Текст книги "Кот, который пел для птиц"

Автор книги: Лилиан Джексон Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава третья

Квиллер, который никогда не любил рано вставать, теперь просыпался на рассвете: его будили птицы, собиравшиеся на утреннюю спевку, и сиамцы, жаждавшие к ним присоединиться. Коко и Юм-Юм занимали позицию перед дверью спальни, причём первый завывал оперным баритоном, а вторая, сопрано, брала высокие ноты. Приходилось подниматься с постели и переносить их в павильон. Юм-Юм хотела лишь ловить насекомых, садившихся снаружи на стекла, но Коко завораживали птичьи трели, чириканье и щебетанье. По мнению Квиллера, эта какофония напоминала звуки, которые извлекал из инструментов школьный оркестр Пикакса, готовясь начать выступление.

Захватив с собой в павильон кофе и пышки, он дивился звучным руладам, которые издавали крошечные пернатые размером с его полпальца. Чтобы не терять времени, Квиллер записывал в блокнот идеи для своей колонки.

Сейчас он собирался воздать должное преподавательнице, научившей его в десятом классе писать сочинения, – благодаря этой даме состоялась его журналистская карьера. Квиллер набрасывал карандашом:

 
Дорогая миссис Рыбий Глаз, где бы Вы сейчас
ни были…
Мне давно следовало высказать Вам, как
бесконечно я благодарен…
Ваше влияние, наставления и критические
замечания…
Необыкновенно проницательный взгляд…
Трудные задания, которые все мы ненавидели…
И так далее.
 

Когда он обсуждал эту идею с Полли, она подбодрила его, сказав:

– Помнишь письмо, которое я получила от хранителя музея в Нью-Йорке? Он благодарил меня за то, что я помогла ему, студенту, с заданием двадцать лет тому назад и пробудила в нём исследовательскую жажду. Я была так взволнована!

Кульминационными моментами в нынешней жизни Квиллера были уик-энды в обществе Полли Дункан, которые начинались с субботнего обеда. Эта очаровательная женщина одних с ним лет обладала качествами, которые его восхищали: интеллектом, приятным голосом, мелодичным смехом и литературными вкусами, совпадавшими с его собственными. Никогда прежде он не встречал никого, кто бы знал, что именно Честерфилду принадлежит высказывание: «Пусть болваны читают то, что написано болванами», и кого бы это волновало.

Полли обреталась в Индейской Деревне, жилом комплексе, расположенном на живописном берегу реки Иттибиттивасси. Когда Квиллер заехал за ней в тот субботний вечер, она тепло его приветствовала, а её величественный сиамский кот Брут наградил гостя дружескими шлепками своей большой лапы. Прежде, когда сиамец носил другое имя, он был заклятым врагом Квиллера. Теперь патрицианская кличка улучшила характер благородного Брута, как и то, что у него появилась маленькая подружка – кошечка той же породы.

– А где Катта? – спросил Квиллер.

Тут из-под комода выбрался крошечный котёнок, казалось состоявший из одних ушей и лап.

– Будьте хорошими кисками, – велела Полли, погладив здоровенного кота и прижав к себе кошечку, легкую как пушинка.

– Здравствуйте и до свиданья, добрый Брут и кроткая Катта! – с подчёркнутым почтением произнёс Квиллер.

В тот вечер они обедали в кафе Онуш, где посетителям предлагали блюда средиземноморской кухни. Направляясь к деловому центру в коричневом пикапе, они обсудили стоимость пропитания диких птиц… и проблему грязи в Центре искусств… и попытки ликвидировать неграмотность в их округе. Добравшись до покинутой шахты «Бакшот», собеседники резко умолкли. Хотя им приходилось сотни раз проезжать мимо, они всегда поворачивались, чтобы обозреть картину безмолвного запустения. Висевший на ограждении знак предупреждал, что здесь находиться опасно. Высокая железная ограда, воронка, которая образовалась при обрушении, и призрачный копёр шахты, высившийся над этим пустынным местом, навевали невесёлые мысли.

То был один из десяти таких же памятников прошлому процветанию Пикакса – неистовым дням до экономического спада. Теперь от десяти шахт не осталось ничего, кроме легенд и башен из поврежденного непогодой дерева.

