Текст книги "Насвистывая в темноте"

Автор книги: Лесли Каген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 16

В подвал я впервые спустилась вечером после дня рождения миссис Каллаган, когда мама с Холлом жутко раскричались друг на дружку. Мама хотела, чтобы Холл прекратил столько пить, а тот хотел, чтобы мама заткнулась и не лезла в его выпивку. Тру ночевала у бабули, а Нелл отправилась на танцы Союза католической молодежи. Я сидела одна в своей комнате, читала «Мой друг Флика», когда они затеяли ссору, а потом еще расплакался призрак Дотти, и я уже просто не могла всего этого слышать. В общем, я выбралась из кровати и на цыпочках прокралась по кухне, стараясь не наступить на тот кусок линолеума прямо перед плитой, который вечно издавал такой звук, будто у него живот болит, а потом – вниз по лестнице, мимо задней двери Голдманов, и еще пролет. Я захватила фонарик, так что было не так страшно, как рассказываю.

В подвале я села на коричневый чемодан сплошь в наклейках из далеких стран, с которым Холл не расставался, когда был моряком. Я намеревалась сидеть в подвале и читать, пока не затихнут гудевшие от воплей трубы. Какое-то время развлекалась театром теней, который устроила при помощи пальцев и фонарика, уперев его в старую лампу. У меня отлично получались птичка и… другая птичка. Пролетая по стене, одна из птичек наткнулась на фотографию дамы в шляпке. Я глазам своим не поверила. Всего пару часов назад я побывала в подвале, помогала маме протягивать рубашки через отжим, слушала, как она шутит: вот бы внутри одной из них по-прежнему был Холл. Как получилось, что я не заметила тогда эту фотографию? Я подобралась поближе. Потрогала снимок, тот скользнул по стене, и за ним открылась дырка-тайник. Внутри виднелся верхний край чего-то вроде обувной коробки. Потом кто-то запищал – мышь, наверное; я не испугалась, но тут же подумала: а что, если это летучаямышь, а вот их я боюсь – из-за фильма ужасов «Дракула», который мы с Тру видели и наужасались вовсю. Вот я и подождала, не запищит ли снова, и только потом сунула руку в дыру, вытащила коробку и задумалась, чья она. Миссис Голдман? Сбоку написано: «Обувь Шустера, размер 7», мамина коробка, ведь миссис Голдман носит туфли десятого размера, да еще особые, потому что в концентрационном лагере у нее что-то случилось с ногами. А у Нелл пятый размер. Я подняла крышку. В коробке лежали две фотографии и маленькое колечко, сделанное из шуршащей бумаги для выпечки, в какую пекари из «Хорошего настроения» заворачивают печенье с шоколадной крошкой. На одном фото были дети в мантиях и плоских шляпах с кисточками, наша Нелл в такой же получала выпускной диплом. Вот только Нелл на снимке не было. Фотография вроде старая, и прически у детей даже почуднее, чем у Нелл, а это даже представить себе сложно. Школа имени Вашингтона… выпуск 1940 года… Фотостудия Джима Мэдигана– вились понизу кружевные буковки.

После разговора с Венди я спустилась в подвал, вынула коробку из тайника и уселась на краешек старого коричневого чемодана. Бумажное колечко я нацепила на палец, и оно сразу соскочило, как всегда, – так что я сунула его назад в коробку, под другую фотографию. Мою любимую. Ту, где мама со своими волнистыми волосами и веснушками сидит в лодке, плывущей по нашей лагуне. На этом снимке маме примерно столько же лет, сколько Нелл сейчас, на ней шорты, которые открывают ее красивые ноги, точеные лодыжки, и она выглядит очень, очень счастливой, я ее такой счастливой даже и не видела с самой папиной смерти. Один взгляд на мамину улыбку – и я чуть не расплакалась, прямо в подвале, где пахло угольной пылью. А если бы и заревела, кто попросит меня заткнуть фонтан? Некому. И скажите, ну зачем людям слезные канальцы, если им не разрешают плакать?

