Текст книги "Акведук на миллион"

Автор книги: Лев Портной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 11

Я очнулся от утробного воя. Перепуганный кот Розьер голосил над самым ухом. Запах соломы, смешавшись с дымом, в другое время напомнил бы деревенскую идиллию, но сейчас раздражал. Мучила головная боль. Я чувствовал себя разбитым, словно видел кошмары, проснулся, а обрывки снов все еще терзали воспаленное воображение.

Хотелось вновь уснуть и спать до тех пор, пока не отпустит мигрень, не вернутся силы и бодрость.

Зато душа вышла из оцепенения. Вспомнив о грозившей опасности, я встрепенулся, готовый бороться за свою жизнь, за жизнь Сандры, а буде возможно – и за жизнь котенка, и обнаружил, что лежу, одетый в шубу, и еще одной шубой накрытый сверху. Меня охватили стыд и смятение. Получалось, что графиня де ла Тровайола пожертвовала мне свою одежду, тем самым лишив себя последней защиты перед лицом смерти.

Я посмотрел вверх и обомлел. Алессандра с акробатической ловкостью разместилась на железном обруче и стравливала дым, проткнув палашом оболочку шара. Я не знал, сколько времени она так сидела – сохраняя равновесие на узкой опоре и вытянув вверх руку с тяжелым клинком, но держалась графиня из последних сил.

– Алессандрина! Алессандрина! – закричал я.

Сбросив шубу, я с трудом поднялся на ноги и протянул навстречу спасительнице руки, еще не разобравшись, слушаются ли они меня как следует. Графиня посмотрела вниз, улыбнулась мне вымученно, прошептала:

– Ты жив…

И упала. Я подхватил ее, и мы повалились на дно гондолы. Палаш едва не разрубил пополам кота. Розьер взвизгнул и бросился наутек. Обежав вокруг жаровни, он наткнулся на нас с другой стороны, кинулся обратно – опять наша куча-мала! Тогда котенок прыгнул на стенку, вцепился в ивовые прутья и уставился на нас обезумевшими глазами.

Я сжимал в объятиях Сандру. Ее тело, прежде сильное, потеряло упругость. Я положил ее на солому, сбросил с себя шубу, чтобы не сковывала движения. Графиня пребывала в полуобморочном состоянии, но ее глаза светились радостью. Я хотел укрыть Сандру, но она слабой рукой оттолкнула шубу и прошептала:

– Теперь все хорошо. Все будет хорошо.

Я покрыл ее лицо поцелуями. Она ответила чуть слышным стоном:

– Рука… рука…

Я принялся растирать ее правую руку – ту, которой она бог весть сколько времени держала тяжелый палаш. О собственных недомоганиях я и думать забыл.

Котенок наверняка полагал, что именно мы причина обрушившихся на него испытаний. В сущности, он был прав. До нашего появления он блаженствовал возле теплой жаровни, надежно скрытый от стаи бродячих псов стенами гондолы. Заметив, что мы заняты друг дружкой, Розьер спустился со стены и на полусогнутых лапах, прижав уши и поджав хвост, пробежал по кругу. Не обнаружив лазейки, он вновь вскарабкался по ивовым прутьям и выглянул за борт. Открывшаяся картина повергла котенка в ужас, он спрыгнул и сиганул под шубу, откуда затем выглянул с затравленным видом.

– Хватит-хватит, спасибо. – Графиня высвободила руку.

Алессандрина смотрела на меня с такой благодарностью, словно это не она, а я совершил героический подвиг и спас нас обоих. Правда, справедливости ради, нужно отметить, что именно она подняла розьер на столь опасную для жизни высоту.

Графиня протянула левую руку, погладила меня по щеке. Я перехватил ее ладошку и осыпал поцелуями. Она улыбнулась, но вдруг сделалась серьезной. Жестом попросила помочь и, опершись на меня, встала на ноги. Облокотившись о борт, она огляделась и с облегчением вздохнула. Я ожидал, что Алессандрина вновь займется записями в журнале, но ошибся.

– Посмотри, как красиво, – с восхищением произнесла она.

Я поднялся на ноги. Сильный ветер по-прежнему не располагал к длительным созерцаниям, но ради раскрывшегося нашим глазам великолепного зрелища можно было и потерпеть.