– Когда я впервые сюда приехала, то как-то раз написала сонет о копре шахты, – призналась Полли. – Я помню только первые строчки, вот и всё:

 
О храм серебряный былых веков!
Как ты убог, и мрачен, и уныл!
Монстр ненасытный прежде здесь царил,
Питаясь кровью загнанных рабов!
 

– Неплохо, неплохо! – воскликнул Квиллер. – Это достойно Мильтона!

– Ну, не совсем, – рассмеялась она, – но ты должен признать, что есть что-то поэтическое в старых руинах. Неудивительно, что один из наших местных художников пишет исключительно копры заброшенных шахт. Людям нравятся работы Даффа Кэмпбелла.

– Сегодня, – сказал он, – я познакомился с молодой женщиной, которая рисует исключительно бабочек. У неё студия в Центре искусств.

– Я её знаю, – ответила Полли. – У её родителей аптека. Она милая, и у неё хорошие манеры. Жаль, что она не хорошенькая. Слишком острый подбородок для такого широкого лба.

– Но у неё чудесные глаза, и она двигается как балерина.

– Да, она училась в пансионе в Локмастере, а там делают упор на балет и верховую езду. Когда ты видишь прямую спину и гладкую головку в Мускаунти, значит, это выпускница Локмастерской академии… Как там сегодня дела в Центре искусств? Наверное, они как безумные готовятся к его великому пышному открытию.

– В одной из студий писали портрет твоего любимого члена окружной комиссии.

– О нет! Только не Честер Рэмсботтом! – простонала Полли. – Можешь себе представить, он противостоит всем мерам, направленным на поддержку библиотек, образования и искусств! Твоя газета хорошо его приложила. Ты можешь мне объяснить, отчего его постоянно переизбирают?

– Говорят, у него самое лучшее барбекю в округе, а путь к сердцу избирателя в Мускаунти лежит через желудок.

– Полагаю, он повесит этот портрет в своём ресторане и придумает какой-нибудь хитрый ход, чтобы слупить за него деньги с налогоплательщиков.

– Я слышал, – проговорил Квиллер, – что каждому клиенту, который отмечает свой день рождения в баре «У Чета», бросают в лицо кремовый торт, причём бесплатно!

– Отвратительно, – пробормотала она.

Заведение Онуш в Стейблз-Роу было первым рестораном национальной кухни, открытым в Пикаксе. Атмосферу создавали аромат редких пряностей, этническая музыка на заднем плане, приглушённый свет фонариков под абажурами из бусин и мерцание масляных ламп, отражаемое чеканной медью столиков. Прибавьте средиземноморское меню – и это уж слишком, на вкус жителей Пикакса. Тем не менее ресторанчик привлекал всё больше посетителей.

Официанты, наряженные в шаровары и вышитые жилеты, были студентами колледжа Мускаунти, а за стойкой бара стоял рыжеволосый и веснушчатый сын центральной части Америки. Однако Онуш была подлинной дочерью Средиземноморья. Темноволосая, с оливковой кожей и жгучими глазами, она возникла посреди прохода, ведущего на кухню, в белоснежном поварском колпаке.

Макая кусочки питы в острый соус, Полли спросила:

– Ты сегодня делал за Роджера репортаж о дарах музею? Как там было?

– Скучно, – ответил он. – Добровольцы потратили три года на то, чтобы составить каталог коллекции, и честь им и хвала, но всё, что мы увидели, – это железный амбар, заваленный коробками, корзинами и мебелью, покрытой полиэтиленом. За пять долларов можно было купить отпечатанный каталог. Ещё за пять – получить из хранилища ржавый венчик для взбивания яичных белков – таким пользовалась твоя бабушка – и сфотографировать его. Приглашённые сразу же оценили ситуацию и потянулись к накрытым столам.

Полли сказала:

– По-видимому, этот новый менеджер – хороший организатор, но ему не хватает воображения.

– В музее слишком много компьютера и слишком мало Айрис Кобб. Даже домашнее печенье вышло бездарным. Уж не знаю, Полли, как я буду писать об этом действе, не покривив своей журналистской душой.

– Что-нибудь придумаешь, – произнесла она бодрым тоном. – Ну, поиронизируй немного.

Подали салат.

