Текст книги "Забытые письма"

Автор книги: Лия Флеминг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Как ты смеешь! Ни слова слышать об этом не желаю. Если ты в самом деле намерен воплотить свои безумные планы, я приму юридические меры: ты ничего не получишь, пока тебе не исполнится тридцать, я изменю завещание. Ты не можешь вот так не считаться со мной!

– Как тебе будет угодно, мама. Мне платят и за офицерскую службу…

– Этого едва хватит на лечение и снаряжение. Я-то надеялась, ты повзрослел и трезво смотришь на вещи.

– И потому сделала все, чтобы Сельма больше мне не писала, отказалась сообщить ей мой адрес и ничего не рассказала о госпитале. Она узнала обо мне в очереди в лавке. Мне стыдно за тебя.

– Я делаю это для твоего же блага. Поверь, настанет день, и ты еще поблагодаришь меня. – Мать глядела ему прямо в лицо и чуть ли не выплевывала каждое слово.

Гай в гневе развернулся и вышел из комнаты, громыхнув за собой дверью. В груди теснило, он начал кашлять и не мог остановиться.

* * *

Рассерженная, обескураженная упрямством сына, Хестер велела ему немедленно отправляться в постель, стоило ей услышать, как он заходится кашлем. Его состояние обеспокоило не только ее, но и доктора Мака. Нет, исключено, после Рождества ему никак нельзя возвращаться на фронт. Но и прогулки с деревенской девицей не помогут ему окрепнуть.

Хестер переместила его в парадную гостевую комнату, откуда открывался самый лучший вид из их окон. Большое окно пропускает мягкий западный ветер, Гай сможет дышать свежим воздухом. Она взбила подушки повыше, чтобы он мог сидеть, опираясь на них, и с облегчением вздохнула: простуда снова приковала его к постели, в которой он огражден от опасностей. А значит, и от Сельмы.

Оба сына рядом, под крылышком, – воистину это лучший рождественский подарок. А если ей удастся задержать его дома подольше, быть может, она сумеет убедить его отказаться от этого безумного увлечения дочерью кузнеца. Господи, да что она сможет ему дать? Крестьянка, по всему видно – отличные крепкие бедра, тут не поспоришь, в самый раз детей нарожать, да только молод он еще думать об этом. Рано ему, он все еще маленький мальчик, которому нужна ее защита.

Что ж, пора заняться уборкой. Она постепенно свыкалась с тем, что теперь, когда прислуга больше не живет с ними, черную работу приходится выполнять самой. Вот ведь до чего дошло. Открыв дверь в комнату Энгуса, она в первую минуту подумала, что видит Гая: перед зеркалом в рост он любовался собой в полной военной форме.

– Тебе надо лежать! Марш в постель! – воскликнула она, но осеклась. Она только что отнесла Гаю кувшин воды.

Послышался раскат смеха.

– Провел тебя! – из-под фуражки довольно ухмылялся Энгус.

– Господи, как ты меня напугал! Скажи на милость, с чего это ты вздумал так вырядиться?

– Просто примеряю, подходит ли размер. Правда, мы похожи? Никто и не различит.

– Снимай все сию же минуту. Форму надо почистить. Ей-богу, Энгус, это переходит всякие границы. И это когда бедный Гай надрывается от кашля в двух шагах от тебя!

– И все же тут есть над чем подумать, а? Я к тому, что никто и не догадается, кто я, если я назовусь Гаем Кантреллом. У нас даже инициалы совпадают.

– Где назовешься? – переспросила она озадаченно.

– На медицинском осмотре… И подарю ему еще несколько недель дома, с тобой. Его же все равно отправят сначала на какую-то легкую работу или на переподготовку. Я мог бы пока побыть за него. Вот будет хохма! Сроду никто не догадается, кто из нас кто!

– Энгус, ты собираешься выдать себя за другого офицера. Гай никогда не позволит тебе этого. Ты понятия не имеешь о его людях, о его обязанностях на фронте. Безумная мысль. Немедленно снимай форму. И как только ты додумался до такого? – Хестер чувствовала, как бухает в груди сердце.