Другая фотография, с выпускниками, наоборот, подняла мне настроение, потому что я знала многих на снимке. Там были миссис Каллаган, и миссис Бюшам, и мистер Кенфилд, и мистер Питерсон из аптеки. Их я разглядела еще в прошлый раз. А сегодня увидела еще двоих. Невзрачный паренек с чуточку торчащими ушами, но я не могла сообразить, кто это, потому что он отвернулся от объектива. Кто бы это был? Я точно видела его прежде, но узнать никак не получалось. А в верхний край упирался кто-то высоченный. Я пригляделась. Волосы светлые. Да это же Расмуссен! И как я не замечала его раньше? Он не особо изменился с тех пор. Надо будет отнести фотографию бабуле, может, она с ходу скажет, что Расмуссен рос убийцей и насильником. Некоторые ребята с Влит-стрит как вырастут, точно в тюрьму загремят. Скажем, Жирняй Эл Молинари, чей брат Кучи не так давно угодил за решетку за то, что угнал у старого Хольцхауэра «кадиллак», который пылился в гараже без всякого дела. Ризу Бюшаму тоже прямая дорога в тюрьму. Эти мальчишки такие злющие, сразу видно, что ничего путного из них не выйдет. Не должно выйти в любом случае.

С лестницы донеслись шаги, и я быстро пихнула карточку в коробку.

– Кто внизу?

– Это всего лишь я, миссис Голдман.

– Что это ты делаешь в темном подвале, либхен?

– Ничего.

Она помолчала. Потом говорит:

– Я понимаю.

Она остановилась на площадке.

– Когда ты закончишь с этим «ничего», подойди к задней двери, пожалуйста. Я хотела угостить тебя кое-чем.

Вот так так… Не знаю, что на меня нашло. Слезные канальцы пригодились, да еще как. Закончив, я вытерла щеки грязной белой блузкой, лежавшей на стиралке, и сунула обувную коробку назад, в потайную дыру. А потом поднялась по ступенькам и нашла у двери миссис Голдман зеленую стеклянную тарелку. Шесть сахарных печенюшек и холодное, свежее молоко в прозрачной чашке, как мама давала.

Я отнесла печенье и молоко к скамейке во дворе, рассматривала украшенный к Четвертому июля велик сестры и думала про фотографию со счастливой улыбчивой мамой и про то, какая же замечательная миссис Голдман, даже если она не обязана творить добро (тем более после всего зла, которое причинили ей нацисты). И пусть даже в последнее время мне не особо везет, этот велик, и та фотография, и наша хозяйка вселили в меня такую благодарность, что я соединила ладони, склонила голову и сделала то, чему научил меня папа. Я поблагодарила всемогущего Бога за его благословение. И особенно – за те потрясающие, потрясающие золотистые печенюшки, которыми я набила рот, не оставив ни единой крошечки Тру.

Глава 17

Вилли О’Хара нравился Тру, хоть он собирал марки и вечно приставал ко всем, выклянчивая ненужные конверты. Это увлечение я считала глупостью, но Вилли же не виноват. Мама у него художница, отчего и сам Вилли вышел чуточку странным. Миссис О’Хара мастерила всякие штуки из глины. «Бюсты», называл их Вилли. А я точно знаю, что это вранье, ведь «бюст» – это то же самое, что «сиськи». Вилли, наверное, придумал это, чтобы рассмешить Тру, и я не могу его винить. Смех у моей сестры звучит как мелодия «Собачий вальс», которую она умеет играть на пианино, услышишь такой смех – и сразу радуешься.

