Текст книги "70 лет в школе"

Автор книги: Лев Айзерман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

В зеркале книг

В 1963 году я пришел на работу в Московский городской институт усовершенствования учителей в кабинет русского языка и литературы. Как раз в то время нам поручили подготовить доклад о положении дел с преподаванием литературы в Москве. Уже были намечены школы в каждом из районов, где в 9 и 10 классах будут писать сочинение. Я предложил во всех классах добавить в список тем еще одну: «КАКОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ СОВРЕМЕННОЙ СОВЕТСКОЙ ИЛИ ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МНЕ БОЛЬШЕ ВСЕГО ПОНРАВИЛОСЬ И ПОЧЕМУ».

К сожалению, я допустил серьезную ошибку: не попросил, чтобы в каждой школе подсчитали процент учеников, выбравших именно эту тему.

Тысячу сто тридцать сочинений я читал месяц. Вот десять авторов, произведения которых выбрали более десяти учеников:

М. Шолохов – 58 человек (упомянуты «Поднятая целина», второй том которой вышел в 1962 году, – 20 человек, «Судьба человека» – 25 человек, «Тихий дон» – 44 человека).

Д. Гранин, «Иду на грозу» – 53 человека.

Ю. Бондарев, «Тишина» – 49 человек.

В. Аксенов – 47 человек («Коллеги» – 28 человек, «Звездный билет» – 18 человек, «Апельсины из Марокко» – 1 человек).

К. Симонов, «Живые и мертвые» – 36 человек (речь идет о первом томе трилогии).

А. Солженицын, «Один день Ивана Денисовича» – 34 человека.

Э. Ремарк – 31 человек (названы «Три товарища», «На западном фронте без перемен»).

Д. Нолль, «Приключения Вернера Хольта» – 31 человек.

Б. Балтер, «До свидания, мальчики» – 30 человек.

Ч. Айтматов, повести – 37 человек.

Написав справку для руководства, я второй экземпляр отнес в журнал «Литература в школе», где и была напечатана моя статья «Современная литература глазами старшеклассников». Я не знал, что эта статья была тут же переведена на английский язык и напечатана в журнале «Советский Союз», который выпускали для американского читателя. А американцы выпускали журнал «Америка», который распространялся у нас.

Через пять лет мне прислали книгу «Читательские интересы детей и подростков» и конверт с каталожными карточками Библиотеки Конгресса. Каждая статья в этой книге была написана специалистами той страны, о которой они писали. Советский Союз представлял я.

Послесловие
к первой части

Я послал Василю Быкову журнал, в котором была напечатана моя статья об уроке по его повести «Обелиск», который я проводил у себя в школе. В статью входили и выдержки из сочинений, написанных моими учениками по этой повести. Скоро получил ответ: «Спасибо за внимание, журнал и статью, которую я прочитал, как свою собственную. Ведь приятно встретить единомышленника, что теперь не так уж часто встречается. Поэтому издалека жму Вашу руку. Будьте здоровы и счастливы. Спасибо. В. Быков».

И здесь мы обратимся к Сергею Аверинцеву, его блистательной статье в 7 томе «Краткой литературной энциклопедии» (М., 1972 г.). Часто говорят, что нельзя идти вперед, постоянно оборачиваясь назад. Нет, нельзя идти вперед, не оборачиваясь к тому, что было сделано, открыто, изобретено, познано до нас. Далеко видно лишь тогда, когда ты стоишь на плечах своих предшественников. Статья С. Аверинцева называется «Филология». Лишь несколько цитат.

«Филологии принадлежит весь человеческий мир, но мир, организованный вокруг текста и увиденный через текст. Итак, внутренняя структура филологии с самого начала оказывается двуполярной. На одном полюсе – скромнейшая служба «при тексте», беседа с ним наедине, пристальная «согбенность» над текстом, рассматривание текста с самой близкой дистанции, не допускающей отхода от его конкретности; на другом полюсе – универсальность, пределы которой невозможно установить заранее…