– А тебе не кажется, что мысль не такая безумная?.. Ну всего на недельку… или на две? Со мной вот уже несколько месяцев все в порядке. А Гаю нужно еще время, это любой скажет.

– Вот армейские врачи и позаботятся об этом, продлят ему отпуск.

– Да, но тогда мне не видать армии как своих ушей! Ты не представляешь, до чего мне надоело смотреть, как зеленые глупые мальчишки отправляются на войну. Это я должен быть на их месте! А так я смогу испытать себя и доказать, что я ничем не хуже других.

– Ах, вот оно что, ты просто завидуешь родному брату? Давай-ка, дружок, прежде подрасти и посмотри фактам в глаза. Твои возможности… несколько ограничены. К этому надо отнестись взвешенно.

– Ничего подобного. И я искренне хочу, чтобы Гай смог подольше побыть дома. От моей затеи мы оба лишь выиграем.

– Гай никогда не согласится, – ответила Хестер, начиная поддаваться.

– А зачем ему об этом знать? Мы можем сказать, что я уехал в Лондон по делам. Доктор Мак напишет в своем заключении, что Гай слишком слаб, чтобы явиться на медосмотр, а к моменту его выздоровления я уже тут как тут! – и мы вновь поменяемся с ним местами. Тогда я смогу рассказать ему правду, если потребуется.

– Нет, ничего не выйдет. Это безумие. Огромный риск. Мы не можем так рисковать его службой.

– Какой службой? Да он и недели не протянет в окопах или на марше. Посмотри на это с другой стороны – фактически я спасаю ему жизнь, давая возможность задержаться дома чуть дольше. И я хочу показать, на что я способен. Неужели я и этого не заслуживаю?

– Энгус, но приступы могут возобновиться. И твои лекарства, их обязательно надо принимать.

– Не беспокойся, я наберу с собой целую кучу. Все со мной будет в порядке. Подумай об этом. Так будет лучше для нас обоих, и в особенности для Гая. Мы же близнецы. Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось. Особенно после папы.

– Пожалуйста, сними форму. Позволь мне все обдумать. Если в самом деле оттянуть его отъезд на недельку-другую… Но если это когда-нибудь выплывет, Гай предстанет перед военным трибуналом.

– Ну, до этого не дойдет, мы же совсем на чуть-чуть… Вот весело-то будет! – хохотнул Энгус.

– Война – это не весело. Ты уверен, что вполне это осознаешь? – спросила Хестер, увидев, как в его глазах пляшут шкодливые огоньки.

Какая бредовая затея, и как только Энгус додумался до такого! Но все-таки нельзя не признать, в ней есть и здравое зерно. У нее будет время поосновательнее поставить его на ноги – и время удержать его подальше от этой девицы, пока он не выставил себя на посмешище. При этих резонах он просто не сможет выйти из дому. И так она убережет своего драгоценного сыночка от снарядов и окопов. Если бы только Энгусу не пришлось рисковать при этом… Храбрый мальчик. Ему так хочется сражаться плечом к плечу со своими товарищами. Конечно, в его мотивах всего понамешано – отчаяние и скука, зависть и любопытство, и все же это безумие, совершеннейшее безумие…

– Тебе не пора проведать лошадей? Снимай-ка форму, а еще лучше дай ее мне. Лучше нам забыть об этом разговоре. Следующая медицинская комиссия у него через неделю или две, не раньше.

– Но, мама, я так здорово все придумал…

– Довольно. Передай мне форму сейчас же. – Внезапно она замолчала, озаренная неожиданной мыслью. – Впрочем, ты можешь кое-что для меня сделать. Что-то очень важное, но только Гаю об этом – ни слова. Об этом будем знать только ты, я и стены.

* * *

Эсси, Эйса и Сельма стояли на продуваемом насквозь перроне в Совертуэйте, пронизывающий ледяной ветер забирался под их тяжелые пальто и юбки, срывал шапки. Фрэнк стоял прямо, но его колотила дрожь. Он ждал поезда на Лидс, который отвезет его обратно в казарму, а потом во Францию. Говорить никому не хотелось. Его отпуск оказался таким коротким и закончился так быстро…

Расставания – развлечение не для слабых духом, но Эсси настояла, чтобы они все пошли провожать Фрэнка.