– Я не говорил тебе, какое удовольствие доставляет мне «Марк Твен от А до Я»? – осведомился Квиллер. Полли подарила ему эту книгу на день рождения.

– Я знала, что тебе понравится, дорогой. Я всегда считала, что у вас много общего – взять хотя бы усы.

– Я уже поручил Эддингтону Смиту отыскать старые издания любых произведений Марка Твена. При его жизни и посмертно их было издано около восьмидесяти.

– Он питал слабость к кошкам, – напомнила Полли.

– Я знаю. Ведь это он сказал: «Если бы можно было скрестить человека с кошкой, человек бы от этого стал лучше, а кошка – хуже».

– Кстати о кошках, Квилл. Понравился ли Коко и Юм-Юм птичий сад?

– Ещё бы он им не понравился! Ведь не они наполняют кормушки и птичьи купальни. Эти черти едят больше меня, а вода из купален исчезает быстрее, нежели кофе из моей чашки!

– О, Квилл! Ты преувеличиваешь!

– Они устраивают в купальнях целые оргии и с шумом плещутся. А одна ненасытная птица сидит на дереве и непрерывно ноет: «Дай есть! Дай есть!»

– Это самец чибиса – он так себя представляет. Мне надо бы составить для тебя список птиц. Около твоего амбара водится по крайней мере две дюжины разных видов. Ты знаешь, что у тебя там есть дриокопус пилеатус?

– Звучит устрашающе. Что это такое?

– Хохлатый дятел. Большая птица с красным хохолком, похожим на пилеус – круглую шапочку, которую носили древние римляне. Он очень отчётливо кричит, а затем быстро постукивает по стволу дерева.

– Я слышал этого шумного клоуна, – заметил Квиллер. – Его крик наводит на мысль об автоматической винтовке, а когда он, как ты выразилась, «постукивает», создаётся впечатление, что поблизости рубят лес.

– О каких высоких материях ты рассуждаешь в своей вторничной колонке? – спросила она.

– О карандашах! Я только что обнаружил неиссякаемый источник толстых жёлтых карандашей с мягким грифелем, которыми писали, когда я только начинал свою работу в газете. Я заказал большую партию. В последнее время пристрастился набрасывать свою колонку от руки, положив ноги на оттоманку.

– Совсем как в старых фильмах, в которых репортеры бездельничали в редакции и сидели в шляпах, задрав ноги на стол.

– Они вовсе не бездельничали, Полли! Они думали. Слова и мысли легче приходят в таком положении. Должно быть, это как-то связано с кровообращением.

Их беседа была прервана: принесли горячее. Квиллер заказал баранью ногу с нутом, а Полли – что-то вегетарианское, завернутое в виноградные листья.

– Полли, – сказал он, – я хочу попросить тебя о большом одолжении. Для меня бы оно много значило.

– В чём заключается это одолжение? – спросила она с опаской.

– Ты бы не попозировала для портрета? Мне бы хотелось, чтобы его писал Пол Скамбл из Локмастера.

– О боже! – воскликнула она в испуге. – А тебя не устроит хорошая фотография, сделанная в студии Джоном Бушлендом – с ретушью?

– Нет. У масляных красок богатые тона, которых не достичь никакими другими средствами. А поскольку у нас нет в наличии Джона Сингера Сарджента, [4]4
  Джон Сингер Сарджент (1856–1925) – американский художник, самый модный портретист своей эпохи.


[Закрыть]то мне бы хотелось сделать заказ Скамблу.

– Ну что же, как я слышала, он очень хороший художник. – Теперь Полли была уже скорее польщена, нежели обеспокоена. – Где будет висеть этот портрет?

– В моей спальне на антресолях, в изножье кровати, чтобы, просыпаясь по утрам, я первым делом видел его.

– Ну что же, нам нужно будет об этом подумать, не так ли?

– Ты можешь познакомиться со Скамблом завтра, на открытии Центра искусств. Думаю, ты найдёшь в нём родственную душу.