Земля сверху выглядела необъятным полотном, расчерченным аккуратными геометрическими фигурами, полотном чистым, словно тщательно выметенным все тем же жестоким ветром. Облака, как и в детстве, представлялись сказочным миром с добрыми великанами и диковинными существами. Странно было думать, что они таят смертельную угрозу тем, кто осмелится подняться в небо.

– Heus-Deus, нашел же ты местечко для рая! – воскликнул я и перекрестился.

– Направление изменилось, – сообщила графиня. – Мы возвращаемся к Санкт-Петербургу.

– Предпочел бы сойти заранее, – буркнул я.

– Протрубишь еще раз? – усмехнулась графиня.

– Нет уж, уволь, – отмахнулся я. – И все же, утоли любопытство. Зачем нужна эта труба на борту?

– Дмитрий Львович Нарышкин вручил эту трубу профессору с просьбой протрубить над толпою во время зрелища.

– Вот в чем дело, – кивнул я.

Оркестр роговой музыки Дмитрия Львовича славился на весь Петербург. Конечно же и к музыкальным инструментам Нарышкин относился трепетно. И труба – участница полета на воздушном шаре заняла бы особое место в его коллекции.

Что ж, не профессор, так я исполнил волю Дмитрия Львовича.

– Кажется, нам не повезет, – промолвила Алессандрина.

– Что случилось? – обеспокоился я, не склонный более недооценивать ее слова.

– Нас несет прямо на лес. – Она показала рукой.

Розьер снижался. Мы летели над полем, а впереди темнел лес. На большой высоте мы ощущали ветер, но не чувствовали скорости полета. Но теперь, когда сделались различимы пожухшая осенняя трава и мелкие ветки, я увидел, что розьер летит слишком быстро. Мне и об землю не хотелось бы грохнуться с таким размахом, а уж об деревья в лесу – тем более.

– Будем сбрасывать балласт, – сказала графиня.

– Может, не стоит? – забеспокоился я.

– Не волнуйся, мы поднимемся невысоко, – улыбнулась мне Алессандрина. – Я постараюсь провести розьер над кронами деревьев и посадить, как только появится открытое место.

Она отвязала мешок с песком и сбросила вниз. Розьер чуть приподнялся. Графиня скинула один за другим еще два мешка. Они удалялись, поворачиваясь в воздухе с завораживающей грациозностью, словно балерины. Последовали три глухих удара о землю, и три грязных песчаных взрыва отметили наш путь.

Мы летели совсем низко. Я вертел во все стороны головой, тщетно надеясь узреть хоть одну живую душу. Очень хотелось окликнуть с неба какого-нибудь человека и посмотреть, как он перепугается до полусмерти.

Но не повезло. Мы достигли опушки, так никого и не приметив. Розьер полетел через лес, едва не задевая гондолой кроны деревьев. Ландшафт здесь оказался неровным. Впереди маячили сосны, о которые предстояло шандарахнуться, если не найти способа подняться чуть выше. Однако балласта более не осталось, разве что котенок Розьер.

– А мы не можем как-нибудь свернуть? – спросил я.

– Розьер летит по воле ветра, – мрачным голосом ответила Алессандрина.

Она с досадой щелкнула пальцами, видимо, смирившись с какою-то вынужденной жертвой. Как оказалось, решение Алессандрина приняла и впрямь непростое, исходя из ее преданности научным изысканиям: отправила вниз все свои приборы.

Чтобы поддержать ее боевой настрой, я выкинул обе шубы.

– Вот это ты зря сделал, – покачала она головой. – Вокруг ни души. Кто знает, сколько придется выбираться отсюда. Вдруг будет холодно!

И тут я увидел проплешину, кривою линией рассекавшей лес. Оттуда послышалось далекое конское ржание. Сердце мое забилось от радости. Так хотелось кого-нибудь удивить, что забыл об опасности свернуть себе шею.

Проплешина подбиралась сбоку, но впереди вытягивалась в линию, совпадавшую с направлением нашего полета. Мы пролетели еще несколько саженей, и нашим взорам открылся тракт, проложенный через лес. Мы двигались прямо над наезженной колеей.

– Так! Бросаем гайдропы! – скомандовала Алессандрина.

– Что? – переспросил я.

Графиня расстегнула ремешок, стягивавший моток веревки, сняла якорь и подала мне.

– Давай! У тебя сил больше, – сказала она. – Нужно бросить его немного в сторону, чтобы зацепился за дерево.