– Сынок, пусть у тебя в кармане будет кое-какая мелочь, – проговорил Эйса и, подмигнув, вложил ему в ладонь несколько монет.

– Спасибо, пап.

– Ты уж не забывай нас, пиши! – попросила Эсси, изо всех сил вцепившись в него и сдерживая подступающие к горлу рыдания.

– Буду стараться, обещаю. – Серые глаза сына, казалось, не выражали ничего. Во всяком случае, прочесть, что у него на душе, было невозможно. Между ними осталось столько всего недоговоренного! Он кажется одновременно и совсем молоденьким, и очень старым, и сердце у нее сжималось при мысли, что, быть может, она видит его в последний раз. Но она гнала ее, эту поганую, подлую мысль.

– Фрэнк, ты поосторожней там, ладно? Чтоб никаких неприятностей! Просто делай свою работу, ты меня понимаешь?

– Не волнуйся, мам, буду исправно возить свои тележки и следовать туда, куда пошлют, обещаю, – рассмеялся он и, повернувшись к Сельме, с братской медвежьей нежностью обнял ее. – Ну, к моему следующему отпуску ты успеешь стать первой леди-замарашкой, девушкой капитана, никак не меньше? Кто бы мог подумать!..

– Дурацкая шутка…

– Я слышала, он все еще неважно себя чувствует, лежит в постели. Мне миссис Бек сказала, та, что у них иногда прибирается. Здорово ему все в груди повредило этим газом, так что обратно на фронт ему не скоро. Времени на выздоравливание у него вдоволь, – поддразнила их Эсси, и они дружно рассмеялись.

– Офицеры – они другие. Живут по другим правилам, не как мы. Но Кантрелл хороший человек, я говорил тебе. Заступился за меня, когда я попал в беду.

– Ты ничего не говорил! – подскочила Сельма.

– Да ты не спрашивала… Вот и поезд. Ну, улыбнулись… Никаких слез! И не машите мне! – предупредил Фрэнк, подхватывая винтовку и походный рюкзак. – Все равно не стану оглядываться! – И он зашагал к вагону.

– Сынок… – по щекам Эсси потекли слезы.

– Ну, ну, старушка, идем, – Эйса легонько подтолкнул ее к выходу с перрона.

Сельма упрямо стояла на месте.

– Что он имел в виду? Когда Гай заступился за него? Что за неприятность?

– Пойдем же, ну хоть иногда сделай, о чем тебя просят! Огонь в кузне надо поддерживать, работа ждет, – приказал отец.

Когда они вернулись домой, Эсси увидела знакомую фигуру Джемаймы и рядом Гая Кантрелла в форме, поджидавшего их у запертой двери в кузницу. Он в нетерпении мерил шагами двор.

– Целую вечность жду… Где вы ходите? – встретил он их окриком, обернувшись к Эйсе и не обращая внимания на женщин с ним рядом.

– Мы провожали сына на станцию, он возвращается на войну, – ответила Эсси, огорошенная холодным тоном и удивленная, что он не в постели.

– Джемайма опять потеряла подкову. Наверное, вы в прошлый раз неудачно ее подковали, мистер Бартли. Леди Хестер выражает свое недовольство.

Эйса заторопился приготовить место в конюшне, а Сельма задержалась поговорить с Гаем.

– Добрый день, мисс Бартли, – приподнял тот фуражку.

– Тебе лучше? Мы слышали, тебе прописали постельный режим.

– Как видишь, со мной всё в полном порядке. Вечно в деревне болтают по поводу и без повода… Надеюсь, Рождество встретили хорошо? Что ж, твой брат уехал. Ну, и я не задержусь.

Наступила неловкая пауза, молодые люди молча глядели друг на друга. Сельма не решалась ни о чем спрашивать, Гай определенно казался ей напряженным.

– Оставляю Джемайму в ваших умелых руках, мисс Бартли. Бивен попозже зайдет за ней. Мне пора, множество дел, сама понимаешь… – И, не сказав больше ни слова, он, не оборачиваясь, зашагал в сторону Ватерлоо-хауса.

Дочку прилюдно отвергли, он разговаривал с ней так, словно они посторонние друг другу люди, и Эсси оторопела: как понимать эту его внезапную холодность и надменность?