Глава четвертая

Перед тем как отправиться на церемонию открытия в Центр искусств, четверо друзей собрались в амбаре Квиллера за поздним завтраком. С Арчи Райкером хозяина объединяло не только общее журналистское прошлое (они вместе работали на юге). Эти двое ходили в один детский садик, а потом и школу. Когда зародилась идея создать «Всякую всячину», Райкер переехал на север, чтобы осуществить давнюю мечту – стать издателем и главным редактором газеты в маленьком городке. И теперь он радовался не только перемене в своей карьере, но и удачной женитьбе на местной жительнице, занимавшей не последнее положение в обществе.

Милдред Хенстейбл Райкер тридцать лет преподавала изобразительное искусство и домоводство в школах Мускаунти, прежде чем взялась вести кулинарный раздел во «Всякой всячине». Она была доброй и отзывчивой, прекрасно стряпала и являла собой образец приятной полноты. У Райкера уже образовалось брюшко, и его румяная физиономия лучилась довольством – ему пришлась по душе провинциальная жизнь. Четвёртой в компании, собравшейся у Квиллера, была Полли.

Сначала они посидели в павильоне, чьи прозрачные стены рождали приятную иллюзию, будто ты затерялся в лесу. Четвёрка друзей расположилась полукругом, так чтобы прямо перед ними был птичий сад. Сиамцы сидели у их ног, наблюдая за воронами, воркующими голубями и сойками.

Подали «Кровавую Мэри» – с водкой и без оной, – и Арчи произнёс тост:

– Да будет нерушима крыша этого дома… и наша дружба! – Затем он со всей серьёзностью спросил Квиллера: – Когда ты собираешься подстричь газон?

– Ты шутишь?! Я не хочу ни видеть, ни слышать газонокосилок в моих владениях! Вон там, на открытом пространстве за птичьим садом, Кевин Дун создаёт луг из диких цветов и разнотравья. Он изучал ландшафтную архитектуру.

– Что такое разнотравье?

– По правде говоря, я и сам не знаю. Какие-то растения. Не очень-то я в них разбираюсь, зато верю в Кевина.

Милдред сказала:

– Он очень хороший специалист. Консультировал по поводу ландшафта застройщика Индейской Деревни. Если бы не Кевин, весь комплекс выглядел бы как поле для игры в гольф.

– Что я слышу, Квилл? Неужели ты, выросший на тротуарах Чикаго, сделался страстным любителем дикой природы? – удивился Арчи.

– Почему бы нет, если мне не надо ничего поливать, удобрять, пропалывать, опрыскивать и подрезать?

Неожиданно их беседу прервали: ворона погналась за белкой. Пернатый хищник угрожающе хлопал крыльями, а зверушка удирала со всех ног.

– Маленькие птички выбрасывают зерна из кормушки, – пояснил Квиллер, – а большие подбирают их с земли, и тут белка попыталась примазаться. Политика и экономика птичьего сада слишком сложны для меня. Давайте поговорим о чем-нибудь простом, например о журналистике, о газетах.

– О'кей, – согласился Арчи. – Ты видел объявление о конкурсе для взрослых на знание орфографии, который объявлен в рамках борьбы за грамотность? Мы проводим подписку, и я счастлив сообщить, что деловое сообщество оказывает большую помощь.

– Чья это идея?

– Это предложила Хикси. Правда, подобные кампании уже проходили в городах Центра – насколько я понял, весьма успешно.

«Ну вот, снова начинается!» – подумал Квиллер.

Хикси Райс, редактор отдела рекламы, постоянно загоралась блестящими идеями, которые неизменно кончались катастрофой – правда, не по её вине. Последним её провалом был Ледовый фестиваль Мускаунти, растаявший и преданный забвению в феврале. Неудачи никогда не обескураживали Хикси, и вскоре у неё появлялась новая идея.

– Мы здорово оплошали с этим Ледовым фестивалем, но уж конкурс на знание орфографии среди взрослых – дело надёжное. Коммерческие фирмы и разные организации заплатят за то, чтобы войти в команду и состязаться за приз, а публика будет покупать входные билеты, чтобы поболеть за своих любимых грамотеев. Зрители развлекутся, а спонсоры получат хорошую рекламу. Я не могу себе представить, что тут может не получиться… Ты как будто сомневаешься, Квилл?

– Вовсе нет! Я обеими руками за ликвидацию неграмотности. Чем больше людей научатся читать, тем больше станут тиражи нашей газеты, тем больше рекламы у нас разместят и тем больше читательских писем я получу.