Я размахнулся, насколько позволяла гондола, и швырнул якорь, или, как назвала его Алессандрина, гайдроп. Он полетел вниз и должен был упасть явно чуть в стороне от дороги. Веревка разматывалась за ним. Не дожидаясь, пока он достигнет земли, Алессандрина перешла к другому борту и сняла второй гайдроп. Я проделал и с ним уже понятную операцию, обрадованный тем, что приношу хоть какую-то пользу.

Оба гайдропа зацепились за деревья, веревки натянулись, и розьер устремился вниз. В эту минуту появилась открытая бричка. Пара лошадей бежала неспешной рысью, трезвонили колокольчики. Развалившись на сиденье, дремал укрытый медвежьей шкурой путешественник. Сверху я видел его черную треуголку. Ямщик весело насвистывал.

Решив, что силы мои вполне восстановились, я взял трубу и дунул в нее изо всех сил. Над лесом раздался рев. В оркестре роговой музыки каждая труба берет только одну ноту. Бог не наделил меня способностью к музыке, и я не знал названия ноты, издаваемой этой трубой, но решительно этот звук придумал сатана. Уж точно не ангелы.

– Что ты делаешь?! – одернула меня графиня.

– Веселюсь! – ответил я.

Ямщик глянул вверх. Я протрубил еще раз и помахал рукой.

– Матерь божья! – завопил мужик и натянул поводья.

Лошади заржали и остановились. Путешественник скатился с сиденья. Он успел высвободить руки из-под медвежьей шкуры и, придерживая треуголку, нервно оглядывался по сторонам. Ямщик глядел на нас и истово осенял себя крестами.

Я же увидел, что если бричка немедленно не проедет вперед, то мы грохнемся на нее сверху.

– Пошел! Пошел! – заорал я мужику. – Что мандибулу[27]27
  Мандибула – от лат. mandibula – нижняя челюсть.


[Закрыть] развесил?! Вперед проезжай!

Мужик не шелохнулся. Надеясь пробудить его, чтобы стеганул кнутом лошадей, я в третий раз подул в трубу. Ямщик спрыгнул с козел и бросился напролом в чащу леса. А его наниматель поднял голову и заорал истошным голосом:

– А-а-а!!!

В следующее мгновение гондола приземлилась прямо на бричку. Раздался грохот, треск, лошади заржали, откуда-то снизу доносились отчаянные вопли незнакомого путешественника. Лошади понесли, но запутались в канатах, и опустившийся шар преградил им дорогу. Несчастные животные так стремились вырваться из пут, что тяжелая гондола опрокинулась набок. Графиня вывалилась на землю, а я успел заметить, как жаровня падала прямо на Алессандрину… В последний миг я успел обхватить ее, и мы откатились в сторону.

– Повеселился? – фыркнула она, поднявшись на ноги.

– Ух ты! – выкрикнул я.

Из брички доносились нечленораздельные причитания и утробный вой котенка Розьера. Я повернулся и застал такую картину. Незнакомец в зеленом мундире какого-то финансового ведомства упал на колени и бормотал что-то несвязное, уставившись обезумевшими глазами на огромного, исполненного очей золотого льва. Лев взирал на кающегося грешника с суровым величием. Вместо треуголки на путешественнике, вцепившись когтями в его голову, восседал черный котенок.

– Эй, милостивый государь, не бойтесь. – Я взял незнакомца за руку.

Он повернулся, и тут уже я испытал шок – на меня взирала не вполне трезвая физиономия Петра Ардалионовича Рябченко. Он не мог узнать меня, поскольку в тот единственный раз, когда мы виделись, он был намного пьянее. Однако в глазах Рябченко мелькнуло некое осмысление. И я испугался: а вдруг все же узнает?! Может, он как раз из таких пьяных дел мастеров, кто пить пьет, а разума теряет куда меньше, чем кажется со стороны?

– Алессандрина, ты справишься с лошадьми? Постарайся освободить их, но чтоб не понесли! – крикнул я.

Графиня отвернулась, а я трубою для оркестра роговой музыки огрел Петрушу Рябченко по голове.

Глава 12

– Вообще-то лошадьми заниматься более подобает мужчине, – язвительным тоном заметила Алессандрина.

– Ты сама выступала за равенство полов, – возразил я. – К тому же этому господину плохо.