Вилли толстоват, но уверяет, что у него просто «широкая кость», да и говорит он забавно. Так звучит «бруклинский акцент», объяснила мне Тру. Вилли переехал в наш квартал из Нью-Йорка прошлым летом, спустя месяц после нас, потому что отец Вилли сбежал от них со своей блондинкой-секретаршей, а в здешних краях у его мамы жили родственники, которые помогали им чем могли, пока миссис О’Хара не встанет на ноги. Хотя, похоже, уже встала: недавно миссис О’Хара зачастила в ночные клубы с офицером Риорданом, и Быстрюга Сьюзи считает, они скоро поженятся.

Фонари уже зажглись, так что все мы сидели на крыльце О’Хара, готовясь сыграть в «Красный свет, зеленый свет, привидений нет как нет». Я тогда знать не знала, что в следующий раз поиграем мы очень не скоро.

Вилли объявил:

– Сегодня у красных лодок нашли мертвую Сару Хейнеманн, и мама говорит, она очень рада, что я не девочка, потому что вряд ли смогла бы жить без меня.

Мы притихли, но потом Тру спросила, облизнув губы:

– А что, ее убили и снасиловали, как и Джуни?

– Угу. – Скорчившись, Вилли навязал на шнурки по два узла, потому что координация у него не очень-то, и на прошлой неделе Вилли споткнулся и полетел с этого самого крыльца, здорово раскроил руку и теперь каждые пять минут тыкал всем под нос свои раны. – Так офицер Риордан сказал моей маме, я сам слышал.

Арти Бюшам сидел рядом со мной, а Венди – рядом с ним. Быстрюга Сьюзи перестала играть с нами в «Красный свет, зеленый свет», потому что, по ее словам, уже выросла из подобных игр. Она была на детской площадке через улицу, сидела на скамейке, подбрасывала красный мячик и разговаривала с Бобби и Барб.

– В этом году Сара собиралась на Первое Причастие, – сказал Арти. – Спорим, ее похоронят в праздничном платье. Как Джуни.

Все это так грустно, что никто из нас не смотрел друг на друга.

– Моя мама говорит, волноваться не надо, – сказал Вилли. – Этого гада скоро поймают, потому что у нас замечательные полицейские, офицер Расмуссен и офицер Риордан.

Ох, бедняга Вилли. Думаю, мамы-художницы не особенно умные, ведь если дать себе труд подумать хоть минутку, сразу станет ясно как божий день, что Расмуссен – не тот, кого из себя строит. Как сказала бы бабуля, все судят о книге по ее обложке.

Я повернулась к Венди, и она с громким чмоком послала мне воздушный поцелуй.

– Как там дела у вашей мамы? – спросила Мэри Браун, сидевшая на ступеньку выше. Это явно в наш с Тру адрес: такие вопросы нам теперь обязательно задавали не меньше раза в день.

– Ей гораздо лучше, – ответила Тру, хотя и понятия не имела, как у мамы дела, потому что Нелл уже пару дней отказывалась с нами разговаривать. Они с Эдди крупно повздорили. Прошлым вечером я слыхала… черт, да весь квартал слыхал, как Нелл орет на Эдди, гоняясь за ним по Влит-стрит, размахивая над головой лифчиком и вопя со всей мочи: «Мелинда? Мелинда?! Ты дошел до второй базы с этой сучкой из дальнего космоса?»

Выяснилось, что тетя Нэнси видела в багажнике машины Эдди вовсе не пиво (я же говорила, у него глаз дергается, когда он врет). Нелл вытащила ключи из кармана его джинсов, когда Эдди вздремнул после ежедневных упражнений, которыми они занимались в ее комнате. Хотела сделать доброе дело, выбросить пивные банки, чтобы у Эдди не было скандалов с мамой. И под запасной покрышкой наткнулась на лифчик. Начиная со вторника Нелл рыдала, запершись в своей комнате, и уж точно не ходила в больницу Святого Иосифа проведать маму. И Холл тоже не ходил – слишком был занят своей интрижкой с Рози в «Боулинге Джербака», о чем знали все вокруг, ведь в нашем квартале шила в мешке не утаишь. Люди еще сочувственней начали таращить глаза на нас с Тру и сразу прекращали разговоры, стоило подойти поближе.