– Вот так поворот, – проговорила она мужу, стараясь не замечать огорчения дочери.

– Да, джентльмены – они такие: подцепят тебя, а потом сбрасывают с рук, что ту горящую головешку.

Оба проводили глазами Сельму – выйдя из кузницы, она быстрым шагом пошла к дому, видимо, переодеться. Эсси рванулась было за ней, но Эйса ее удержал.

– Дай ей немного побыть одной. Ей все равно надо справиться с этим самой. Ну а мы с тобой, Эсси, увидели этого молодого человека с другой стороны. Офицер он или нет, но вот с хорошими манерами у него плоховато, это уж точно…

* * *

Потрясенная, Сельма не могла поверить тому, что только что произошло: Гай разговаривал с ней свысока, словно она для него никто! Никогда прежде она не видела его таким отстраненным, высокомерным – и таким жестоким. А он-то знает, каково это – провожать солдата на фронт. И прекрасно знает, что ее отец подкует лошадь лучше любого другого в округе. А он разговаривал с ними настолько презрительно, будто они грязь у его ног. Не сходится, ерунда какая-то…

Они не ссорились, но он почему-то не пришел навестить ее. А со здоровьем у него вроде бы все в порядке – вон как резво зашагал в гору, уж никак не ослабленный инвалид, каким они тут его себе представляли.

Неужели все это была только ложь? Ложь, а на самом деле он попросту избегает ее? И письма их ни словом не вспомнил… А ей так хотелось узнать, как же он выручил Фрэнка! Он ведь только упомянул, что однажды встретил его у дороги.

Она села на край кровати, пытаясь связать концы с концами. Все их романтические прогулки, поездки верхом, его ухаживания – все в один миг раздавлено. Он унизил ее на глазах родителей. Более доходчиво и не объяснить, все ясно, вздохнула она, и от тоски у нее перехватило живот.

Да отчего же его отношение к ней так резко переменилось? Она что-то не так сказала? Что-то не так сделала? Или, наоборот, чего-то не сделала? Или это все из-за Фрэнка – что он всего лишь рядовой? Или леди Хестер без обиняков дала ему понять, что она думает? Или он был так жесток, напротив, от доброты – сознавая, что их роман обречен?

Махом он разрушил все ее надежды, отрезал всякую возможность дружбы, словно она вовсе ничего для него не значила. Одно можно сказать наверняка: в сердце капитана Кантрелла что-то сдвинулось.

Зато о ее добродетели теперь можно не беспокоиться. Наверное, он повстречал девушку своего круга на какой-нибудь рождественской вечеринке. А она для него теперь – вчерашний день, лишний тягостный довесок, от которого надо было избавиться. Ох, как больно. Как же больно, когда вместо тепла дружбы, всего этого множества связующих теплых ниточек ты вдруг оказываешься одна на ледяном ветру.

Глава 11

Гай с кровати смотрел в окно, открытое почти настежь – парк, холмы. Морозный ветер дует прямо в лицо. Низко нависли хмурые, набухшие облака, небо потемнело, и к земле плавно слетают колкие снежные перья. Он проспал несколько дней кряду, и вот плеврит начал отступать. Глубокий вдох уже не вызывает приступа кашля, руки и ноги просят движения. Решено, сегодня он едет к Сельме. Сколько же дней он провалялся вот так, пластом, ни на что не годный, ко всему безучастный? Но результат налицо – покой сослужил ему службу.

Он выскользнул из постели, накинул теплый халат и просунул ноги в твидовые домашние тапки. В камине потрескивает огонь, скоро Энгус принесет завтрак, но очень уж не терпится встать на ноги и скорее действовать. Лежать куклой под одеялом так утомительно, мышцы дрябнут, становятся вялыми и безвольными, теперь придется налечь на физические упражнения. Странно, он начал забывать войну… Мирная жизнь – мягкая постель, горячая еда – все больше затягивает. Нет-нет, нельзя предаваться блаженному сибаритству, когда другие воюют, в этом есть что-то глубинно неправильное.

Энгус с матерью о чем-то болтали у лестницы, но, увидев его, замолчали как по команде.

– Гай, зачем ты встал? – встрепенулась мать, подлетая к нему.

