, стоящие наготове, обнимающиеся. Мне нравится думать об этом интерьере как о сочетании космического корабля и роскошного шика.

Картины размером с рекламный щит на невероятно высоких стенах, камин, заключённый в стеклянную витрину, кухня размером с ресторан, с холодильником, который стоит дороже моей первой машины. Я не сторонница социализма, но никому не нужно столько денег. Не поймите неправильно. Мне тоже нравятся красивые вещи, но у некоторых людей их слишком много.

Я прислушиваюсь. Тишина.

Его спальня находится в конце длинного коридора, за кухней. Ровно в десять он принимает снотворное, надевает маску для сна и беруши. И, по сути, отключается. Меня забавляет его самоуверенность. Как можно чувствовать себя настолько в безопасности в этом мире, чтобы без колебаний притуплять все свои чувства, погружаясь в сон? Как можно добровольно становиться настолько уязвимым и беззащитным на целых восемь часов подряд? Именно это, больше всего другого, что у него есть, выражает его крайнюю привилегированность.

Высокая искусственная рождественская ель мерцает огнями в углу. Я заметила её ещё с улицы, когда подходила к дому. Разумеется, только белые огни, никаких украшений. Серебряная, а не зелёная. Такой модернистский намёк на праздник, лишённый всякой индивидуальности, сентиментальности или религиозного подтекста.

Всё сходится: он пуст внутри. Это первое, что я заметила в нём, – плоское, безжизненное, надменное выражение, которое иногда можно увидеть у некоторых мужчин. Как будто мир им что-то должен. Как будто они могут говорить, но не обязаны слушать. Как будто они могут брать, но отдают только тогда, когда это им выгодно. Словно другие люди существуют лишь для того, чтобы удовлетворять их потребности, и ни для чего больше. Я слышала, как он называл свой персонал NPC, неигровыми персонажами, как в видеоигре, или просто декорациями. Он вроде бы шутил, но на самом деле нет.

Я кажусь вам злой?

Но я не зла. Я просто сыта по горло. А вы разве нет?

Несмотря на всё это, в постели он оказался на удивление неплох. Внимательный, изобретательный, даже вовлечённый. Никакой грубости, просто механического качания и пыхтения. Было неплохо.

В любом случае, кто-то в ярости, или нужно отдать долг. Или он чей-то козёл отпущения. А может, часть головоломки, истинный смысл которой раскроется гораздо позже, и не факт, что мне. Это выше моей компетенции. Не моё дело. Как мне часто говорят.

Я прохожу через кухню и вижу своё отражение в стеклянных дверях, ведущих к бассейну. Стройная фигура, во всём чёрном, в бейсболке. Невозможно определить пол. Просто силуэт в тени. Призрак.

Я иду по коридору. Дверь его спальни открыта. Слышу генератор белого шума – гул, раздражающий меня своей монотонностью.

Вхожу в комнату и нависаю прямо над своей целью. Он лежит на спине, раскинув руки. Верит, что завтра взойдёт солнце. И, конечно, оно взойдёт. Но не для него.

Для этой задачи я выбрала ледоруб: быстро, эффективно, бесшумно, минимум грязи. Тот, кто его обнаружит – скорее всего, горничная – не увидит ничего, чего не сможет забыть. Это требует концентрации, физической силы и правильного упора. Ошибки недопустимы.

При других обстоятельствах такую работу пришлось бы замаскировать под несчастный случай. Передозировка, например. Автокатастрофа. Сердечный приступ. Но никаких указаний не поступало, поэтому я импровизирую.

Ледоруб лежит в длинном кармане моих брюк-карго. Я делаю вдох и тянусь за ним.

Вдруг меня пугает звук сзади. Я резко оборачиваюсь и вижу в дверном проёме спальни хрупкую фигурку: растрёпанные белокурые волосы, тонкие ножки, слишком большая ночная рубашка с блестящим единорогом, танцующим на фоне звёзд.

Эппл. Ей четыре, и её не должно быть здесь сегодня ночью.

И в тот же миг я словно переношусь во времени:

Мне восемь, и я прячусь в шкафу своей спальни, наблюдая сквозь щели, как отец избивает маму до потери сознания. Он наносит ей удары ногами, и её взгляд, кажется, встречается с моим, предостерегая меня.

