Текст книги "Кабинет доктора Ленга"

Автор книги: Линкольн Чайлд

Соавторы: Дуглас Престон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

33

Когда «роллс-ройс» подкатил к темному зданию в западной части Манхэттена, обращенному фасадом к реке, над городом разразилась гроза. Зигзаги молний разрезали небо. Именно так Ференц и представлял себе дом с привидениями. В какую темную историю он вляпался? Но пути назад не было.

«Роллс-ройс» скользнул под навес крыльца, и почти в то же мгновение открылась крепкая дубовая дверь, за которой стояла столь же крепкая пожилая женщина.

– Заходите же скорей, мистер Проктор! – сказала она. – И уводите вашего гостя из-под этого противного дождя.

Они вошли, и женщина сразу же закрыла дверь на запор.

– Я здешняя экономка, миссис Траск, – обратилась женщина к Ференцу и отступила, пропуская его. Проктор проскочил мимо, не удосужившись представить гостя.

Ференц не мог отделаться от мысли, что он очутился в странном фильме ужасов, снятом Уэсом Крэйвеном или, скорее, Херком Харви. За все время полета Проктор не произнес ни слова, только велел пристегнуть ремни, когда погода испортилась. Они приземлились в аэропорту Тетерборо, и самолет вырулил в самый дальний угол, где прямо на полосе, как будто так и надо, их ждал старомодный «роллс-ройс», словно речь шла об очередной голливудской премьере. И вот теперь путешествие закончилось в особняке, которым могла бы гордиться сама семейка Аддамс. Ощущение нереальности и угрозы усилилось, когда Ференц прошел вслед за Проктором по тускло освещенному коридору в огромный зал со сводчатым потолком, где стояли ряды витрин с образцами горных пород, костями, окаменелостями и драгоценными камнями. Это больше напоминало музей, чем комнату в частном доме.

– Что это за место? – спросил он Проктора, но не получил ответа. Тот остановился в дверях помещения, служившего, вероятно, библиотекой.

– Доктор Ференц, – объявил он, обращаясь к человеку, сидевшему возле камина, затем развернулся и вышел.

Ференц стоял на пороге изящно обставленной комнаты. С кресла поднялся худой, удивительно бледный мужчина.

– Как хорошо, что вы приехали, доктор Ференц, – произнес он с медовым южным акцентом и протянул руку. – Меня зовут Пендергаст.

Ференц пожал руку, холодную, как мрамор.

– Прошу вас, садитесь, – предложил хозяин, указав на кресло. – Миссис Траск принесет что-нибудь выпить. Что вы предпочитаете? Я буду абсент, но он не всем по вкусу.

Ференц собрался с мыслями. Все произошло так быстро. Еще утром он находился там, где едва хватило бы практики одному-единственному дантисту. Он взглянул на бокал с зеленовато-жемчужной жидкостью, стоявший на инкрустированном столике рядом с хозяином, и вспомнил, что ребенком в Будапеште видел, как дедушка пил то же самое.

Но вслух он сказал:

– Джеймс Джойс считает, что абсент лишает человека воли.

Пендергаст озадаченно посмотрел на него:

– В самом деле?

– Ну, я про это читал. – «Забавно. Если бы так и было, как бы я оказался здесь? Я? Здесь? Да ни за что!» – Но я все равно выпью, – решил Ференц, усевшись в чрезвычайно удобное кресло и наслаждаясь теплом камина.

Из-за плотных штор были почти не видны редкие вспышки молний, почти не слышны раскаты грома. Все казалось таким странным, таким чудесным – уголок Старого Света. Кем бы ни были эти люди, пусть даже сумасшедшими – а Ференц именно так и считал, – он мог расслабиться и радоваться жизни. Если бы его хотели убить, то давно убили бы. А может быть, это просто кино и повсюду висят скрытые камеры, фиксирующие его реакцию.

– Начнем с самого важного, – сказал человек по имени Пендергаст и положил рядом с бокалом Ференца конверт.

Ференц открыл его и вынул листок бумаги. Банковский перевод на двести пятьдесят тысяч, отправленный на его счет пару часов назад. Он изумленно уставился на документ. Может быть, это фальшивка?

– Он настоящий, – успокоил его Пендергаст. – Можете убедиться.

– Я так и сделаю.

Ференц достал телефон и зашел на свой счет.

– Мать честная! – пробормотал он, глядя на изменившийся баланс.