– О, Квилл! Ты же не такой циник – ты просто шутишь! – запротестовала Полли.

– Недавно я был в шоке, когда узнал, что один известный пикакский бизнесмен не умеет ни читать, ни писать, – поделился Квиллер. – Он идет на всё, чтобы скрыть этот факт.

– Кто? Кто? – загалдели все.

– Эта информация не подлежит разглашению. Прозвучал зуммер, и обе женщины вскочили с места.

– Пора заняться пиццей, – заявила Полли. – Мы позвоним в колокольчик, когда всё будет готово. – И они удалились в амбар, смеясь и щебеча.

Мужчины сидели, откинувшись на спинки кресел, взирали на лес, и душу их наполнял покой. Ни один из них не произнёс ни слова. Они так давно дружили, что молчание их не тяготило.

Наконец Арчи спросил:

– Когда мы отправимся в Центр на матч?

– И я думал о том же! Нужно заглянуть в расписание.

– Как ты думаешь, девочки захотят поехать с нами?

– В прошлом году они получили большое удовольствие от поездки – точнее, от хождения по магазинам и от шоу в субботу вечером, – припомнил Квиллер. – Нужно позондировать почву на сей предмет.

– Я заметил новую книжку о бейсболе на твоём кофейном столике. Только не говори мне, что ты не устоял и купил книгу, которой меньше пятидесяти лет!

– Я её не покупал. Полли принесла её из библиотеки. Моя репутация остаётся незапятнанной… Правда, я разжился в пыльной лавке Эддингтона тремя интересными книгами о Второй мировой войне: «Тихоокеанская война», «Огонь над Лондоном» и «Последние сто дней». Они поступили из поместья на Перпл-Пойнт.

В этот момент их внимание привлёк Коко, который выгнул спину и задрал хвост. Затем он вытянул передние лапы, после чего – одну заднюю. И наконец, взглянув в лицо мужчинам, произнёс: «Йау!» – с такой силой и звучностью, что по лесу прокатилось эхо.

– Что с ним такое? – осведомился Арчи.

– Он знает, что сейчас позвонят, призывая к столу.

Через несколько секунд зазвенел колокольчик.

– Ну, что я тебе говорил? – В голосе Квиллера прозвучала горделивая нотка.

– Никогда не видел ничего подобного!

Коко уже стоял над брезентовой переноской. Квиллер помог сиамцам забраться в неё, и, когда те свернулись на дне сумки, все четверо возвратились в амбар.

Призвавший их колокольчик, медный, с ручкой в виде свернувшейся змеи, стоял на приставном столике в холле.

– Голландское барокко, – отметил Арчи, который многое узнал об антиквариате от первой жены, в Центре. – Где ты это раздобыл?

– В студии Аманды. Она сказала, что он из Стокгольма.

– Вполне возможно. Когда-то между Голландией и Швецией шла оживленная торговля по морю… А вот этот столик эпохи Якова Первого – это что-то новенькое! Откуда он? – Арчи рассматривал маленький овальный столик на пяти крепких точёных ножках.

– «Эксбридж и Кобб», – ответил Квиллер. – Из персональной коллекции Айрис Кобб.

– Это столик из английской таверны, восемнадцатый век, – определил Арчи. – Столешница потертая: её два столетия скребли старательные барменши. А ножки повреждены оттого, что стол тягали туда-обратно по влажному каменному полу.

– А как насчёт тихой музыки на заднем плане? – предположил Квиллер.

– Я же серьёзно! Это подлинная вещь! Можешь оставить этот столик мне после своей смерти.

– А с чего ты взял, что переживёшь меня, негодяй ты этакий?

– Потому что Милдред заставляет его есть салат, – вставила Полли.

Ланч был сервирован в столовой, которой редко пользовались: гостей обычно приглашали пообедать где-нибудь вне дома. Сначала был подан фруктовый суп из груш и малины. Затем последовала пицца с грибами и салат из спаржи и жёлтых перцев. Если бы позднее Квиллер не обнаружил в мусорном контейнере две маленькие жёлтые картонки, ему бы и в голову не пришло, что для пиццы использовали яйца без холестерина. «А мог бы и догадаться», – подумал он.