Шашни Холла с Рози нас не особо заботили. Да что там, мы бы только порадовались, если б не пришлось его больше видеть. И уж точно мы не позволим Рози Раггинс заделаться нашей новой мамой, у нее уже есть дети – мерзкие близнецы Рики и Ронни, которые вечно ковыряются в носу и устраивают подлые розыгрыши: то сунут тебе на парту подушку-пердушку «Вупи», то выдернут стул как раз в тот момент, когда ты садишься. Пакостники, одно слово.

– Похоже, опять будет гроза, – сказал Арти.

Ага, уже вовсю пахло грозой. Я оглянулась на Тру: так и есть, растирает руку. На другой стороне улицы Быстрюга Сьюзи, Бобби и Барб собирали мячи, и биты, и все прочее, потому что на время дождя площадка закрывалась, чтобы никого не зашибло молнией.

Мы все же решили рискнуть и сыграть хоть разочек, пока не ливануло, так что по-быстрому разыграли «камень-ножницы-бумагу»: кому водить. Быть первым Привидением выпало Арти.

Он помчался прочь по газону O’Хара, пока остальные старательно и громко считали:

– Раз-Миссисипи… Два-Миссисипи… Три-Миссисипи…

Мне по правде нравилось это вечернее время, когда все родители уже дома, слушают радио, и, может, тянут пиво из высоких бокалов, и разговаривают – совсем как, бывало, и мои мама с папой, – рассказывают, кто чем занимался за день.

– Десять-Миссисипи… Одиннадцать-Миссисипи…

Если бы кто-то подвел меня к одному из этих домов, пусть даже и с завязанными глазами, я все равно с легкостью смогла бы сказать, чей он. По послеобеденным запахам. Чесночные Фацио, кислокапустные Голдманы, Бюшамы с «трущобным лакомством» и тушенка у О’Хара.

– Пятнадцать-Миссисипи… Шестнадцать-Миссисипи…

Я повернулась посмотреть, сидит ли мистер Кенфилд в своем кресле-качалке. Сидел и качался, глядя на улицу перед собой, как обычно по вечерам, прикидывая, наверное, как это Дотти удалось раствориться в воздухе.

– Двадцать два-Миссисипи… Двадцать три-Миссисипи.

Я задумалась, что сейчас делает мама. Мне захотелось сто раз подряд провести золотой щеткой по ее волосам, как иногда мне позволялось.

– Двадцать пять-Миссисипи… Готов или нет… мы уже идем!

Венди поймали первой, как и всегда. Арти спрятался в кустах под окном своей спальни, и только Венди прошла мимо, распевая: «Крафный ффет, феленый ффет, прифитенья нет как нет», он выскочил с криком «бу!». Но вместо того чтобы рассмеяться, как обычно, Венди почему-то расплакалась, так что всем остальным пришлось дожидаться, пока Арти не сбегает к себе в подвал за эскимо, у них там стоит морозильник – огроменная штуковина, забитая олениной и всякими припасами, на случай, если русские нападут. Кроме того, мистер Бюшам выкопал на заднем дворе бомбоубежище, так что мы с Тру старались быть с ним повежливее, просто на всякий случай. Пока мы жили на ферме, нам позарез хотелось иметь бомбоубежище, но мама сказала, оно нам не пригодится, потому что весь треп про русские бомбы – глупейшая чепуха, а причин для беспокойства нам хватает и помимо красных. Папа на это рассмеялся и сказал: «А о чем нам беспокоиться? Лоренс и так неплохо подает».

Во второй раз мы уже не стали считать и просто отвернулись от Вилли и Венди, пока те отбегали и прятались. Детская площадка вся в огнях, прямо как стадион. Заморосил дождик. Эдди с Нелл уютно расположились на школьном углу, где, как они воображали, никто их не видит. Наверное, уже перестали дуться друг на дружку, я же своими глазами видела, как Эдди подбирается ко второй базе.