– Хочу размять ноги, лежать просто невмоготу, злость берет от лежания. Належался.

– Но тебе рано, рано вставать! Доктор велел лежать еще целые сутки!

– Мне совершенно необходим глоток свежего воздуха.

– Погляди, что за окном творится… Снег валит стеной. А тучи какие черные! Хочется выйти… Мало ли что кому хочется… потерпи… А то все наши старания пойдут насмарку… Ты об этом подумал?

– Будет вам суетиться вокруг меня! Такое впечатление, что вам жутко нравится держать меня здесь на привязи. – Пожалуй, он попал в самую точку: его родным явно спокойнее, когда он у них на глазах. – Но я… я должен вернуться в роту. И как можно скорее!

– Ах, у тебя еще предостаточно времени, всему свой черед! – отмахнулась мама.

– Но через неделю опять медкомиссия. Меня определят на какие-нибудь легкие задания, да и за пределы Англии пока не выпустят. Еще успею вам надоесть. Кстати, я умираю от голода, а здесь такие ароматы – яичница с беконом, мне не показалось?

– Диетическая кашка и гоголь-моголь, вот ваш фирменный завтрак! – засмеялся Энгус. – Ты же помнишь, что доктор сказал.

– К черту доктора Мака! Хочу яичницу с беконом и тосты с джемом. Каким это образом, по-вашему, я наберусь сил, питаясь исключительно жидким кормом?

– Мама, ему определенно лучше, – улыбнулся Энгус. – На этот раз медкомиссии его не побить.

– Писем нет?

Гай заметил колебание на лице матери.

– Только счета и открытки… ничего, что могло бы тебя заинтересовать… Ах, да… Дафна пишет, что Кэролайн Пойнтер очень заинтересовалась тобой на ужине в день подарков.

– Ох, не начинай все сызнова. Я намерен сегодня увидеться с Сельмой. Бивен меня подвезет.

– Об этом даже не думай – посмотри, какая погода! А ты еще не окреп, чтобы добираться до них пешком. Подожди, успеешь, еще будет время.

– О, ты совсем другим тоном заговорила о ней, больше не сердишься? – с подозрением покосился на мать Гай. – Могу я тогда пригласить ее на чай?

– Давайте просто порадуемся, что можем хоть немного побыть друг с другом… Вот-вот вернутся наши дорогие выздоравливающие, в доме снова будет не протолкнуться. День или два ничего не изменят, я полагаю? Может быть, сыграем после ужина в карты? Попробуем ту новую игру, помните, капитан Филдинг нас научил?

Что ему оставалось? Только молча кивнуть в знак согласия. Да и они правы. За окном настоящая буря, ветер все злее, страшно представить, как будет к вечеру. Подхватить простуду заново в самом деле совсем ни к чему. И Сельме ни к чему пробираться к нему сюда по этакой-то непогоде. Лучше и правда подождать несколько дней, покрепче встать на ноги. Предстать перед Сельмой полным сил, а не жалкой развалиной, шатающейся от ветра. Ох, спасибо маме за все ее хлопоты, она движима самыми лучшими чувствами.

* * *

Хестер проснулась в холодном поту. Что за кошмарный сон… Словно она стоит на платформе в ожидании поезда, но его нет и нет – и прошла целая вечность, а когда он наконец появился, то на всех парах просвистел мимо, оставив ее в растерянности. В окне промелькнули Чарльз, Энгус и Гай, все трое отчаянно машут ей. Но поезд несется так быстро, она не может запрыгнуть в вагон. Тогда она бежит за Бивеном, хочет догнать их на автомобиле – но застает лишь задние фонари, машина быстро от нее удаляется. Она бросается ловить такси, но позабыла сумочку, и ей нечем заплатить за проезд… Ее охватывает отчаяние…

Как могла она всерьез раздумывать над бредовой идеей Энгуса? И как наивно удерживать Гая дома, вставлять ему палки в колеса, когда он рвется выполнять свой военный долг. Энгус на фронте станет только помехой, обузой для солдат. У него же ни выдержки, ни опыта. Подвергнет всех риску, навлечет беду. Просто глупейшая детская фантазия, пусть из лучших побуждений, но даже и обсуждать ее не стоило. А что до истории с девицей Бартли… Вот это исключительно для блага Гая. Сам он так покорно никогда бы не отступил, он чересчур мягок, боялся бы огорчить эту особу. Энгус – спасибо военной форме – молодчина, порешил все одним махом.