Когда они пили кофе в гостиной, Милдред сказала:

– Сегодня великий день для любителей искусства в Мускаунти. – Она входила в число основателей Совета по искусству и была теперь председателем нового Центра искусств.

– Они живут дружно? – спросил Квиллер. – Или случаются конфликты?

– Сугубо между нами, – призналась она, – есть определённые проблемы. Я полагаю, что мы – микрокосм всего общества, и у нас не обходится без зависти, снобизма и соперничества – в нормальных пределах. Но внешне всё выглядит пристойно. Среди самих художников имеются расхождения в стилевых предпочтениях и вкусах. Большинство из них занимается предметно-изобразительным искусством, и абстракционисты не хотят, чтобы на выставке их работы висели рядом с изображениями бабочек и шахт.

– Сколько среди вас художников?

– Около двадцати процентов. Тридцать процентов я бы назвала истинными ценителями искусства. Таким образом, остаётся пятьдесят процентов, которые примкнули к нам, поскольку наша деятельность не облагается налогом, или ещё по какой-нибудь там причине.

– В библиотеке прошёл слух, – вставила Полли, – что сегодня у вас будут экспонироваться картины, на которых изображена обнажённая натура.

Милдред закатила глаза и ответила раздражённо:

– Мы никогда не включаем такого рода полотна в публичные экспозиции, потому что некоторые люди восстают против «голых тел», как они это называют. Мы демонстрируем подобные работы только на приёмах для членов.

– Это объясняет, почему вступили те пятьдесят процентов, – сухо произнёс Арчи.

Жена метнула в него косой взгляд и продолжила:

– Некоторые из наших художников делают прекрасные этюды с обнаженной натуры, а та, которая называет себя просто Дафна, завоевала несколько премий. Она будет вести занятия, обучая, как рисовать фигуры – с живых натурщиков, разумеется. Она великолепно знает анатомию кошек, собак, лошадей, а также людей.

Арчи взглянул на часы:

– Давайте-ка отправимся на презентацию, пока там не выпили весь пунш. Полагаю, в него не добавили спиртного.

– Ты правильно полагаешь, – подтвердила Милдред.

Две пары прогулочным шагом направились по дорожке к Центру искусств. Ещё не выйдя из леса, они услышали оживленный гул: шум автомобилей, взволнованные голоса взрослых, крики детей. Квиллер бросил взгляд через дорогу: не сидит ли Мод Коггин на своём крылечке, раскачиваясь и сердито хмурясь на нарушителей её спокойствия? Но там никого не было. Собаки и цыплята, несомненно, были заперты, чтобы им не причинили вреда.

Мостовую вокруг нового здания сплошь исчертили грязные шины грузовиков, и доброволец на крыльце парадного входа призывал посетителей как следует вытирать ноги или снимать обувь.

– Не видишь ли ты пару мокасин из крокодиловой кожи моего размера? – спросил жену Арчи.

В вестибюле разыгрывались в лотерею две работы, подаренные местными художниками: акварель Даффа Кэмпбелла «Копёр шахты "Бакшот" при лунном свете» и инталия [5]5
  Инталия – рельефное (резное или тисненое) изображение или узор.


[Закрыть]В. С. Уикофф «Белизна белого». Последняя представляла собой большой квадрат из плотной белой бумаги, на поверхности которого была выдавлена трёхмерная снежинка. Это произведение, под стеклом, в хромированной рамке, выглядело очень эффектно, по общему мнению. Однако все ставили только на акварель. Квиллер купил пять лотерейных билетиков на инталию, сочувствуя художнику, которым пренебрегли, кем бы ни был он или она.

– А ты не боишься выиграть? – шёпотом поддел его Арчи.

В целях соблюдения анонимности Квиллер подписал корешки квитанций вымышленным именем и дал тот свой номер, что не числился в телефонных книгах.

Менеджер Беверли Форфар, выглядевшая стильно в костюме с короткой юбкой и на высоких каблуках, всё время была на виду – встречала гостей, направляла автомобили и оберегала белый виниловый пол от грязи. Она одаривала обворожительной улыбкой важных посетителей, а с остальными общалась строго по-деловому.