В традиционной структуре филологии, при всей строгости ее приемов, при всей несентиментальности, деловитости и здоровой сухости окружающей ее эмоциональной атмосферы, присутствует нечто, упорно сопротивляющееся подобным устремлениям. Речь идет даже не об интуиции, а о том, что прежде называлось житейской мудростью, здравым смыслом, знанием людей, и без чего невозможно искусство понимать сказанное и написанное, каковым является филология. Житейское умение разбираться в людях представляет собой форму знания, достаточно инородную по отношению к тому, что обычно называют научностью; неустранимость этого элемента из состава филологии придает последней (как и всем собственно гуманитарным типам анализа) весьма своеобычную и по видимости архаическую физиономию…

Ее (филологии. – Л. А.) строгость состоит не в искусственной точности математизированного мыслительного аппарата, но в постоянном нравственно-интеллектуальном усилии, преодолевающем произвол и высвобождающем возможности человеческого понимания. Одна из главных задач человека – понять другого человека, не превращая его ни в поддающуюся «исчислению» вещь, ни в отражение собственных эмоций. Эта задача стоит перед каждым отдельным человеком, но также перед каждой эпохой, перед всем человечеством. Филология есть служба понимания и помогает выполнению этой задачи».

Еще в 1915 году Борис Эйхенбаум выступил против удушения гимназической литературы «научностью»: «Я до сих пор постоянно слышу про эту самую «научность». И не понимают, что ««житейское умение разбираться в людях представляет собой форму знания». А посему школьные сочинения о времени и о себе – это, по словам Пушкина, сочинения, «где отразился век, и современный человек изображен довольно верно».

Часть вторая
…То, о чем мы будем говорить, ни баллов, ни однозначных ответов не дает. Зато дает другое: глубину понимания слов автора, осознание самого себя, да и других тоже…

Как слово наше отзовется

Каждый год, когда в моем десятом (теперь одиннадцатом) классе идут уроки о Великой Отечественной войне в литературе, я посвящаю один урок самостоятельной работе по стихотворению Александра Твардовского 1966 года.

…Давайте сделаем небольшое отступление. Вот о чем хочу предупредить. Во всех пособиях по подготовке к ЕГЭ в конце называется номер задания – и тут же дается правильный ответ. За эти ответы и ставят экзаменационные баллы. Но при изучении литературы абсолютно верных, а потому общих для всего класса ответов нет. Правильно ли поступила Татьяна, отвергнув в последней главе романа Онегина?

 
«Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна».
 

На эту тему есть пространные рассуждения Достоевского в его Пушкинской речи. И есть совершенно другого смысла рассуждения Белинского.

То, о чем мы будем говорить дальше, ни баллов, ни однозначных ответов не дает. Зато дает другое: глубину понимания слов автора, осознание самого себя, да и других тоже.

…А теперь вернемся к стихотворению Александра Твардовского:

 
«Я знаю, никакой моей вины
В том, что другие не пришли с войны,
В том, что они – кто старше, кто моложе —
Остались там, и не о том же речь,
Что я их мог, но не сумел сберечь, —
Речь не о том, но все же, все же, все же»…
 

Даю урок и, если требуется, перемену.

В разные годы различные результаты.

Так, весной 1996 года во всех трех классах 33 человека из 62, то есть 53 % учеников, стихотворение совершенно не поняли. Ни двоек, ни троек я за такие работы не ставлю: мы учимся, а не сдаем на баллы.

Начнем с этого, мной названного, года.

«Многое в этом стихотворении неясно. Человек одновременно и не виноват, и виноват, и казнит себя».

«Я даже не знаю, о чем говорить об этом стихотворении, так как считаю, что первые три строчки противоречат последним строкам. Никакая война не может обойтись без крови, а эту войну затеяли не мы. Так как же он склонен винить себя? В самом стихотворении есть слова: „речь не о том“. Так о чем же? Я не знаю».

«Эта позиция верна, если изменить местоимение „я“ на „они“, имея в виду руководство, управление во время войны. Это было бы вернее, и стихотворение приобрело бы смысл».

«Это стихотворение мог бы написать не рядовой человек, а человек, командовавший отрядом, ротой и другими соединениями».

«Я не понимаю, как мог бы он сберечь. Он же не мог своей грудью всех защитить от пуль».

Были и ответы, авторы которых увидели в стихотворении смысл прямо противоположный тому, что вкладывал поэт:

«Поэт пытается как-то себя успокоить».

«Он занимается самовнушением, что на нем нет никакой вины. Чтобы свалить с души камень, он внушает себе, что не виноват».