Как хорошо, что Гай идет на поправку. Целебный воздух йоркширских долин оказывает волшебное действие, заживляет пострадавшие легкие. Попозже утром она еще раз объяснит Энгусу, сколь нелепа и опасна эта его затея. Нельзя, как он, думать исключительно о себе. Скоро вернутся раненые, он будет нужен здесь. Управлять хозяйством в усадьбе Ватерлоо-хаус вовсе не так просто: он почувствует свою необходимость, и все встанет на свои места. Уж сидеть без дела ему не придется.

Она постаралась снова заснуть, но мысли не давали покоя. Светает зимой поздно, на ноги она поднялась в быстро светлеющем утреннем сумраке. После вчерашнего снегопада небо было затянуто густым серым шелком, строгие краски природы пронзали торжественным великолепием, и она остановилась полюбоваться заоконным пейзажем: ветви деревьев, склоненные под тяжестью снега… Как красиво… Она приоткрыла створку окна и всей грудью вдохнула морозного воздуху, продолжая вбирать глазами роскошь присмиревшей снежной феерии. Наслаждаясь так, она вдруг заметила цепочку следов на дорожке по нетронутому наметенному ветром снегу.

Почтальону или молочнику еще рано, к тому же следы ведут от дома к воротам. Как интересно. Улыбаясь, она приоткрыла дверь в комнату Гая и услышала его храп; окно было раскрыто совсем нараспашку, на подоконнике намело горку снега. Заглянула к Энгусу – какое счастье, оба мальчика рядом с ней! – но его кровать оказалась пуста. Сердце бухнуло и подпрыгнуло.

Что это? Со столика убраны все серебряные кувшины, расчески и щетки. Комната до странности опустела. Она бросилась в бывшую спальню Гая в дальнем крыле дома. Его военная форма, ботинки, новый китель – все, все исчезло! Все, с чем он приехал, – исчезло. Энгус забрал. Молча, недвусмысленно. Ничего ей не сказав, не попрощавшись, он поменялся жизнями с Гаем, и уже поздно бросаться вдогонку. Он торопился на шестичасовой молочный поезд, нечего и сомневаться. Выскользнул как раз тогда, когда ей снился этот кошмар.

Хестер без чувств рухнула на кровать сына. Что сказать Гаю? Боже милостивый, что же они наделали?

* * *

Снег валил несколько дней не переставая. Дороги замело сугробами – они высились всюду, словно гигантские рожки мороженого, крыши ощерились сосульками, стены домов поседели от инея, а овцы на пастбище оказались отрезаны от дома. Булыжная мостовая обледенела и сулила жителям множество неприятностей, пока Эйса Бартли не присыпал ледяную корку золой – и Проспект-роу оказалась единственной улицей, пригодной для передвижения. Все фермерские работы, конечно, встали, и в кузнице взялись за починки, которые откладывали на плохую погоду – носики чайников, чугунные утюги, ручки ведер, каминные решетки и прочая мелочовка. А у Сельмы стало еще больше времени, чтобы предаваться горестным размышлениям. Гай ее предал… Что ж, во всяком случае, в кузнице тепло. И мама то и дело заглядывает с плошками горячего бульона.

– Вот так метель. Пуржит… На несколько дней зарядило… – пробормотал Эйса.

– Скорей бы оттепель, – вздохнула в ответ Сельма, чувствуя себя как в мышеловке.

– Не торопи жизнь. Вот ночи пошли на убыль, радуйся и тому.

Сельма ощущала непонятное ей беспокойство, какого она не испытывала никогда прежде. Многие месяцы письма от Гая становились для нее опорой на всю неделю. Ей так нравилось забраться с конвертом в уголок поукромней, достать письмо и перечитывать его снова и снова и только потом садиться писать ответ. А теперь он бросил ее, ничего не объяснив, не простившись. Кто-то из фермерских жен видел, как он садился в вагон первого класса на вокзале в Совертуэйте. Да уж, в Вест-Шарлэнде ничто от любопытного глаза не укроется. Что же случилось? Конечно, она сама виновата. Неотесанная замарашка.