Её последние слова мне:

– Оставайся здесь и не выходи, пока я не приду за тобой. Что бы ты ни услышала. Обещай мне.

Мы думали, что избавились от него. Но он выследил нас…

Сейчас у меня пересохло в горле, сердце бешено колотится в ушах.

– Привет, солнышко, – мягко шепчу я.

– Я хочу пить, – отвечает Эппл.

– Хорошо. Давай я налью тебе стакан воды.

Я подхожу к ней и легко поднимаю её на руки, удерживая на бедре. Она такая крошечная, умная и милая, серьёзно увлекается мифическими существами. Мы виделись как-то раз недавно. Наверное, поэтому она меня сейчас не боится. Или для неё я просто одна из многих странных женщин, которых она встречала в спальне отца?

– Мне приснился плохой сон, – жалуется малышка, укладывая голову мне на плечо.

– Мне жаль. Сны могут быть пугающими, но они не могут навредить тебе.

Я оглядываюсь на её отца, но он по-прежнему не шевелится.

На кухне, когда я ставлю девочку на пол, она указывает на шкафчик рядом с раковиной:

– Мои чашки там.

– Какая твоя любимая? – интересуюсь я.

– Фиолетовая, с цветочками.

– Поняла.

Я наливаю в неё воду, надеваю крышку-поилку и беру девочку за руку.

Мы возвращаемся в её комнату принцессы: в розовых и белых тонах, со стенами, расписанными природными пейзажами, с полками книг, с кучей мягких игрушек и подушек. Её кровать огромна. Девочка выглядит крошечной, как кукла, когда я снова укладываю её.

– Ты одна из подруг папы? – спрашивает она.

– Верно. Помнишь, мы тогда рисовали?

Малышка кивает, глядя на меня неуверенно. Она не помнит, но уже научилась быть вежливой, чтобы не обидеть. Нас с детства учат угождать, не ранить чувства.

– Если ты будешь здесь утром, – заявляет девочка, – папа приготовит блинчики, и мы сможем ещё порисовать.

– Мне бы очень этого хотелось. Но только если ты сейчас же снова уснёшь, хорошо?

– Ладно, – соглашается она, сонно моргая потяжелевшими веками.

Медленно выхожу из комнаты и тихо закрываю дверь. Жду, прислушиваясь, думая, встанет ли она снова. Но минуты идут. Снова тишина.

Какая колоссальная ошибка! Чёрт! Чёрт!

Согласно протоколу «Компании», я должна закончить работу сегодня ночью. А часть этого – убедиться, что не останется свидетелей. Я очень стараюсь минимизировать сопутствующий ущерб при выполнении своих заданий. Некоторым моим коллегам это безразлично, мне – нет. Я ни за что не стану убивать ребёнка. И не стану убивать её отца, чтобы она нашла его утром. Простите. Даже у меня есть свои пределы.

Моё положение на работе шаткое. Я действительно не могу позволить себе эту ошибку. За последние годы их было немало. Моя начальница намекнула, что я теряю хватку, что моё сердце больше не лежит к работе, как раньше. Я не знаю, что на это ответить и что это значит для моей профессиональной стабильности.

Плевать. Будет повторный заход.

Я возвращаюсь тем же путём через прихожую, запираю дверь позади себя. Пробираюсь по участку, перелезаю через стену, возвращаюсь, запыхавшись, к своей машине, припаркованной в миле от дома по пустынной просёлочной дороге. Сейчас я в ярости. Что, если бы Эппл действительно что-то понадобилось от её отца, находящегося в своей «амбиеновой коме»[1]1
  «Амбиен» (золпидем) – снотворный препарат, который в высоких дозах или при смешивании с алкоголем может вызывать серьёзные побочные эффекты и даже наносить необратимый ущерб. При передозировке может возникнуть кома.


[Закрыть]? А что, если бы кто-то пришёл за ней? Отцы должны защищать своих детей, а не эгоистично удовлетворять собственные нужды. Моё отвращение к нему, которое и так было немалым, усиливается.

Я пишу сообщение своей начальнице, Норе:

«Задание не выполнено. Возникли непредвиденные сложности. Переделаю завтра».