«Написав это стихотворение, он пытается освободить людей от чувства вины».

Что за этим: непонимание стихотворения или неприятие совестливости автора? Что это: эстетическая глухота или нравственная недостаточность? Или вообще такая постановка вопроса неправильна? Но еще раз повторю: установки ЕГЭ на верный ответ, прибавляющий баллы, стремление к правильному однозначному и всеобщему ответу, снижение оценки в ЕГЭ по литературе до нуля за искажение позиции автора – это обесценивает всю работу, обуздывает разум и чувства.

А в 2005 году стихотворение было понято. Почти все писали о том, что нерв стихотворения – в конфликте разума и сердца, мысли и чувства, логики и совести.

«Разум мыслит логически, сердце говорит правду».

«Но все, что говорит ему разум, разбивается о душевную боль и муку».

«Разум говорит, что он не виноват в смерти солдат, а сердце все же страдает».

«Он виноват перед самим собой, перед своей совестью».

«Сколько бы автор ни убеждал себя в своей невиновности, боль в сердце он заглушить не может. Все утверждения автора в том, что он не виноват, тщетны. Он никогда не сможет скинуть с плеч этот тяжкий груз. Душевные мучения и терзания навсегда укрепились в его сердце».

«Умом он понимает, что его вины нет „в том, что другие не пришли с войны“, но сердце сжимается при мысли об этих людях, „кто старше, кто моложе“. Он не мог их сберечь, война принесла море горя во многие семьи. „И все же, все же, все же“… Все же боль осталась в сердце».

«Многоточие в конце стихотворения указывает на какую-то недосказанность, на то, что подобные мысли и чувства терзают автора постоянно и, видимо, не покинут никогда».

Приведу одно сочинение полностью:

«Стихотворение Твардовского наполнено болью, запекшейся на сердце. Он вернулся с войны, а многие не вернутся уже никогда. Неизвестные ему люди и, напротив, очень близкие, остались там. Когда читаешь слова „кто старше, кто моложе“, перед глазами возникают образы солдат, и как-то тяжело становится. Это воспоминания о тех, кто, возможно, когда-то служил вместе с ним, смеялся, дышал. Твардовский понимает, что вины его в этом нет, в том, что они погибли. Он говорит: „Я знаю“. Не „я думаю“ или „мне кажется“, а „знаю“. Но сердце невольно сжимается. Он жив, а они погибли. В стихотворении это передано интонацией. Какие-то пики, напряжение нарастает, потом спад. „Остались там“ – идет спад, и снова вверх: „Речь не о том“! И постепенно опускается все ниже: „И все же, все же, все же“… Здесь нет лишних слов, но это недосказанное чувствуешь, когда читаешь. Эти слова застревают в горле. Переживая тяготы войны вместе, люди становятся родными друг другу, терять их всегда трудно. Умом он понимает, что его вины нет: „никакой моей вины“, но в сердце все равно остается боль. И это противоречие в стихотворении: „Я их мог, но не сумел сберечь…“ „Речь не о том, но все же, все же, все же“»…

А вот неожиданный поворот: в тот год 14 человек (а это 19 %) написали о другом:

«Многие не пришли с войны, а он, ПОЭТ, пришел. Солдаты гибнут, а ты – журналист, ты не воюешь. У тебя другие цели».

«Он был на фронте, но как наблюдатель, писатель».

Однажды я позвонил Андрею Михайловичу Туркову, фронтовику, автору книги о Твардовском, хорошо знавшему поэта. И он подтвердил, что Твардовский действительно переживал то, о чем писали мои ученики. Эти переживания отразились в его дневнике.

Здесь я должен сослаться на книгу, которую недавно прочел: Александр Твардовский, «Я в свою ходил атаку». 443 страницы фронтового дневника 1941, 1942, 1943, 1944, 1945 годов. Вдумайтесь в название: «Я в свою ходил атаку»…

Приведу полностью вступление к этой книге:

«Война с Германией. Еду в Москву» – эта короткая запись, сделанная Александром Твардовским 22 июня 1941 года, положила начало его военным дневникам, которые поэт будет вести каждый день все последующие четыре года. «Я чувствую себя в силах сделать нечто очень нужное людям, которых люблю так, что при мысли о них сердце сжимается…» – писал поэт. И Твардовский работает – помимо газетных заметок, в которых он поднимает боевой дух бойцов, пишет стихи.