Ну хватит, сколько можно ныть, ничего не изменится, лучше сосредоточиться на работе. Но мысли витают так далеко, и Сельма с грохотом уронила огненную заготовку, а та рикошетом ударила ее по щиколотке. Эйса в сердцах заорал на нее, она разревелась. Нет, не от боли, а от бесконечной жалости к себе. Тоска необъятным комом свернулась в груди, густо накрыла ее своими чернильными прядями.

– А ну, живо ступай домой и очухайся! Нужна ты мне здесь, такая раззява! Ни проку, ни пользы, один только вред. Что руки дырявые, что голова с прорехой… Мозги – те и вовсе сползли набекрень… Давай, душенька неразумная, соберись, и хватит уж сохнуть по этому парню. И сразу-то было любому ясно, что коль вы не ровня, дак и не склеится у вас ничего путного, не заладится. Ни сейчас, ни когда-нибудь после… И ладно, что он одним ударом обрубил все эти глупости. По-мужски. Одобряю. Видать, до него дошло, просветлело в башке, так что нечего нюни-то зря распускать. Дальше было бы только хуже. А так оно к лучшему. В нашем-то храме полно ребят! Ты только пальчиком помани – попробуй! – и побегут за тобой, только успевай оборачиваться и улыбочки посылать. И найдется такой, да-да, который будет предан тебе на всю жизнь, гладь ли, ухабы ли… А ну дуй к матери, ей тоже какая-никакая подмога нужна, а мне тут с тобой, размазней, возиться совсем не с руки!

Хромая, Сельма побрела к дому. Над холмами обозначилась багряная кромка заката, с неба летели снежные хлопья. До чего же наскучил ей этот снег! Чтоб покататься на санках – то она давно выросла. А жаль. Вот бы вернуться в школу сейчас… Мэриголд Плиммер уроки ведет…

И вдруг она заметила, что хлопья становятся все крупнее. Пышные снежинки словно набираются влаги – а это значит, что оттепель не за горами. Пора бы уж, вздохнула она. Она сможет жить дальше и не оглядываться поминутно на дверь кузницы в зряшной надежде, что там появится Гай. Может, его пока отправили в какой-то учебный лагерь? Тогда он скоро снова вернется домой.

* * *

– Где Энгус? – спросил Гай, проснувшись и не увидев, как обычно, поблизости брата.

– Поехал по делам в Лондон, я его кое о чем попросила… И вообще… Он должен учиться самостоятельности… – подготовленно и размеренно отвечала Хестер, хлопоча вокруг сына. – Надеюсь, ты не помышляешь отправиться на прогулку в такой мороз?

– Странно, он не говорил мне, что собирается куда-то. Мог бы захватить мои письма… Уже почти неделя прошла.

– Энгусу определенно пора начать жить собственной жизнью, – отрезала Хестер.

– Да я не против! Просто удивлен. Так неожиданно… И погода очень уж нерасполагающая… Когда он возвращается?

– Давай-ка лучше подумай о себе и постарайся скорее поправиться. Я не нянька твоему брату. Вот, он оставил тебе томики своего любимого Бакена. Почитай в тишине и спокойствии, наслаждайся. Не так много у нас времени осталось – думаю, совсем скоро сюда пожалуют раненые.

– Я буду рад встретиться с ними, – сдержанно отозвался Гай.

– Вот и славно. А пока читай и отдыхай. У нас все под контролем, – заверила его она, зная, что дела обстоят совершенно иначе. Она толком не спала всю эту неделю, ломая голову, где же Энгус, и молясь Всевышнему, чтобы он черкнул ей хоть строчку. Но нет, тишина. Она места себе не находит, тревога ни на миг не отпускает ее.

План и без того безумен, а теперь еще приходится исхитряться, чтобы Гай ни о чем не догадывался. Он ничего не должен узнать, никогда, иначе и он попадет под удар. Шли дни, и ей все больше казалось, что случившееся – на ее совести, это она толкнула Энгуса на авантюру. Ей следовало тут же спрятать форму подальше, сразу, как только Энгус поделился с ней своими воспаленными фантазиями – а она вместо этого только подлила масла в огонь, попросив его разыграть маленькое представление в кузнице… Получилось, что он наведался к этой девице для тренировки или разминки!