Завтра Сочельник. Эппл точно будет с матерью. Я вернусь за ним тогда. Какая разница от одной ночи? Надеюсь, я не столкнусь с Сантой.

Мой телефон издаёт сигнал уведомления. Слова на экране заставляют меня немного похолодеть:

«Задание отменено. Явиться в офис утром».

Меня трясёт, адреналин и кортизол бешено циркулируют по моей системе.

Профессиональный стресс – вот кто настоящий убийца.

2

По правде говоря, я из тех, кому не следовало вступать в брак. Мне никогда не было суждено найти своё счастье в семейном быту. Мне не была уготована такая судьба, где люди влюбляются, строят совместное будущее, заводят детей, вместе стареют и умирают. Мои родители были воплощением страха, насилия и хаоса. Поэтому неудивительно, что мой несчастливый брак быстро и грязно закончился, оставив нас обоих с незаживающими ранами.

Вот почему я не отвечаю на звонки от «Придурка», когда уведомление появляется на экране. Звонок повторяется второй и третий раз. Я установила на него рингтон «Имперский марш» Джона Уильямса и Лондонского симфонического оркестра (тема Дарта Вейдера). Не особо оригинально, но вполне уместно, учитывая его роль в моей жизни. Человек, который мог стать одним, но оказался совсем другим.

В праздничные дни люди часто впадают в сентиментальность. Скорее всего, он где-то пьян, сокрушается о своих жизненных решениях и мечтает о том, как мы «могли бы всё наладить», ведь «в некотором роде мы были хорошей парой».

Гаражные ворота открываются при моём приближении, и я заезжаю внутрь, позволяя им закрыться за мной. Жду несколько секунд, прежде чем заглушить двигатель. Я всегда играю с этим. Просто сижу здесь с работающим двигателем и закрытой дверью, пока… ничего не происходит. Говорят, это мирный способ уйти, похожий на погружение в блаженный сон.

Мой психотерапевт называет это суицидальными мыслями и обеспокоена тем, как часто я об этом думаю: как, когда, если.

– Разве не все об этом думают? – интересуюсь я однажды.

В конце концов, мы все умрём, верно? Это лишь вопрос времени. Так почему бы не уйти по собственному желанию?

– Конечно, эта тема многим приходит в голову. Но мне кажется, что вы скорее разрабатываете стратегию, рассматриваете варианты. Большинство людей цепляются за время, отпущенное им на Земле. Это норма.

– Ну, вот и объяснение. Меня никогда не обвиняли в нормальности.

– Если вы в депрессии…

Она постоянно предлагает медикаменты. Но я чиста: никаких наркотиков, алкоголя, никотина. Я поддерживаю свой организм в идеальном рабочем состоянии. В моей профессии иначе нельзя, потому что, хотя я и допускаю мысль о самоубийстве, ни за что не позволю какому-нибудь ублюдку застать меня врасплох.

– У меня нет депрессии, – заверила я её. – Давайте назовём это любопытством к смерти.

Состояние депрессии подразумевает, что когда-то ты был счастлив, что существует альтернативное состояние бытия, к которому ты стремишься. Не уверена, что когда-то испытывала такое – настоящее, продолжительное счастье. Я не знаю, как оно выглядит. Со стороны это кажется весьма иллюзорным, но, наверное, это просто моё искажённое восприятие реальности.

Глушу двигатель и задерживаюсь в полумраке гаража. До сих пор чувствую её запах на себе – чистый и нежный, ощущаю её вес в своих объятиях. Эппл.

Когда я думаю о том, как чуть не сломала ей жизнь, как любой из моих коллег мог убить её, пока она спала в своей кроватке принцессы, меня переполняет что-то почти похожее на грусть.

Меня триггернуло. В памяти всплыл образ отца, избивающего и пинающего маму, её взгляд, пересекающийся с моим сквозь щели в дверце шкафа, пока просто не потух, а тонкая струйка крови не вытекла из её рта. Что-то случилось с моим мозгом, как будто я отключилась. Шок, наверное.

– Где ты, детка? – спросил отец, когда мама затихла. Он тяжело дышал, как зверь. Я почувствовала запах крови. – Выходи. Я тебя не трону.