– А я знакома с медициной, – парировала графиня.

– Извини, я крайне ревнив.

Петрушину шпагу я на всякий случай задвинул под медвежью шкуру. Туда же забился котенок и с неодобрением наблюдал, как я обыскиваю Рябченко.

– Что ты делаешь? – окликнула меня Алессандрина.

– Нашел кое-что, – сказал я, обнаружив в кармане Петруши фляжку.

Выдернул пробку, понюхал – так и есть, водка!

– Господи, чем это его так? – воскликнула графиня, увидев кровавые ручейки, пересекавшие физиономию Рябченко.

– Не волнуйся, всего лишь кошачьи царапины.

Петруша приоткрыл глаза и пробормотал что-то нечленораздельное. Я обнял его за плечи и приложил к его губам фляжку. Он с готовностью зачмокал. Я наклонил сосуд, и Рябченко с жадностью стал поглощать содержимое.

– Чем ты поишь его? – Алессандрина заподозрила неладное и требовательно протянула руку. – Дай сюда!

Я поднес фляжку ей, она потянула носом и поморщилась:

– Это же средство для наружного применения! Протри его раны…

– Может, в Италии и для наружного! – огрызнулся я. – А в России это утешительное средство. Поверь, это именно то, что ему сейчас нужно.

Я позволил Рябченко еще раз приложиться к сосуду. Он сделал три глотка и отвалился на подушки. Я накрыл Петрушу медвежьей шкурой. Котенок Розьер, недовольный соседством с изрядно захмелевшим субъектом, выпрыгнул на землю. А мы принялись распутывать экипаж, шар, гондолу и лошадей.

– Нужно будет послать сюда людей, – сказал я. – Привести в порядок розьер и снова поднять его в воздух.

– Глупости! – фыркнула графиня. – Я должна вернуться в Санкт-Петербург. Страшно подумать, в каком скверном положении оказался профессор. Генерал-губернатор сживет его со свету. Вся надежда на княжну Нарышкину! Надеюсь, ее заступничество позволит нам унести ноги из России подобру-поздорову.

– А я? – Мой вопрос прозвучал наивно.

– Ты? – Алессандрина на мгновение задумалась и сказала: – Я попрошу княжну, чтобы она и за тебя замолвила словечко.

– Э-э-э… я не в этом смысле…

– А в каком? – приподняла брови графиня.

Уязвленный, я продолжил распутывать бричку. Затем мы сдвинули сдувающийся розьер в сторону от колеи. Благо, места свободного оказалось достаточно.

Возник спор по поводу направления движения. Графиня настаивала на возвращении в Санкт-Петербург.

– Но мне нельзя в столицу, ты же знаешь, – возразил я.

– Мы доедем до первого же постоялого двора, и там ты наймешь экипаж в Москву, а я поеду дальше.

– Лучше, если это будет почтовая изба на пути в Москву.

– Тебе лучше, а не мне! Ты должен уступить! – напирала графиня.

– Если развернемся в обратную сторону, – не сдавался я, – мы попадем на почтовую станцию, которую только что миновала эта коляска. Наверняка ямщик туда и рванул. И как мы объясним, что произошло?! А на следующей станции скажем, что подобрали этого господина, с которым неизвестно что стряслось. И там уж решай сама: возвращаться тебе в Санкт-Петербург или вместе со мною отправиться в Москву.

– Да, но как быть с подорожными?

– Полтину на лапу почтовому комиссару – и обойдемся без бумажной волокиты, – отмахнулся я.

– Ладно, будь по-твоему, – согласилась графиня.

Эти слова она произнесла со скрытым раздражением, словно потакала прихоти, недостойной благородного господина. Тем же неприязненным тоном, не глядя на меня, графиня добавила:

– И не забудь трубу для оркестра роговой музыки. Хотя бы старого рогоносца порадуем.

– Да уж, – хмыкнул я. – Дмитрий Львович потешится, когда узнает, какой эффект произвел сей музыкальный инструмент.

Я закрепил трубу вместе с сундуком Петруши, а сам занял место ямщика. Алессандрина уселась на сиденье рядом с пьяненьким Рябченко. Мы тронулись в путь. Изрядно помявшийся исполненный очей лев с сожалением глядел куда-то поверх деревьев. Бедный, бедный профессор Черни!