Если Гай все же нагрянет в деревню и пойдет к этим Бартли, правда немедленно выплывет наружу, девчонка моментально смекнет, что на Джемайме тогда приезжал другой из ее близнецов. Хестер, ты зашла слишком далеко, совершила огромную ошибку… Если Гай узнает, он никогда не простит тебя. Как только Энгус вернется, надо будет все рассказать. Но только потом, когда глупый обман останется в прошлом. Гай поймет – может быть, даже сможет увидеть забавное в этой истории…

Не так много на свете людей, у кого есть двойник, готовый встать на их место. Но все равно душа в беспокойстве. Слишком уж долго Энгус не дает о себе знать. Это перебор. Он явно перегибает палку, скрываясь от матери и заставляя ее лгать другому сыну.

Гай набирается сил с каждым днем, и совсем скоро она не сможет больше удерживать его в постели. А едва он поднимется, как тут же спросит, где его форма… начнутся вопросы… Что она будет ему отвечать? Придется юлить, изворачиваться… В каком же она окажется положении…

Ах, Энгус, где ты? И почему ты не пишешь? Как остановить время?

И тогда ей пришла в голову дьявольская мысль. Отчаяние порождает отчаянные решения. Есть лишь один способ уберечь всех! Вот только достанет ли ей мужества решиться на такое?

Ты дочь своего отца, напомнила она себе, выпрямляясь и поводя плечами. Вся наша выучка, воспитание учат нас владеть ситуацией. То, что ты задумала совершить, – во благо всех. Разве мать не выполнит свой долг, когда речь идет о спасении ее сыновей?

* * *

Гай с наслаждением погрузился в «Тридцать девять ступеней». На фронте ему так не хватало книг. Действие романа разворачивалось стремительно, но подолгу читать не получалось – веки с непривычки быстро тяжелели, глаза сами собой слипались. Он поднялся дойти до ванной, но комната вдруг закружилась вокруг него, и он чуть не грохнулся в обморок. Ухватился за комод и тихонько дополз до постели. Мама права. Рано еще вставать. В последние дни состояние его было особенно нестабильным, сонливость не отпускала.

Казалось, мир неспешно от него уплывает – вытесняемый мягкой теплой волной успокоенности, лишающей важности все происходящее вокруг. Энгус не возвращается, мама выглядит напряженной и даже отказалась принять новую партию раненых офицеров, пропущенная медкомиссия – все это стало неважным. Чего же тут удивляться, конечно, доктор Мак подписал справку о рецидиве болезни – без такой справки нельзя оставаться в отпуске. Всё уплывает, и как хорошо, что больше не приходится ни о чем думать. Аппетит снова пропал, он равнодушно поглощал только молочно-солодовые напитки, которыми мама пичкала его для поддержания сил.

Забавно, он даже не знает, какой теперь день недели и что творится за стенами дома. Снег растаял, небо снова заголубело. На лужайке, с той стороны, что осталась не перекопанной под грядки, показались подснежники, а у корней деревьев розовеют крокусы. Почти весна. Как быстро летит время. Даже своим одурманенным рассудком он понимал, что провел дома уже несколько месяцев, но сил от этого не прибавлялось. Порой он не мог с ходу вспомнить, кто он такой…

Быть может, таковы были долгосрочные последствия отравления газами. И все же что-то словно сосало под ложечкой. Он так уверенно шел на поправку, а теперь снова пора звать доктора Макензи. Дыхание стало лучше, горло не беспокоит. Только вот ноги какие-то ватные от долгой лежки. Надо все-таки делать зарядку, иначе они и вовсе перестанут его слушаться.

* * *

Господи, прости меня за то, что я делаю, молилась Хестер, стоя на коленях в пустой церкви. Ну а что мне еще оставалось? И как быть теперь? Карман жгло письмо Энгуса – наконец-то он написал. С каким облегчением увидела она его каракули на конверте – и с каким ужасом прочла сам рассказ.