– Итак, доктор Ференц… – начал Пендергаст.

– Зовите меня Гаспаром.

– У нас с вами деловые отношения, – последовал холодный ответ. – Если пожелаете, после того как мы насладимся коктейлем, вам покажут ваши комнаты, где вы сможете освежиться. Одежда и туалетные принадлежности уже приготовлены. Сейчас начало восьмого. Через час подадут ужин, а у вас был нелегкий день.

– Я хочу взглянуть на прибор, – заявил Ференц. – Он здесь?

– Здесь, в подвале, – ответил Пендергаст, и Ференц понял, что хозяину понравился вопрос. – Я отведу вас туда, когда мы допьем коктейль.

– Я хочу посмотреть прямо сейчас.

– Прекрасно.

Пендергаст встал, и в тот же момент вошла экономка с подносом.

– Миссис Траск, – сказал Пендергаст, – мы ненадолго спустимся в подвал. Можете оставить это до нашего возвращения.

Когда она вышла, Пендергаст снова заговорил:

– Мне известно, что вы страдаете от мигрени с аурой[63]63
  Аура – симптомы, предшествующие приступу головной боли (чаще всего зрительные нарушения).


[Закрыть]. Сочувствую вам. Прошу прощения, но я должен спросить: какие условия вызывают приступ? Яркий свет, стресс, та или иная пища, недосыпание?

– Яркий свет не очень приятен. Но ничто больше из названного вами не служит триггером. И в любом случае лекарства помогут мне справиться с этим.

– Очень рад. Итак, прошу следовать за мной.

Ференц и Пендергаст прошли по коридорам, потом спустились по лестнице в подвал, который еще сильнее напоминал декорации к фильму ужасов: лабиринт длинных каменных тоннелей, ветвящихся в разные стороны. После короткого перехода через пыльное пустое пространство они оказались у старинной двери, недавно снабженной электронной клавиатурой и сканером отпечатков пальцев. Пендергаст набрал код, открыл дверь и включил свет.

Ференц не верил своим глазам. Половину комнаты занимали обгоревшие, разрушенные взрывом останки прибора – очень необычного прибора. Современные коммутаторы и микросхемы сочетались с такими устаревшими деталями, как вакуумные трубки, полупроводниковые диоды, кварцевые пьезоэлектрические генераторы, вентили Флеминга[64]64
  Вентиль Флеминга – первый в истории электровакуумный диод, служащий для преобразования переменного тока в постоянный. Запатентован в 1904 году.


[Закрыть] и трансформаторы: кошмарная фантазия в стиле стимпанк. Очевидно было лишь одно: эти компоненты соединялись не случайным образом, а в соответствии со строгой логикой. Не сляпанная на скорую руку подделка, а настоящий прибор, некогда служивший реальной цели. Но в чем заключалась эта цель? Неужели он и впрямь мог пронзить вуаль мультивселенной?

Ференц смотрел на прибор со сладостным ощущением загадки и предстоящего открытия. Может быть, это не машина времени, но все равно нечто экстраординарное.

У дальней стены стоял рабочий стол на козлах, где лежали фотографии прибора в его первозданном виде, а также полудюжина толстых блокнотов и куча самоклеящихся листов, исписанных какими-то каракулями.

Пендергаст дождался, когда Ференц осмыслит все это, и заговорил:

– Первоначально устройство стояло в подвале старинного дома в Джорджии, где его перегружали сверх предела. Результат вы видите. Каждый провод, каждый болт и каждая гайка, каждая электрическая цепь и микросхема – все перевезено сюда и приведено в точно такой же вид, в каком было найдено в Джорджии.

Ференц кивнул. Воистину адская работа! Даже осколки стекла, вероятно, лежали на тех же местах, где были подобраны.

– Эти блокноты, – продолжил Пендергаст, – содержат пояснения, функциональные и конструктивные схемы, инструкции – все, что, как мы посчитали, может иметь отношение к прибору. Ваша задача, доктор Ференц, состоит в том, чтобы привести прибор в рабочее состояние. За три недели или быстрее.

– Три недели?

Ференц вспомнил: Проктор говорил что-то такое.

– Вот почему я спросил, не могут ли вам повредить стресс и недосыпание.

– Почему именно три недели?

Молчание.

– Это моя забота. Давайте проясним вот что, доктор Ференц: ваша забота – заставить прибор работать, моя – определять, зачем это нужно. Это касается только меня. Расспросы и любопытство не приветствуются. Мы поняли друг друга?