В тот момент раздались звуки сирен. Я всё ещё сжимала телефон в руке.

– Девять-один-один, что у вас случилось?

– Мой отец нашёл нас. Он нас убьёт.

– Ваш адрес? Оставайтесь на линии. Я с вами.

Им понадобилось двадцать две минуты.

Если бы они приехали быстрее, может быть, её удалось бы спасти. Но, видимо, в Ист-Виллидже была напряжённая ночь. Чёрная пятница, кстати. Это вульгарное, ненасытное начало праздничного сезона. Для меня – конец всего.

Я пытаюсь справиться с нахлынувшими эмоциями, как учит моя психотерапевт. Она называет это «дыханием по квадрату»: вдох на четыре счёта, задержка на четыре, выдох на четыре, задержка на четыре. Повторять, пока нервная система не придёт в норму. Иногда это даже помогает. Но не сегодня.

Проверяю телефон, надеясь на новое сообщение от Норы, хоть немного смягчающее её последнее послание. Но ничего нет.

В конце концов, я выбираюсь из машины и направляюсь внутрь дома. Свет горит, играет музыка. Аромат готовящейся еды заставляет меня на мгновение вспомнить о «Придурке» без отвращения. Он был потрясающим поваром. Мы ели и занимались сексом, как рок-звёзды. А ещё много смеялись, имея одинаковое чёрное чувство юмора.

Из глубины моей сумки снова раздаётся его рингтон. «Придурок», должно быть, сильно пьян. Он никогда не оставляет голосовое сообщение, просто звонит, пока я не сдамся или не сдастся сам.

Когда я вхожу, то обнаруживаю Дрейка у плиты. Ставлю свою сумку на табурет у кухонного острова из кварца с прожилками. Он оборачивается, ослепляя меня улыбкой.

– Как прошло?

– Возникли непредвиденные трудности.

– Правда? – Он подходит с деревянной ложкой. – Попробуй. Осторожно, горячо.

Вкусно, но не великолепно. В кулинарии ему не достаёт чего-то важного – пожалуй, изысканности. Дрейк молод, на десять лет младше меня. Он никогда не был во Франции или Италии, да и в Манхэттен попал совсем недавно. Следовательно, некоторые нюансы в еде, в искусстве – в жизни в целом – пока ему недоступны. Когда мы только встретились, он считал «Олив Гарден»[2]2
  «Олив Гарден» – американская сеть так называемых «демократических» ресторанов, специализирующаяся на итало-американской кухне.


[Закрыть] рестораном высокой кухни! Но у него есть другие таланты, и он быстро учится.

– Хм, – улыбаюсь я. – Болоньезе? Превосходно! – Это не так. Но оно насыщенное, мясное. Я никогда не ем перед работой, поэтому сейчас страшно голодна. Он это знает, поэтому всегда ждёт меня с ужином. Как я уже говорила, у него есть другие достоинства.

– Итак… что случилось?

– Мы можем не говорить об этом?

Он пожимает своими хорошо развитыми плечами:

– Конечно. Поговорим, когда будешь готова.

Дрейк, как и я в прошлом, – ещё один протеже Норы. Спасённый. Говорят, она нашла его перед самым поступлением в армию, после того как он покинул систему опеки, достигнув совершеннолетия.

Меня она отыскала в общественном колледже[3]3
  Общественный колледж (иногда называется младшим или двухгодичным колледжем) – государственное учебное заведение в США, предоставляющее начальное послешкольное образование.


[Закрыть], тоже сразу после выхода из-под опеки, работающую в боксёрском зале под названием «Нокаутирующий удар» и спящую в домике у бассейна его владелицы, Максин Марш. Максин научила меня драться, выплёскивать свою ярость на боксёрскую грушу. Научила защищаться. Я попала к ней четырнадцатилетней, пугающейся собственной тени. Местный полицейский поймал меня на краже в магазине, но вместо ареста отвёл к Максин, и та взяла меня под своё крыло. Когда я вышла из опеки, она дала мне приют и работу. К тому времени, когда Нора нашла меня, я была местной конкурентоспособной юниоркой в полулёгком весе, сильной, быстрой, готовой сразиться с любым противником.