– Обожди! – неожиданно спохватилась графиня.

Я остановил бричку и обернулся: Алессандрина высматривала нечто, оставшееся позади. Я привстал на козлах и увидел котенка, бегущего за нами. Он вспрыгнул на бричку, мяукнул с благодарностью и устроился на коленях графини. А затем посмотрел на меня. «Этого я никогда не прощу», – говорили его глаза. Алессандрина принялась чесать его за ушами, а меня, все еще расстроенная тем, что мы едем прочь от Петербурга, даже взглядом не удостоила.

Мы продолжили путь. Я уговаривал себя не оборачиваться и не разговаривать с графиней. С раздражением думал о том, куда пропала та обворожительная барышня с розовой шалью. Меня не покидало чувство, что графиня де ла Тровайола попользовалась мною, как продажной девкой. Удовлетворив похоть, она еще в воздухе держалась так, словно я был мелкой нелепицей, немного мешавшей ее научным изысканиям.

Терпения моего хватило на четверть часа. Я не имел понятия, сколько верст до ближайшей почтовой станции. Молчание угнетало.

Вдруг я подумал, что Алессандрина попросту задремала, а я понапрасну себя убеждаю, что чуть ли не спиною чувствую, с какой злостью она смотрит на меня.

Я обернулся. Петруша спал. И котенок спал. А графиня глазела по сторонам. И личико такое умильное состроила! Словно все здесь в диковинку и все радует взор! И хоть бы словом со мною обмолвилась!

– Как-то просто все у тебя получается, – не выдержав, попрекнул я ее.

– Что – просто?

Я бросил взгляд на Рябченко и, посчитав, что он не в том состоянии, чтобы следить за нашим разговором, продолжил:

– Я – в Москву, ты – в Санкт-Петербург… а то, что произошло между нами, не в счет.

– Вы, мужчины, такие забавные, – усмехнулась Алессандрина. – Заведи я этот разговор, ты бы сейчас ломал голову над тем, как поделикатнее от меня избавиться.

Я несколько растерялся, чувства спутались. Обращение «вы, мужчины» оскорбляло слух. Бог весть, к какой общности мужчин причислила меня графиня – то ли вообще к сильной половине человечества, то ли к той ее части, что оставили какой-то след в ее жизни. В любом случае хотелось держаться особняком.

А с другой стороны, выходило, что ее поведение – всего лишь уловка, чтобы завлечь меня в сети. И сам собой возникал вопрос: нужно ли плыть в эти сети?

– Да и с Нарышкиной как-то нехорошо получилось…

Я спохватился, что рассуждаю вслух, но тут же успокоился, потому как пробормотал это по-русски. Однако напрасно: фамилию княжны Алессандрина разобрала.

– Не волнуйся. Она не в обиде.

– Не в обиде, пока ничего не знает.

– Она знает, – заявила графиня.

– Как это понимать? – буркнул я. – Если кто и знает, то разве что лев, наклеенный на оболочку шара. Так и того в лесу бросили.

– Мари знает, – повторила Алессандрина. – Мы заранее договорились, что я как бы отобью тебя после того, как… ну ты понимаешь. Она боялась, что ты всерьез увлечешься ею.

– Черт знает что! – разозлился я. – А мое мнение вас не интересует?!

– Разве у тебя есть повод сердиться? – спросила графиня.

Я промолчал. Стегнул лошадей, и они прибавили ход. Я щелкнул кнутом, еще и еще раз, и еще несколько раз. Лошади понеслись вскачь.

– Андрэ, ты все-таки рассердился, – прокричала Алессандра. – Но пожалей хотя бы лошадей. Они-то уж точно невиновны.

Я не ответил, а задал лошадям жару. Безрессорная бричка прыгала по кочкам. Я запел:

 
– А ну-ка, кони,
прибавьте прыти!
У нашей дони
немяты тити.
А мы Топтыгина найдем
и доне тити разомнем!
 

Песня не помогала! Руки чесались, так хотелось отмутузить кого-нибудь от злости. Я взглянул на пьяную физиономию Рябченко, несколько раз глубоко вздохнул и вновь стал настегивать лошадей. Они так понесли, я сам едва держался на козлах.

– Э-э-э, мужик, пороть тебя некому! Совсем, что ли, ума лишился! – вдруг подал голос Рябченко.

– Ну, знаешь, Петруша! Ты сам напросился! – ответил я.