Тру завопила:

– Готовы или нет, мы уже идем!

И мы снова разбрелись. Я прошла между домами Фацио и Бюшамов, не слишком громко, надо признаться, повторяя: «Красный свет, зеленый свет, привидений нет как нет. Красный свет, зеленый свет, привидений нет как нет».

Я только что завернула за боковые кусты Бюшамов и в окошко видела, как Нана суетится на кухне, готовит вкуснючие канноли (по запаху догадалась), так что надо будет рассказать про это Тру, она их обожает. В небе громыхнуло, но я расслышала еще и крик, вроде кого-то поймало Привидение, так что помчалась туда, но не успела набрать скорость, как кто-то ухватил меня за косу и швырнул на мокрую траву. Не шутя. Я здорово ударилась. И почуяла, от него исходит что-то. Вроде того чувства. Ну, когда сильно чего-то боишься. И в сверкании молнии увидела наволочку от подушки, которую он нацепил на голову, проделав в ней дырки для глаз и рта, и ткань тихонечко шевелилась, словно паруса на корабле, пока он стоял, расставив черные ботинки на пористой резине по обе стороны от меня. Дождь ливанул со всей силы, но я все равно отлично расслышала, как Расмуссен наклонился к моему уху и прошептал: «Салли, милая, я люблю тебя» – таким сладким, сладким голосом, что я едва не поверила.

Глава 18

Нана Фацио закричала: « Mio Dio… mio Dio!»– и выбежала из дома в своем длинном черном платье, размахивая поясом для подвязки грудей над сморщенной головой, как лассо. Расмуссен тихо рассмеялся, сказал: «До скорой встречи» – и побежал к аллее. А я почувствовала круговерть в голове, примерно как если вскочить слишком быстро, и увидела падающие звезды, хоть дождь и поливал вовсю. Тру потом сказала, что я хлопнулась в обморок, прямо как Скарлетт О’Хара в «Унесенных ветром».

Очнулась я, когда он нес меня по ступеням крыльца дома Фацио. Наверное, увильнул от Наны, забежал за гараж Донованов, сбросил с головы ту наволочку, и вот он во всей красе, Расмуссен со мною на руках, и никто и пальцем не шевельнет, чтобы остановить его. «И куда подевалась Тру?» – хотелось мне крикнуть, да только ничегошеньки не вышло. Я пыталась отпихнуть его, но Расмуссену все было нипочем, он будто ничего не чувствовал. Точно я муха какая-то. Но затем я немного расслабилась: не станет же он убивать и насильничать на виду у всего квартала. О нет, только не хитрый Расмуссен.

Лицо мое утыкалось прямо в жетон Номер 343, ливень все не утихал, и полицейская форма пахла, как мои носки после катания на санках, и я вдруг вспомнила маму и горячее какао. И может, оттого, что у меня сил совсем не было, или, может, мне хотелось хоть ненадолго представить, что я ошиблась и Расмуссен на самом деле отличный парень, как все и считают… в общем, мне неловко об этом говорить, но я сдалась и перестала брыкаться, прижалась к нему покрепче и почувствовала на щеке дыхание: Расмуссен пел мне песенку.

Прямо перед домом Кенфилдов он перестал напевать и спросил:

– Он говорил с тобой, Салли? Ты узнала его?

Ха! Будто сам не знает, чего говорил, и понятия не имеет, каков с виду.

Я вывернула голову вниз, к земле, и спросила:

– Вы знали Дотти Кенфилд?

Ботинки те самые, коричневые, что он всегда носит. Должно быть, черные на толстой резине оставил у гаража Донованов, вместе с наволочкой.

Расмуссен глянул туда, где в темноте горела красная искорка от сигареты мистера Кенфилда, и сказал так тихо, что я насилу расслышала:

– Это печальная, такая печальная история, и ты слишком мала, чтобы все понять. – А потом сказал громче: – Добрый вечер, Чак.