Заявление Пендергаста, точнее, его безапелляционный тон изрядно разозлил Ференца. Но он напомнил себе, что нужно сохранять хладнокровие и не повторять прежних ошибок. Помогла и мысль о четверти миллиона долларов, тепленьких, только что переведенных на его счет.

– Отлично. Предавайтесь своим заботам.

Слабый, мимолетный намек на улыбку.

– А теперь, пока ужин еще не готов, не вернуться ли нам в библиотеку, чтобы преклониться перед алтарем абсента, хотя он может превратить нас в своих верных прислужников?

Ференц отступил на шаг:

– Ведите.

34

8 декабря 1880 года, суббота

Г. П. Манк посмотрел на испачканный рукав сюртука, оторвал кусок плоти, прилипшей к ткани, и отбросил в сторону, пробормотав проклятие на родном черкесском языке. Затем снова ухватился грубыми ладонями за ручки деревянной тачки. Лежавший в ней сверток был не очень тяжелым, максимум – шесть стоунов[65]65
  Стоун равен примерно 6,4 кг.


[Закрыть]. К огромному облегчению Манка, он еще не дозрел. Профессор слишком долго держал последний сверток внутри тоннелей с их спертым воздухом в самый разгар бабьего лета, и тот начал меняться. С наступлением декабря в тоннелях стало холодно, и профессорские свертки теперь менялись уже не так быстро, за что Манк был искренне благодарен.

Он повез тачку по сырым коридорам. Деревянные колеса скрипели при каждом обороте. Чахлый желтоватый свет оплывших факелов в кованых железных держателях, установленных через равные промежутки, выхватывал потеки селитры, черную плесень и влажные пятна на кирпичных стенах. Тоннели пролегали под грязным переулком, известным как Кау-Бей. Прежде здесь располагалась подземная насосная станция, восходившая ко временам Коллект-Понд[66]66
  Коллект-Понд – водоем в Нижнем Манхэттене, засыпанный в начале XIX века. Со временем на его месте возникли трущобы Файв-Пойнтс.


[Закрыть] и первых голландских поселенцев. Год назад станцию закрыли, вход в нее замуровали; профессор сказал, что это большая удача для них. Потом он велел Манку пробить дыру в задней стене заброшенного тоннеля, когда-то служившего для подачи угля в дом наверху – Кабинет природных диковин и иных редкостей Шоттама, популярный музей всевозможных странностей и причуд. Пролом открывал доступ к лабиринту служебных тоннелей, проходов и мостков старой насосной станции, ныне изолированной от всего мира. После этого Манк помог профессору перенести лабораторию и операционную с третьего этажа Кабинета диковин Шоттама в заново пригодившиеся тоннели.

Он медленно повернул за угол. Стая пауков разбежалась во все стороны, пуговки их глаз светились на темной стене. Манк толкал тачку, не обращая на них внимания. За последним поворотом начинался короткий коридор: Манк прорыл его, чтобы соединить старый угольный тоннель с насосной станцией, и выложил кирпичом стены и свод. Угольный тоннель некогда вел в котельную Кабинета Шоттама. Манк взял факел, лежавший на краю тачки, зажег его от последнего факела в тоннеле и поднял над головой. Пламя осветило прямой проход с кирпично-каменным сводчатым потолком, по всей длине заваленный глыбами угля. По обеим сторонам тоннеля располагались ниши шириной в три фута и высотой в пять, половина их была кое-как заложена кирпичом. На стенах поблескивала вода, слышался слабый, неравномерный перезвон падавших капель. И больше ни звука.

Манк сделал еще шаг, одной рукой толкая тачку, а другой держа факел, и остановился возле незаложенной ниши. Рядом, на полу, были стопка кирпичей, ведро с водой, корыто для приготовления раствора, джутовый мешок с цементом, мастерок и мотыга.

Вытянув факел перед собой, Манк осветил нишу. Там лежали два тела, завернутые в хирургические простыни, которые задубели от высохших пятен. Крысы, как обычно, уже добрались до них и прогрызли простыни в нескольких местах. Кусок ткани отпал, открыв полуразложившуюся руку. Багровая плоть отделилась от костей. Запястье все еще обвивал клочок полусгнившего кружева.