Я остановил лошадей, надавал Рябченко по физиономии, затем позволил ему приложиться к водочке. Петруша опустошил флягу, получил еще несколько оплеух и свалился безвольной грудою.

Графиня, следившая за моими действиями круглыми от изумления глазами, спросила:

– Наверное, эти оплеухи предназначались мне? А может, княжне Нарышкиной?

– Знаешь, – прорычал я, – никому не понравится, когда с тобой обращаются как с игрушкой!

– И ты сорвал зло на незнакомом человеке?

– Именно он во всем виноват, – отрезал я.

Глава 13

Мы добрались до Тосны. Здесь оказалось, что сюрпризы, уготованные на этот день, еще не закончились. Переступив порог, я увидел… Репу. А уж описать, как изумился Яков Иванович, не представляется возможным. Разве что сравнить с моим изумлением, когда в случайном встречном я узнал Петрушу Рябченко.

– Ты!.. Ты!.. – вскрикивал отставной штабс-капитан, от волнения растеряв прочие слова. – Но ты же обещал не покидать квартиры!

– Так уж вышло. – Я сокрушенно пожал плечами.

Мы заключили друг друга в объятия. За этим радостным излиянием чувств и застала нас графиня де ла Тровайола, вошедшая с котенком на руках.

– Ты и впрямь нигде не пропадешь, – отметила она. – А мне страшно одной на улице.

– А как же наш попутчик?

Алессандрина хмыкнула. Я представил штабс-капитана и графиню друг другу. В двух словах я рассказал Репе о нашем путешествии, опустив лишь обстоятельства приземления.

– Но как тебя могли узнать?! – воскликнул он, более всего встревоженный тем, что меня едва не арестовали.

Я только хмыкнул, отметив про себя, что в суматохе последних событий даже не задумался об этом. А вопрос-то и впрямь интересный! Ведь полицейские не просто узнали, они поджидали меня! А о том, что я ищу встречи с Михаилом Илларионовичем, знал только один человек – отставной штабс-капитан Яков Иванович Репа. Ну, еще слуга его угрюмый, Василий.

Я взглянул на штабс-капитана. По выражению моего лица он догадался о моем подозрении. А мне сделалось неловко, потому как мои сомнения относительно его порядочности выглядели оскорбительно. Уж кто-кто, а Яков Иванович никак не мог оказаться предателем.

– О твоей поездке в кадетский корпус знал только я, – промолвил Репа.

– Надеюсь, ты не думаешь, что я подозреваю тебя! – воскликнул я.

– Полагаю, Андрей, это работа соглядатаев, – хмуро сказал Яков Иванович. – Секретные порученцы отследили нас от дворца графа Строганова.

– И грим не помог, – вздохнул я. – Но почему они не арестовали меня сразу, возле твоего дома?

Репа развел руками.

– Пойдем, – попросил я. – Сейчас ты удивишься еще больше.

Мы вышли на улицу втроем, и я указал на нашего пьяного попутчика.

– Знакомься, это и есть Петр Ардалионович!

– Рябченко! – воскликнул изумленный штабс-капитан.

– Мы свалились ему на голову, – сообщил я.

– В буквальном смысле, – добавила Алессандрина и спросила меня: – Ты знаешь этого человека? А мне ничего не сказал!

– Это племянник петербургского генерал-губернатора, – объяснил я графине.

– Тот самый, в доме которого тебя арестовали?! – изумилась Алессандра.

– Именно, – подтвердил я.

– Фантастическое совпадение! – воскликнула она. – Получается, он и впрямь во всем виноват! И все же будь с ним поделикатнее, не распускай кулаки.

Мы подхватили Петрушу под микитки и переместили в избу.

– А что же почтовый комиссар? – поинтересовался я.

– Пьян, сволочь, – буркнул Репа.

– А ты беспокоилась о подорожных, – заметил я графине с улыбкой.

В почтовой избе за печью имелась комнатушка с узкой коротенькой лавкой, зеркалом в железной оправе на одной стене и иконой Николая Угодника на другой. Туда мы и занесли пьяного Петрушу. На лавке он не умещался. Я поставил его дорожный сундук на попа с одного краю и кое-как уложил Рябченко. Стопы его свисали, зато голова вполне удобно покоилась на сундуке, который оказался чуть выше лавочки.