Он видел многое – гибель под Киевом отступавших дивизий, выход из окружения под Каневом, наступательные операции 3-го Белорусского фронта. Закончил войну в Германии. Здесь, на фронте, он создает своего знаменитого «Василия Теркина».

 
                                           * * *
 

Чтобы точнее понимать смысл стихотворения Твардовского, стоит рассказать одну историю. Однажды позвонила подруга моей мамы: «Приезжай немедленно! Ко мне придет Македонов, и я хочу тебя с ним познакомить. Македонов – это тот самый друг детства».

Речь шла о друге детства Александра Твардовского, авторе книги о поэте Адриане Македонове.

Вот что он рассказал об этом стихотворении. Первоначально оно заканчивалось не многоточием, были две последние строки:

 
«Не знаю. Только знаю, в дни войны
На жизнь и смерть у всех права равны».
 

В книге «Будущий Твардовский» Македонов пишет: «В самый последний момент Твардовский убрал последнее поясняющее двустишие. Убрав концовку, предыдущую строку сделал последней и троекратным повторением усилил эмоциональность и многозначность заключительного „все же“, которое дало богатое поле значений и раздумий. При этом память о погибших остается не менее суровой, даже усиливается мотивом рассудочно необъяснимым, но создающим чувство вины и некий вопрос».

 
                                           * * *
 

Упомянув Адриана Македонова, не могу не сказать о его судьбе. В 1937 году он был репрессирован: Македонова в молодости обвинили в том, что он агент троцкистко-зиновьевской банды в литературе. Только в 1946-м, благодаря вмешательству Твардовского, Адриан Владимирович вышел на свободу.

С самого начала Твардовский публично выступал в его защиту. Именно об этом пишет он в поэме «За далью даль» в главе «Друг детства»:

 
«Но годы лучшие за мною,
Весь этот жизни лучший срок —
Та дружба числилась виною,
Что мне любой напомнить мог».
 

Важно знать, что эта поэма и эта глава – первое в советской литературе упоминание о человеке, который 17 лет провел в далеком изгнании. Особенно значим такой эпизод: поезд с тем, кто возвращается из ссылки, на какой-то станции остановился – там же, где и поезд автора, шедший в противоположном направлении. Читаем:

 
«И дружбы долг, и честь, и совесть
Велят мне в книгу занести
Одной судьбы особой повесть,
Что сердцу встала на пути…
 
 
Я не скажу, что в ней отрада,
Что память эта мне легка,
Но мне свое исполнить надо,
Чтоб вдаль глядеть наверняка.
 
 
                                           * * *
 
 
…И нет нелепей муки:
Ему ли, мне ль свисток дадут,
И вот семнадцать лет разлуки,
И этой встречи пять минут!»
 
 
                                           * * *
 

Вернемся к стихотворению «Я знаю, никакой моей вины». Я стал предлагать ученикам сравнить два варианта текста: первый, заканчивавшийся строкой «На жизнь и смерть у всех права равны», и второй, обрывающийся многоточием.

Цитирую сочинения. «Здесь есть оправданье в том, что на смерть у всех права равны». «Автор не знает, что такое „все же“, он только знает, что не виноват. Все равны, и я не виноват». «Вину за гибель он передает „дням войны“». «Он уже меньше сомневается в своей вине: у всех были права остаться в живых, но кому-то повезло меньше». «Над совестью берет верх разум». «Автор как бы сдерживает себя от сердечных желаний, даже, как мне кажется, резко говорит: „Что же – все же?“»

Есть и другие суждения. «Последняя строка второго варианта стихотворения – это голос разума, заглушающий искренние, но, увы, безнадежные порывы сердца. Второе стихотворение несет меньше чувств, чем первое». «Многоточие говорит больше, чем точка». «Казалось бы, стихотворение оборвано – но нет, оно закончено, и передает беспомощность этих сложных чувств». «Поэт не договаривает до конца, ему больно, и он понимает: что бы он ни думал, что бы ни говорил, все равно какая-то капля вины лежит на нем. Это оставляет шрам на его душе». «Хоть стихотворение и заканчивается „все же, все же, все же“, а дальше неизвестно, что это за „все же“, чувства автора все равно нам понятны. Мне кажется, что с помощью такой концовки чувства видны глубже, как будто у него ком в горле, и он не может договорить до конца. Чувствуется, что ему больно, и это чувство не дает покоя».