Манк вставил факел в держатель, привинченный к кирпичной стене, наклонился к бочке и осторожно, чтобы снова не замарать рукава, вытащил сверток и затолкал в нишу. Край ткани развернулся, показалась голова с разметавшимися волосами – длинными, каштанового цвета. Выругавшись вполголоса, Манк просунул останки дальше в нишу, заново обернул их простыней и сделал последний толчок, вбивая тело между другими.

Он дотошно осмотрел рукава и манжеты, убеждаясь, что не испачкал их плотью и жижей. Затем опустился на колени, взял мешок, высыпал в корыто нужное количество цемента, добавил воды и принялся размешивать раствор мотыгой. Обмазав свежеприготовленным раствором дно ниши, он уложил ряд кирпичей, добавил раствора в стыки и постучал сверху ручкой мастерка. Еще один слой цемента и кирпичей, потом еще один, и вскоре альков был надежно заложен: его содержимое скрылось в вечной темноте.

Манк медленно поднялся, взял факел со стены и покатил обратно пустую тачку – скрип, скрип, скрип – через лабиринт тоннелей, к операционной, готовясь забрать следующий сверток: он прекрасно знал, что долго ждать не придется.

35

Девятилетняя Констанс сидела на подоконнике своей спальни на втором этаже и смотрела в высокое окно. Для живших здесь людей, таких как кухарка миссис Пейлгуд или учитель мистер Мозли, это был «дом», а для Констанс – дворец.

Но дворец не место для девочки вроде нее. Она помнила время, когда папа и мама еще были живы, когда у них была еда и тепло от плиты, а в их маленькой, меньше этой комнаты, квартире пахло вареной капустой и папа, чумазый после работы в порту, терпеливо показывал им карточные фокусы, учил языку глухонемых и чревовещанию. То была маленькая, скромная квартира. Дворцы Констанс видела в книжке со сказками, которую читал им папа: заляпанной, с оторванной обложкой, но полной волшебства. Она помнила каждую страницу. На тридцать седьмой был нарисован белый замок на холме, он сверкал, как бриллиант, над крышей развевались знамена. На сорок четвертой был рыцарь верхом на коне, а на семьдесят второй – страшная старая ведьма, задумавшая сварить и съесть Гензеля и Гретель.

Потом папа умер, и им пришлось переехать. Новое жилье было тесным, темным и очень холодным, и один человек забрал книжку, вырвал страницы и сжег их в плите. А Констанс смотрела, как они сгорают, одна за другой. Потом мама утонула, и Мэри отвела ее и Джо в пыльную каморку под лестницей, по которой поднимались и спускались шатающиеся мужчины и крикливые женщины и бегали крысы. Днем Мэри уходила, а они с Джо прятались, пока сестра не возвращалась вечером, принося немного еды.

Но даже это длилось недолго. Мэри забрали, Джо пропал, и Констанс осталась одна. Ее сердце испуганно билось в маленькой груди, она рылась в отбросах, пытаясь отыскать то, что можно съесть или надеть, терпеливо снося тычки, проклятия и ругань, сыпавшиеся, когда она старалась поскорей убраться с дороги: «оборванка», «помоечница», «проклятая мелкая бродяжка».

«Лучше бы ты бросилась в реку, как твоя мамаша, и избавила мир от лишнего рта», – сказала ей однажды беззубая женщина с мерзкой ухмылкой.

Но мама прыгнула в реку не нарочно. Это ужасное вранье. Констанс не поняла, зачем беззубая женщина так сказала.

Мэри увели в большое кирпичное здание и заперли там. Но Констанс все равно видела сестру каждый вечер и получала от нее немного еды и слова утешения. По ночам, когда живот сводило от голода так, что Констанс не могла уснуть, а скользкие кирпичи в ее укромном уголке не хотели давать тепла, она вылезала на улицу и пробиралась к темному пирсу, куда однажды подняли сеть с попавшей туда мамой, совсем мокрой – с одежды капала вода, волосы облепили лицо, словно черные водоросли. Констанс стояла там и пыталась понять, почему Бог оставил ее в этом месте и что она должна сделать, чтобы все исправить…

А потом произошло это. Сидя на подоконнике, она в который уже раз удивленно разглядывала свою комнату: кружева над кроватью настоящей принцессы с горой подушек, выстроенные на полке игрушки, цветы на окне, музыкальная шкатулка на столике. Еще здесь было много еды: жареная курица с яблоками, сосиски с картошкой, сочные, толстые куски вареной ветчины, мягкий теплый хлеб с тающим сливочным маслом, мороженое, пирожки, вишня в сахаре и шоколадки.