В галереях больше болтали, нежели рассматривали произведения искусства: «Кто-то прекрасно потрудился над освещением… Как ты думаешь, что они добавили в пунш?… Моя кузина купила уже четвёртый копёр шахты… Как вам нравится причёска менеджера?…»

Гости были одеты так, будто только что вернулись из церкви или с пешеходной прогулки. Тут были городские «шишки», студенты, старики с палочками, семьи с маленькими детьми, а также несколько незнакомцев – все гадали, кто бы это мог быть. Дилеры, высматривающие новые таланты? Шпионы из Центра искусств Локмастера, вынюхивающие идеи, которые можно украсть? Тайные агенты, проверяющие, нет ли на выставке произведений искусства или фотографий, которые оскорбляют общественную мораль?

Компания Квиллера рассеялась: Арчи отправился обследовать стол с угощением, Милдред устроила совещание с менеджером, а Полли встретилась с Иолом Скамблом. Было очевидно, что между художником и библиотекарем сразу же установилось взаимопонимание, и, оставив их наедине, Квиллер отправился навестить Джаспера.

Студия Девочки с Бабочками была забита народом, и все обращались к попугаю с дурацкими репликами, покатываясь со смеху от его ответов: А ну-ка, крошка, пощекочи меня!.. Кто-нибудь хочет улечься в постельку?… Я хор-ро-оший мальчик!Он подпрыгивал на своём насесте, взъерошивая перья.

Сама художница стояла в дальнем углу, у окошка, и совершенно не замечала, что творится в комнате. Она беседовала с красивым молодым человеком, чьи непокорные рыжие вихры отливали красной медью. Карие глаза девушки, так красившие её, влюблённо смотрели на него. Завидев Квиллера, она подтащила к нему своего собеседника, чтобы тот познакомился с «мистером К.».

– Это мой бойфренд, Джейк Уэстрап, – представила она. – Это он подарил мне Джаспера.

– Да. Я всегда хотел завести попугая, – объяснил молодой человек, – но когда принёс Джаспера домой, оказалось, что у парня, с которым мы вместе снимаем жилье, аллергия на перья. А мой босс не позволяет взять птицу на работу, потому что мы имеем дело с едой и это против правил… Ну а сейчас мне пора на работу. Рад был с вами познакомиться, мистер К. Пока, Обезьянка. До вечера. – Он ущипнул её за подбородок.

Квиллер, который ни разу в жизни не ущипнул женщину за подбородок, был оскорблён нахальством этого человека, но Девочка с Бабочками, казалось, не имела ничего против. Он сказал:

– Кажется, я не знаю вашего имени.

– Феба. Феба Слоун. У моего отца аптека в центре города.

– Да, конечно. Я очень хорошо знаю аптеку Слоуна. Феба – красивое имя. Оно восходит к греческому «лучезарная».

– Моему бойфренду оно не нравится, – произнесла она извиняющимся тоном. – Он называет меня…

Не успела она докончить фразу, как в студию влетела Беверли Форфар.

– Вам придётся набросить одеяло на клетку, Феба! Слишком уж он расшумелся!

Большая мама, иди к бэби! – заорал Джаспер.

Квиллер незаметно выскользнул из студии и пошёл взглянуть на демонстрацию коллажей. Женщина, которой предстояло в будущем вести занятия по коллажу, сейчас создавала автопортрет из кусочков разорванной газеты. На полочках вдоль стен студии были выставлены пейзажи, сделанные из лоскутков, обрывков обоев, театральных билетов, ярлыков от одежды и компьютерных распечаток.

– Вам не нужно уметь рисовать карандашом или писать красками, – поясняла она. – Ваши краски – это кусочки или обрывки чего-то. Этот процесс заставляет вас немного подумать.

Квиллер перешёл в другой зал. Каллиграф, собиравшийся в дальнейшем обучать класс «красивому письму», с помощью специальных ручек выводил буквы модифицированного древнеанглийского шрифта. Он говорил:

– Практика переписывания зародилась в Древнем Риме и стала искусством в Средние века. Записывайтесь в мой класс, люди, и утрите нос компьютерам!

Он принимал заказы – по доллару за слово – на любое высказывание, которое можно заключить в рамку: это был его дар Центру искусств. Квиллер заказал фразу из Шекспира, на три доллара: «Слова, слова, слова!» Она великолепно смотрелась на древнеанглийском.