Я так и не отважилась посмотреть в глаза Расмуссену, слишком уж боялась того, что могу там увидеть. Папа всегда говорил, что глаза – это зеркало души, и это странно, потому как лично я считала, душа расположена где-то рядом с сердцем, а не с глазами, но если папа так сказал, значит, это правда, и я ни за что и никогда не хотела бы заглянуть в черную душу Расмуссена.

Да только напрягаться не стоило, его глаза все равно были прикрыты тенью от полицейской фуражки, по которой ползли бусинки дождевой воды, но свет уличных фонарей так и сиял на губах. Они казались мягкими, как сатиновое одеяльце для новорожденных. Он убил Джуни. И Сару. Как бабуля выражалась, «Бог троицу любит», так что я наверняка буду следующей. «Ой…» – пискнула я.

– Ты в порядке, Салли? – спросил он, будто ему не все равно.

Дождь то хлестал, то затихал, словно колебался, не зная, что делать. Я оглянулась на наш дом. На крыльце сидела Тру, на коленях банка со светлячками. Тру – самый потрясающий охотник на светлячков. Они так сами к ней и летят. Я точно знала, что сестра наловила светлячков для меня; она всегда так поступает, когда я расклеиваюсь. Фонарики светлячков вспыхивали и снова затухали в банке, которую Тру придерживала подбородком. Завидев меня, она подняла сразу два больших пальца. Папа тоже так делал, и от этого я наконец заплакала. Потому что теперь меня укачивал человек, желавший моей смерти, и я ничего не могла с этим поделать. Чувствовала себя оторванным листиком, который плывет по Медовой протоке после грозы.

Расмуссен опустил меня на землю, подвел к крыльцу, усадил рядом с Тру и сказал: «Хорошо бы ей принять ванну», после чего повернулся и ушел, будто у него какие-то неотложные дела. Скорее всего, спешил затоптать следы ботинок во дворе у Фацио.

– Нравится? – спросила Тру.

Я потрясенно ахнула:

– Кто, Расмуссен?

– Нет же, глупая… Светляки. – Она сунула банку мне в руки. И тут я поняла, что сестра до смерти напугана.

Разглядывая банку, я сказала первое, что пришло на ум:

– Фантастика.

Только потом, уже плавая в горячей ванне, которую набрала для меня Нелл, я вспомнила, что за мелодию напевал Расмуссен, пока нес меня на руках. «Поймай падучую звезду», которую пел Перри Комо, в прошлом году эта песня была самой моей любимой. Мы с Тру разыгрывали в гостиной маленькое представление, распевали и делали вид, будто ловим падающие звезды и набиваем ими кармашки наших пижам, пока Холл не принимался орать, чтобы мы заткнулись ко всем чертям.

Потом, под простынями, пока сестра терла мне спину (а в этот раз она терла дольше, чем когда-либо), Тру прошептала:

– Это, наверное, Жирняй Эл был, это он поймал тебя во дворе у Фацио. Сама знаешь, вечно он никому прохода не дает.

Я даже не стала утруждать себя, рассказывая Тру, до чего я уверена, что это Расмуссен. Ну какой в этом смысл?

– Не беспокойся, – сказала Тру из темноты, и жар ее тела мешался с моим собственным, пока светлячки мерцали на нашей тумбочке. – У меня есть план, как с ним поквитаться. И заодно отобрать назад мой велосипед. Спокойной ночи, Сэл.

Она сунула в рот палец, прижала к груди свою куклу и быстренько отвернулась, будто дождаться не может утра, потому что завтра – Великий День.

– Спокойной ночи, Тру.

Когда сестра заснула, я встала, пошла в мамину комнату и из нижнего ящика комода вытащила ее желтую ночную рубашку, взяла папин «Таймекс» с трюмо и надела себе на руку. Потом легла в ногах ее кровати и, засыпая под стучание дождика, пыталась припомнить то время, когда бояться было нечего.