Но лучше всего было снова увидеть Джо. Вот только Джо был недоволен. Он не верил, что эта добрая женщина – его настоящая тетя. Слишком уж все выходило хорошо, чтобы быть правдой. Он боялся, как бы не случилось чего-нибудь плохого. Слушая его, Констанс и сама задумалась: не откармливают ли их, чтобы потом сварить и съесть, как Гензеля с Гретель?

Хотя что плохого с ними может случиться? Женщина и правда похожа на герцогиню, а это ведь почти принцесса, и потом, она такая добрая. Герцогиня откуда-то знала прозвище Констанс и звала ее Белкой. Белка! Такое прозвище дал ей папа, он объяснил, что это слово подходит для кого-нибудь маленького, красивого и хитрого. Герцогиня хотела, чтобы Констанс и Джо называли ее тетей. Джо упрямился, а Констанс попробовала. Она старалась быть хорошей девочкой, заслуживающей все это, пусть и была на самом деле всего лишь неблагодарной, грязной, ни на что не годной оборвашкой.

Вспомнилось, как тетя Ливия схватила ее, уложила в карету и накрыла плотным бобровым пледом. Это была настоящая карета с мягкими сиденьями, фонарями, лошадью и кучером. На мгновение она испугалась, что ее увезут в плохое место… и что она в последний раз ощущает тепло перед ужасной неизвестностью.

Но прошло уже два дня. Она приехала в этот дом и встретилась с Джо. Ничего плохого здесь не было. Зато были игрушки, и книжки, и горячие ванны, и огромные порции на завтрак, обед и ужин. Все, что пообещала герцогиня – тетя Ливия – на той заснеженной улице возле работного дома, оказалось правдой. Ей тепло и уютно, и Джо тоже здесь, у него своя комната за их общей ванной, которую учитель мистер Мозли называет «Джек и Джилл»[67]67
  «Джек и Джилл» – ванная комната с двумя дверями, ведущими в разные спальни. Получила название по английской детской песенке.


[Закрыть]. Джо не хотел рассказывать, как ему жилось на острове Блэквелла, но Констанс понимала, что это, наверное, было ужасно, потому что он изменился. Правда, иногда снова появлялся прежний Джо, смеющийся, поддразнивающий ее, со своими карточными фокусами и розыгрышами в духе воров-карманников.

Белка не знала, сможет ли когда-нибудь почувствовать себя здесь как дома. Комната была такой большой и теплой, а покрывало на постели – таким мягким, что девочка не решалась заснуть, боясь, что может провалиться сквозь кровать и очнуться на улице, на холодных, мокрых камнях, и окажется, что все это ей приснилось. Она старалась ходить как можно тише, ничего не ломать и говорить, только когда к ней обращаются, – одним словом, быть хорошей девочкой, насколько это возможно для оборвашки, чтобы никогда, ни за что не вернуться в то ужасное место.

Опасаясь спугнуть сидевшую на подоконнике девочку, «тетя Ливия», герцогиня Иглабронз, неподвижно стояла на ковре коридора, глядя сквозь приоткрытую дверь спальни. Она поняла, что очарована, даже одержима этим ребенком. Чувства, которые испытывала Констанс, глядя на маленькую себя или называя ее давно забытым прозвищем, когда-то принадлежавшим ей самой, были слишком необычными и невыразимыми. Как можно их осмыслить при отсутствии аналогов и прецедентов? Она вспомнила, как Лавкрафт описывал ощущения от встречи с чем-то по-настоящему уникальным: «острые и сложные»[68]68
  «Хребты безумия». Перевод В. Бернацкой.


[Закрыть]. Это описание всегда казалось ей недостаточным. Но сейчас, при встрече с самой собой, встрече, которую определенно можно было назвать уникальной, она не могла придумать ничего лучше. Наблюдать за тем, как ее маленькая ипостась проводит день – сидит на подоконнике, погруженная в раздумья, возится с новыми игрушками, шепчется с братом Джо, уплетает обед, молится перед сном, – это были переживания, не облекаемые в слова.

Вместо них в голову приходило нечто совершенно нежелательное: внезапный поток мрачных воспоминаний, когда-то безжалостно запертых в глубине сознания, а теперь поднявшихся на поверхность с такой мощью, что сопротивляться им было невозможно. Речь шла в особенности о трех самых мучительных, ужасных днях – эти даты навечно отпечатались в ее памяти.