В студии, где экспонировались рисунки углем, изображавшие животных, он столкнулся с Милдред. Несколькими плавными линиями художница передавала безмятежность упитанной кошки, настороженность охотничьей собаки, силу и грацию скачущей лошади.

– Взгляни на эти чудесные рисунки, Квилл, – посоветовала Милдред. – Дафна собирается вести занятия по рисованию с натуры. Изобразить человеческое тело – это одна из самых трудных задач в искусстве.

В открытой коробке лежали рисунки без рамки, большие и маленькие. Мужские и женские фигуры были нарисованы откровенно и элегантно – изогнувшиеся, склонившиеся, расслабившиеся, потягивающиеся, бегущие, прыгающие.

Квиллер сделал художнице комплимент:

– Вы говорите так много столь немногими линиями! В чём тут секрет?

– В знании анатомии, – ответила Дафна. – Нужно знать, как устроено тело, как функционируют кости и мускулы. Нужно использовать скорее свой мозг, нежели глаз. Вот чему я учу.

Арчи всё наскучило. Искусство не входило в сферу его интересов. Сделав знак дамам, они с Квиллером вышли на крыльцо, чтобы подождать там.

– Ну как, присмотрел себе что-нибудь? – спросил Арчи.

– Тотем высотой примерно в два фута. Я люблю резьбу по дереву. Он будет хорошо смотреться на столике у меня в холле.

– И его удобно иметь под рукой на случай, если придётся защищаться.

– Я попросил их повесить на тотем табличку «Продано». Они не хотели отдавать его, пока не закроется выставка.

– Что ты думаешь о Беверли Форфар? – спросил Арчи. – Я не верю этому имени.

– Или этим волосам! Выглядят как шлем из лакированной кожи.

– Она крупная женщина с большим бюстом.

– Но с хорошими ножками. Изящные лодыжки, – заметил Квиллер.

– Когда женщина на высоких каблуках, её лодыжки кажутся изящнее. У Фрэн Броуди тоже недурные лодыжки.

– По шкале от одного до десяти баллов я бы поставил Фрэн десять, а миссис Форфар – семь.

– Что случилось с Фрэн? – спросил Арчи. – В последнее время её не видно на заседаниях Торговой палаты.

– Она в отпуске. А до того ездила в Чикаго заказывать новую мебель для отеля.

– Надеюсь, не что-нибудь аляповатое.

– Она сказала мне, что это будет Густав Стикли – уж не знаю, что она имела в виду, – ответил Квиллер. – Но ты можешь быть спокоен за Фрэн: всё, что она делает, – это первый класс.

– А вот и девочки.

Когда они вчетвером возвращались в амбар, Квиллер расспросил Милдред об инциденте с попугаем Джаспером.

– Он немножко похулиганил, потому что толпа его дразнила, – объяснила она. – При обычных обстоятельствах всё бы сошло нормально, нет причин, по которым он не мог бы оставаться в студии Фебы, пока она не найдёт квартиры. Но Беверли его не любит, вот в чём дело. Она вообще дергается от многих вещей.

– Где ты её отыскала? Каким образом она получила это место?

– Она местная жительница. Подростком занималась у меня в классе искусства. Потом уехала в Центр, вышла замуж, работала в картинных галереях, а после развода вернулась в Пикакс.

– Видишь ли, я расспрашиваю тебя не без причины, Милдред. Если это не расстроит Беверли, я бы хотел познакомить Коко с Джаспером – разумеется, кот будет на поводке.

– Почему бы и нет? Мы должны дать тебе ключ и позволить осмотреть здание, после того как ты заберёшь свою почту. То есть, конечно, если ты не имеешь ничего против.

Квиллер согласился, и она дала ему ключ, сняв со своей связки.

– У Джаспера определённо была дурная компания, – посетовала Полли. – На одном из заседаний нашего птичьего клуба присутствовал амазонский попугай, и он был истинным джентльменом. В его словарь входило почти сто слов. Услышав звон колокольчика, он сказал своей хозяйке, чтобы та подошла к телефону. Она разводила попугаев. Он называл её «любимая» и целовал в ушко. Он даже умел петь «Боже, благослови Америку».