В 2005 году все, кто трактовал стихотворение в варианте с многоточием, писали, что в нем есть место и для читателя, каждый может подумать, что же такое для него «все же».

«Эта недосказанность заставляет читателя задуматься над тревогами и переживаниями автора, примерить их на себя, открыть их тайный смысл».

«Здесь чувствуется какая-то незавершенность. Читатель после завершения стихотворения остается наедине со своими мыслями и получает возможность самостоятельно подумать, о чем хотел сказать автор».

«Стихотворение выглядит незаконченно, автор как бы что-то недоговаривает, как-то не разобрался с самим собой. Это придает ему жизнь, краски, заставляет читателя задуматься, погрузиться. Думаю, что самый правильный конец стихотворения: „И все же, все же, все же…“ Такое нельзя описать словами, это надо почувствовать сердцем и душой».

В 2007 году я собрал все ответы, в которых говорилось о точке и многоточии в конце текста.

«Это многоточие позволяет каждому читающему по-своему осмыслить стихотворение», «Есть возможность поразмышлять и представить», «Многоточие оставляет за человеком право выбора, право на собственное мнение». «Оставляет нам почву для размышлений».

Два года назад ученики писали сочинения, сравнивая варианты. 82 % писавших предпочли второй вариант стихотворения. «Та редакция, о которой мы писали, кажется мне более убедительной». «Вариант более эмоциональный и волнующий, другой более спокойный и здравомыслящий». «Более живое, более человеческое».

Но 18 % все же предпочли первый вариант: «Все закончено, все понятно». «В конце точка, а другой вариант не закончен». «Автор задает вопрос, и тут же на него отвечает».

 
                                           * * *
 

Я уже говорил, что в течение десятков лет предлагал для самостоятельной работы это стихотворение Твардовского. И в те же годы предлагал самостоятельную работу по двум стихотворениям Симонова. Предлагаю на уроке, иногда на двух уроках, сопоставить «Песню о родине» (тогда она печаталась с маленькой буквы) В. Лебедева-Кумача и два стихотворения К. Симонова осени 1941 года: «Родина» и «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины». «Песня о родине» была написана в 1935 году, она должна была празднично и пафосно закончить фильм «Цирк». 35 раз возили текст песни в Кремль. Только 36-й вариант был принят. «Песня о родине» претендовала даже на роль гимна.

Естественно, на уроке ее текст лежал на каждом столе.

Общая тональность «Песни о родине», отмечали все (в данном случае мы не писали сочинение, а обсуждали), – мажорная, праздничная. Она о людях, которые умеют «смеяться и любить», в ней – «весенний ветер». В ней человек «дышит вольно», «и с каждым днем все радостнее жить».

Стихи Симонова рисуют Родину в час трагических испытаний. А потому здесь иные краски: «бесконечные злые дожди», «усталые женщины», «тракт, слезами измеренный чаще, чем верстами». Родина предстает здесь «в зной, в грозу, в морозы», во имя нее приходится «голодать, холодать, идти на смерть». Это «идти на смерть» в час, «когда последняя граната уже занесена в твоей руке», приобретает особое значение после «Песни о родине»: «С каждым днем все радостнее жить».

В «Песне о родине» страна предстает «необъятной»: «до самых до окраин, с южных гор до северных морей». В начале Симоновской «Родины» тот же масштаб: «Касаясь трех великих океанов, она лежит, раскинув города». Но есть в стихотворении и другое измерение, именно оно главное, определяющее. Родина – это «речонка со скрипучим перевозом», «далекая дорога за леском», «клочок земли», «та горсть земли, которая годится, чтоб видеть в ней приметы всей земли». У Лебедева-Кумача – «много в ней лесов, полей и рек». У Симонова – «три березы».