Доктор Енох Ленг, 19 июня 1881 года: «Идем, дитя, эта Миссия – неподходящее место для такой юной сиротки, как ты. Я врач. Давай я отвезу тебя туда, где о тебе будут заботиться и вылечат твои болезни. Я понимаю, что тебе страшно. Но прошу тебя, не беспокойся. Не нужно противиться, честное слово…»

Ленг, 13 октября 1935 года: «Дитя мое, ну конечно же, это совсем другое! Ну да, после первой инъекции можно ожидать некоторой вялости. Мое усовершенствованное средство имеет, помимо всего прочего, признаки синтетических опиатов, но ты сама увидишь, что, хотя формула совершенно иная, а изготавливать его намного проще, пользы ровно столько же…»

Ленг, 7 января 1951 года: «Глупая, взбалмошная, неблагодарная девчонка! После всего доброго, что я для тебя сделал: взял под свою опеку, обращался с тобой как с родной дочерью, открыл доступ к книгам, инструментам и картинам, бесчисленность которых не в силах объять даже твой разум… ты обвиняешь меня в том, что я много лет назад использовал тебя как подопытную свинку! Пусть в своих бесконечных блужданиях по подземельям ты случайно наткнулась на кое-какие бумаги – разве от этого ты поймешь, что я для тебя сделал и почему? Я скажу тебе так: если ты откажешься принимать эликсир, если ты самовольно отбросишь цветы юности ради подкрадывающейся старости и в конечном итоге ради могильных червей и праха, ты не только принесешь в жертву бесценный интеллект, отточенный десятилетиями обучения под моим внимательным руководством, но и сделаешь так, что гибель твоей сестры окажется напрасной. Правда такова: в своем неведении ты называешь себя подопытной свинкой, но это Мэри погибла ради того, чтобы ты могла жить. Твоя сестра, Мэри Грин, умерла в моей лаборатории ровно семьдесят лет назад, в результате вивисекции, наконец-то открывшей мне последнюю тайну арканума [69]69
  Средневековые алхимики арканумом, в частности, называли одну из своих главных целей – эликсир жизни.


[Закрыть] , а тебе позволила наслаждаться жизнью разума даже не десятилетиями, но веками. Вот так! Я понимаю твое потрясение, но винить ты можешь только себя. Разумеется, я не собирался посвящать тебя в эти подробности. Но когда ты справишься с волнением, подумай вот о чем: если ты откажешься принимать арканум, то пожертвуешь всем, ради чего погибла твоя сестра Мэри. Мэри Грин, которая приняла смерть не только за твои грехи, но и ради самой твоей жизни…»

Отступив от двери, Констанс подняла руку в попытке сдержать вздох, вызванный этими непрошеными воспоминаниями. Она настолько увлеклась своими планами, так радовалась их удачному выполнению, что ослабила собственную защиту. Нужно укрепить себя духовно и отрешиться от мучительного прошлого с помощью тонг-па-ньид[70]70
  Тонг-па-ньид – одно из ключевых понятий буддизма, указывающее на отсутствие абсолютной реальности.


[Закрыть], техники медитации, которую преподал ей Пендергаст.

«Пендергаст…» Мысли о нем, воспоминания о его глазах, медовом голосе, дыхании, ласкающем ухо… Все это тоже необходимо было подавить, безжалостно и решительно. Дрожа от внутреннего напряжения, Констанс убеждала себя, что все это осталось в другом мире, другом времени: всего лишь слабые электрические искры в мозговых клетках, ровным счетом ничего не значащие.

Перед уходом она еще раз посмотрела на девочку, и ее осенило: когда Констанс схватила свою маленькую тень и увезла в этот дом, она создала необратимую временную развилку. До этого мгновения Констанс из 1880 года и Констанс из двадцать первого века имели одинаковые воспоминания и были, по сути, одним человеком. Но теперь у девочки, сидевшей на подоконнике и смотревшей на внутренний двор, началась особая жизнь, неведомая Констанс, не поддававшаяся предсказаниям. А ужасные воспоминания о докторе Ленге, только что нахлынувшие, теперь принадлежали ей одной.

И Констанс поблагодарила Бога вселенной за то, что они никогда не станут воспоминаниями этой маленькой девочки.