«Ты особенная, детка. В тебе есть искра. Не дай им её погасить», – так говорила Максин, когда я искала спасения в спортзале после очередных школьных драм или неприятностей в приюте, куда попала в итоге. Она спасла меня от той бездны, в которую я падала, как многие потерянные девчонки, – от шеста, зависимости и смерти.

– Ты витаешь в облаках, – возвращает меня в настоящее Дрейк. Я сижу за столом, а он наливает в бокал каберне. – Расскажи мне всё.

Я делюсь с ним тем, как провалила задание, упоминаю об Эппл. Он внимательно слушает, наблюдая за мной поверх своего бокала.

– Ты поступила правильно, – резюмирует Дрейк, когда я заканчиваю.

– Нора так не думает.

До меня доносится звонок телефона, зарытого на дне сумки. Чего он хочет?

– Убеди её понять.

Дрейк наивен, всё ещё верит, что мы можем как-то влиять на ход событий. Нора выбрала его, потому что он был метким стрелком. Его приёмный отец, по-видимому, считал посещение стрельбищ хорошим способом сблизиться. Когда его талант обнаружил владелец тира, Норе поступил звонок. Её связи – глаза в неожиданных местах – ищут необычные таланты у определённого типа молодых людей: у потерянных девушек и парней, которым некуда идти и на исчезновение которых никто не обратит внимания или даже не станет переживать.

Само собой разумеется, что мне не следует спать с Дрейком: я его наставница, а он слишком молод. К несчастью, между нами существует неоспоримая сексуальная химия.

Мы даже не утруждаем себя мытьём посуды, срывая друг с друга одежду по пути в мою спальню. Он внимательный и энергичный, как лабрадудль[4]4
  Лабрадудль – метис собак, полученных в результате скрещивания пуделя с лабрадором-ретривером.


[Закрыть]. Его молодость, его красота – бальзам на душу. Мне нравится наблюдать, как его подтянутое, мускулистое тело извивается от удовольствия подо мной, нравится чувствовать его губы на своей коже. В этой жизни так мало утешения; я сторонница того, чтобы брать его там, где можно.

После он засыпает, а я встаю, чтобы убрать на кухне. Это занятие успокаивает. Я не тороплюсь, убеждаясь, что всё безупречно чисто.

Когда заканчиваю и бросаю быстрый взгляд на телефон, вижу ещё два пропущенных от «Придурка». У него есть имя – Джулиан, но мне проще представлять его злодеем во всём, что произошло между нами. Иначе придётся столкнуться с собственными сожалениями и гадать, могло ли всё быть иначе. А на это нет времени. Что сделано, то сделано. Я игнорирую звонки, выключаю свет, проверяю, всё ли заперто.

Осматривая замок входной двери, я замечаю, как на противоположной стороне улицы гаснут фары. Там стоит чёрный внедорожник. Никто не выходит. Стёкла затонированы, поэтому отсюда я не могу разглядеть, кто внутри, но я знаю, что там кто-то есть. Наблюдает.

Я быстро перемещаюсь к напольному сейфу в кладовой, достаю свой глок и убеждаюсь, что он заряжен (хотя и так это знаю). Вернувшись к кодовой панели у входной двери, я включаю сигнализацию и активирую камеры с датчиками движения. Этот дом – настоящая крепость: пуленепробиваемые стёкла, двери с усиленными замками, каждая точка входа под наблюдением. Никто не проникнет внутрь, не будучи обнаруженным.

Когда я возвращаюсь к парадной двери и выглядываю в боковое окно, внедорожника уже нет.

Сердце бешено колотится. Чтобы убедиться, что внутри нет никого, кто ждёт, когда мы уснём, я обыскиваю дом: каждую комнату, подвал, чердак – но всё чисто.

Я сажусь на ступеньки, глядя в окно на улицу. Тихо. Дома соседей со вкусом украшены к Рождеству: мерцающие огоньки в соснах, венки с красными лентами на дверях, анимированные олени, пасущиеся во дворах, – прекрасная, беззаботная жизнь невинных.

В кармане снова пиликает телефон.

Он больше не звонит. На этот раз пишет сообщение.

Всего лишь два эмодзи: нож и Санта-Клаус.

Я некоторое время ломаю голову над этим. Он совсем сбрендил?