Штабс-капитан распряг лошадей и дал им корма, а мы с Алессандриной тем временем перенесли вещи из экипажа. Трубу для оркестра роговой музыки разместили в закутке рядом с Рябченко.

Репа накрыл на стол. Мы сели ужинать. И у меня, и у Алессандрины аппетит пробудился волчий. Котенок Розьер не уступал нам, несмотря на свои крошечные размеры.

– Каковы ваши планы? – наконец спросил штабс-капитан.

– Я вернусь в Санкт-Петербург, – заявила графиня.

– Ну а я намерен прояснить, что этот герой собирается инспектировать в Москве. – Я кивнул на печь, из-за которой доносился храп Петруши Рябченко. – А заодно навещу свою тетушку графиню Марию Никаноровну Неверову и кузину Лизу.

– Значит, расстаемся, – обреченно промолвила Алессандрина.

– Надеюсь, не навсегда, – шепнул я.

– Э-э-э… – кашлянул штабс-капитан. – Так как ночевать придется здесь… вы располагайтесь, а я скоротаю ночь во дворе. Заодно пригляжу за лошадками и почтовым комиссаром.

Он пожелал нам спокойной ночи и ушел.

– Твой друг обладает поразительной чуткостью, – промурлыкала Алессандрина, прижавшись ко мне.

– Погоди немного. – Я высвободился из ее объятий.

Петруша Рябченко беспокойно ворочался. Я приподнял ему голову и поднес к губам бутылку с водкой. Он хорошенько приложился к ней и бесчувственным кулем развалился на лавке.

– Ты весьма своеобразно заботишься о нем, – заметила графиня. – Смотри, чтобы не упился до смерти.

Я затворил дверь в комнатушку Рябченко. Из-за стены доносились его храп и сопение. Котенок забрался на печь и затеял возню. Где-то в дворовых пристройках коротал ночь штабс-капитан Репа. А я любил Алессандрину.

– Да я ж, ваш благородь, русским языком объясняю: нету лошадок, нету! А те, что в конюшне, те сугубого назначения! – отвратительным скрипучим голосом отвечал субъект, в коем мы признали почтового комиссара.

– Какого такого сугубого назначения? – напирал Яков Иванович.

Почтовый комиссар пропустил вопрос мимо ушей, окинул взором меня и Алессандрину и нахмурился:

– А вы кто такие будете?

Я приподнялся, дал ему в морду, и он перелетел кубарем через табурет. Графиня вскрикнула, а штабс-капитан издал стон, выражавший и сочувствие чиновнику, и неодобрение моим действиям, и одновременное признание их необходимости.

Пока мужик поднимался с пола, я нашарил в кармане полтинник. Почтовый комиссар пошатывался, на глаза его навернулись слезы, и он часто моргал, не забывая охать и причитать скрипучим голосом. Когда влажная пелена спала и взгляд его сделался осознанным, я протянул ему монету. И он ее взял.

В эту секунду скрипнула дверь, появился Рябченко. С громкими стонами он пошел через избу, натыкаясь на предметы и не обращая ни на кого внимания. Почтовый комиссар провожал Петрушу взглядом, и глаза его наливались кровью по мере продвижения Рябченко к выходу. Петруша вышел на улицу, чиновник оборотил ко мне недовольную физиономию и осторожно осведомился:

– А это кто?

Я поднес кулак к его носу и ответил:

– Чиновник сугубого назначения.

– А-а-а, – с пониманием кивнул он, скосив глаза на мою руку.

– Ну, запрягай своих лошадок! – велел я. – И еще, любезный, сделай так, чтобы твоего голоса я более не слышал! Уж больно отвратительно он звучит.

Петруша Рябченко, справив во дворе нужду, вернулся и присел на лавке в закутке. Он громко стенал и то вскидывал больную голову, то ронял ее на руки. Он ничего толком не помнил. А если какие-либо картины и всплывали в его сознании, то вряд ли он соотносил их с реальностью, скорее принимал за последствия пагубного пристрастия к утешительным средствам.

Я наблюдал за ним исподтишка, но допустил оплошность, и глаза наши встретились. Его взгляд приобрел новое выражение, будто Петруша вспомнил о чем-то. Он поднялся со скамьи и прошел в общую комнату.