То же измерение в стихотворении Симонова «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины»: «тракт», «проселки», «изба под Борисовым», «пажити», «кринки» – все это знакомые приметы именно конкретной Смоленщины, ее дорог. (Обратите внимание на «избу под Борисовым», мы еще многое о ней скажем. Это не та метафорическая дорога, о которой у Лебедева-Кумача поется «молодым везде у нас дорога», это именно «дороги Смоленщины».)

Напоминаю ученикам своим, что образы «клочок земли», «пядь земли» (так назовет потом свою книгу Г. Бакланов), «безымянная высота» (о ней будет сложена песня) – это не СУЖЕНИЕ понятия Родины, а расширение и обогащение его. Обращаю внимание на то, что в знаменитом приказе Сталина № 2227 от 23 июля 1942 года будет сказано именно о «клочке земли»: «Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности».

Вернемся, однако, к нашей работе по сопоставлению стихотворений.

«Нет для нас ни черных, ни цветных». Песня Лебедева-Кумача, как сказала одна из учениц, «лишена эмоционального начала». «Сознание лишено национальных черт, – продолжает другой. – Упор на „слово гордое товарищ“». У Симонова сознание глубоко национальное, повторяются слова «по русским обычаям», «по русской земле», «по-русски рубаху рванув на груди», «русская мать», «русская женщина» – всего семь раз.

В стихах Симонова, говорят ученики, «осознанная связь с прошлым России». Это страна отцов и дедов: «проселки, что дедами пройдены», «как встарь повелось на великой Руси». «У Лебедева-Кумача такое ощущение Родины отсутствует. Ведь социалистическое отечество ведет свое летосчисление с октября 1917 года».

Как пишет в своей книге «Меж Брежневым и Пугачевой» Татьяна Чередниченко, верх социальных мечтаний достигнут, осуществлены самые великие чаяния: «„ТАК вольно дышит человек“. Отсюда – оптимизм: „С каждым днем все радостнее жить“ и самовосхваление: „никто на свете не умеет лучше нас смеяться и любить“. Вся родина в песне уместилась только в „сегодня“. Она не имеет прошлого».

Напомню, что именно в тот день – «двадцать пятого, первый день» по словам Маяковского – и начался отсчет нашей новой истории.

Но двадцать четыре года спустя именно в этот день, 7 ноября 1941-го, на параде Сталин напомнил всем о мужественных образах далеких предков.

Маяковский стремился вырвать людей из дома, из квартирного мирка. И Светлов писал: «Я рад, что в огне мирового пожара мой маленький домик сгорит». Те, кто прочел роман Булгакова «Белая гвардия», хорошо знают, как звучали тогда музыка и поэзия дома.

Так вот, в дни войны дом встал в ряд с такими понятиями, как родина, отчизна, страна. «Если дорог тебе твой дом» – так начинается знаменитое стихотворение Симонова.

И несла сокровенные чувства песня:

 
«Не спит солдат, припомнив дом
И сад зеленый над прудом,
Где соловьи всю ночь поют
И в доме том солдата ждут».
 

Гибель дома оборачивается трагедией: именно об этом стихотворение М. Исаковского «Враги сожгли родную хату…», написанное сразу после войны. Да и сам дом уже воспринимается как часть мира, одна из основ и опора его: вспомните поэму Твардовского «Дом у дороги».

Как разнится это мироощущение с относительно недавним (и двадцати лет не прошло!) революционным отношением к вечным ценностям вроде дома, любви, человеческой личности. Откроем поэму А. Блока «Двенадцать», написанную в 1918 году:

 
– Ох, товарищи родные,
Эту девку я любил…
– Не такое нынче время,
Чтобы нянчиться с тобой!
 

Блок хорошо чувствовал: эпоха социальных катаклизмов – не время для личного, интимного. То же звучит в «Песне о родине»:

 
Над страной весенний ветер веет,
С каждым днем все радостнее жить,
И никто на свете не умеет
Лучше нас смеяться и любить.
 
 
Но сурово брови мы насупим,
Если враг захочет нас сломать,
Как невесту, Родину мы любим,
Бережем, как ласковую мать.
 

Выходит, что любовь – только для весеннего времени и радостной жизни, а вовсе не для того времени, «когда враг захочет нас сломать».

Война все изменила. Написанное Симоновым стихотворение «Жди меня…» тут же, в декабре 1941 года, было подхвачено миллионами – эти строки посылали родным, домой.