Беспокойство охватило меня, я не спускал с него испытующего взора. Петруша остановился и, опершись о стол, заплетающимся языком выговорил:

– Позвольте, господа… честь имею… Коллежский секретарь Рябченко… Петр Ардалионович…

Я с облегчением вздохнул. Он меня не узнал. А взгляд его сделался осмысленным лишь от того, что других людей рядом с собою заметил.

– Благодарствуйте, Петр Ардалионович, – ответил я и поднес ему стакан. – Вот, подправьте-ка здоровье. С утра очень правильно будет.

Он с отвращением отвернулся, но я силой влил в него утешительное средство. Первый же глоток принес ему облегчение, он выхватил стакан и осушил его залпом.

– Э-эх, – протянул Петруша с горечью, поднял и, показав нам опустошенный стакан, продолжил: – Все съедает она, господа! Верите ли? Даже долгов наделал… Наградные[28]28
  Наградные – денежные суммы в размере, как правило, месячного оклада жалованья, выдававшиеся чиновникам в конце года. Отменены в 1836 году.


[Закрыть], господа, и те уже истратил, считай…

– Что он говорит? – спросила графиня.

– Недоволен, что водка кончилась, – ответил я.

Яков Иванович смотрел на Рябченко с нескрываемым отвращением.

– Ну ничего! Ничего! – с неожиданным воодушевлением произнес Петруша. – Скоро дела мои поправятся! Дядя мне уже пообещать изволили! Дядя-то у меня знаете кто?! О-о-о! Вот в Москву съезжу и все! Все будет хорошо!

Отвращение в глазах Якова сменилось ненавистью. Казалось, будь это можно, отставной штабс-капитан убил бы на месте этого пьяницу.

– Да вы бы прилегли, милостивый государь, – предложил я Петруше. – Лошадей нет покамест.

Я подставил ему плечо. Он поднялся и, ничуть не стесняясь, повис на мне. Я препроводил его в закуток и помог расположиться на лавке. Яков вздохнул с досадой.

Я подивился тому, что отставной штабс-капитан так близко к сердцу воспринял пагубную страсть практически незнакомого ему человека.

Вдруг хлопнула дверь, и какой-то незнакомец радостным баритоном пропел:

– Здравствуйте, господа путешественники! А позвольте спросить: есть ли среди вас Петр Ардалионович Рябченко?

И тут меня осенило. Я обернулся, сделал шаг и, оказавшись в дверном проеме, сказал:

– Я Рябченко.

Из-за спины донесся протестующий возглас Петруши. Боковым зрением в зеркале я увидел, как настоящий Рябченко поднимается с лавки. Я схватил трубу для оркестра роговой музыки, зажал ее под мышкой и движением заправского игрока на бильярде врезал племяннику фельдмаршала в лоб. Обмякшее тело рухнуло под образом Николая Угодника, а я прикрыл за собою дверь.

Круглолицый румяный господин сиял слащавой улыбкой.

– А-а-а, позвольте отрекомендоваться! Надворный советник Чоглоков Федор Алексеевич, потомственный дворянин, откомандирован встретить вас и сопроводить до самой до Белокаменной! Чтобы нескучно-с было…

Штабс-капитан успел пояснить Алессандрине по-французски, что происходит, и теперь они оба застыли с разинутыми от изумления ртами. Я протянул надворному советнику руку и громко произнес:

– Рябченко, Петр Ардалионович Рябченко! Без всяких титулов! Ну их! Давайте общаться запросто! Дорога длинная предстоит, лучше уж сразу быть накоротке! Петр Рябченко. Для вас просто Петя.

Алессандрина нервно сглотнула и перевела испуганный взгляд на дверь, штабс-капитан нервно озирался по сторонам. Я схватил его за руку и подтолкнул к надворному советнику.

– Мой друг и помощник Яков Иванович. Можно просто Яшей звать, он не обидится. А вы? Как там вас?

– Федор Алексеевич Чоглоков, надворный советник…

– Потомственный дворянин, – закончил я за него. – Отлично! Отлично! Превосходная компания, Федя! Без обид, ладно? Будем на «ты»! Пять минут, господа! Мне только переодеться.

Я вернулся в каморку. Петруша сидел на лавке, потирая ушибленный лоб. Я тюкнул его еще разок, он ударился затылком о стенку и обмяк.

– Извини, дружище, я временно позаимствую твою личность! – пробормотал я, стаскивая с него одежду.