Текст книги "Золотые сны"

Автор книги: Леонид Наумов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Проблем с жильем в лесу не было, так что логово они соорудили без особого труда и обставили по тогдашним понятиям прилично, но перебои с продовольствием постоянно давали о себе знать, поскольку спрос уже был достаточно велик, а предложения исторически не созрели еще, отсюда, естественно, и несоответствие между возможностями и потребностями.

Слов нет, Волк в лесу – фигура, да и Человек не лыком шит, однако, если не подсуетиться, можно было запросто откинуть лапы и ноги тоже, учитывая, что привилегий в ту пору не полагалось никому. Тем не менее процент выживания, несмотря на отдельные сложности, оставался весьма высоким в сравнении, скажем, с докембрием.

Нельзя сказать, что помыслы лесных обитателей сплошь были пронизаны заботами о пище. Культурная жизнь, пусть примитивная, в то время уже набирала силу. Взять хотя бы неформальные птичьи объединения, которые в весенне-летние периоды давали концерты на вполне профессиональном уровне. И еще звери ходили друг к другу в гости, обмениваясь таким образом новостями и строя прогнозы на будущее.

Спиртного в гостях не пили, поскольку его еще не придумали, но закусить давали, если хозяева были при мясе. Выражение «при мясе» приводится лишь потому, что в лесу сосуществовали разные зоологические отряды, питавшиеся неодинаково в гастрономическом смысле, а в данном случае речь идет о Человеке и Волке.

Однажды наших друзей пригласил к себе Медведь. Он очень интересовался, как это Человек и Волк сумели поладить, зиждется ли их альянс на нравственной основе или носит чисто прагматический характер, сам рассказал о повадках кабанов и об успехах пчел в деле смягчения продовольственной проблемы, а потом угостил приятелей медом в сотах и спелой малиной.

Увидев угощение, Волк насупился и ни к чему не притронулся, а Человек наелся досыта и остался очень доволен.

– Зря побрезговал! – сказал Медведь Волку на прощание. – Положение с мясом сильно осложнено, и перспектива не дает оснований для оптимизма. Если все станут есть одно мясо, может нарушиться экологическое равновесие, а это чревато. Так что надо приспосабливаться, искать новые подходы.

– Я не заяц! – возразил Волк непримиримо. – У меня свои воззрения и своя философия!

– Гляди! – произнес Медведь добродушно. – Как санитар леса, ты рассуждаешь логично, но попытайся мысленно проникнуть в будущее. Сейчас уже зайцы и козы, например, усиленно занимаются спортом, их все труднее становится догнать, да и кабаны не отстают, поинтересуйся у сорок сводками рекордов. Не сомневаюсь, что этот пройдоха, – он с улыбкой кивнул на Человека, – со временем создаст фальсификат мяса, назовем его условно вареной колбасой, так ты все равно не сможешь это проглотить. Поверь, малина не самый скверный вариант. Впрочем, и ее не навалом.

– А физиология?! – с возмущением воскликнул Волк.

– Пустое! – Медведь пренебрежительно махнул лапой. – Справится твоя физиология. Условия дефицита заставят.

По дороге домой Волк очень сердился и пенял Человеку:

– Поражаюсь твоей беспринципности! Если бы ты не набросился на мед, этот скупердяй выложил бы нам на ужин свинью, тушу которой я разглядел в его чулане.

– Может, у него на свинью были другие виды, – предположил Человек. – В данном случае мы поступили тактично.

– Мясо и такт несовместимы! – взвыл Волк. – Когда ты уж научишься занимать четкую позицию!

Хорошо, что дома оказался зарезанный днем заяц. Волк им поужинал, подобрел и сказал примирительно:

– Друг, ты не обижайся и попытайся понять меня правильно. Жизнь – субстанция материальная. И ставит перед живущими всего один вопрос: кто кого сожрет? Пусть это звучит несколько цинично, но альтернативы нет. Так что учись, покуда я жив, мой век короче!

Как-то Человек завел с Волком разговор о том, что неплохо бы посмотреть мир. Волк был категорически против.

– Перелетные птицы рассказывают чудеса, – убеждал Человек. – Летят они в дальние страны, а мы сидим с тобой на одном месте, как два инвалида. Неужели неохота прошвырнуться по морям-морям-морям, нынче здесь, а завтра там?!

– Не хочется! – отбивался Волк. – Там нет зайцев.

– Зато есть рыба.

– Самая лучшая рыба – это заяц! – стоял на своем Волк.

– Хорошо, – Человек пошел на компромисс. – Давай доберемся хотя бы до царства обезьян. Там нет зайцев, но полно кроликов. Их мясо нежнее, да и бегают они не так быстро. Отправимся осенью, когда у обезьян бархатный сезон, а к зиме вернемся обратно.

– Уговорил! – сдался Волк. – Но дальше ни шагу!

Долго ли, коротко ли, но в обезьянье царство наши друзья прибыли. И сразу же пошли представляться местному владыке, которого звали Большой Обезьян. Тот оказался огромным и косматым кривлякой.

– Родственничка бог принес! – ерничал он. – До чего выродился, страх смотреть! И Волк с ним. Дела-а-а! Ладно, присаживайтесь, сейчас притащат закусить. Вы, наверное, проголодались в дороге, да и я еще сегодня не завтракал.

По его знаку прислужники мгновенно приволокли прорву мандаринов, бананов и орехов.

– Как насчет кроликов? – робко спросил Волк. – Прикажите подать.

– При чем тут кролики? – Большой Обезьян состроил гримасу. – А-а-а! Ты любишь кроликов. На них в этом году мор напал, почти все передохли. Впрочем, надо уточнить у шакалов. Угощайтесь!

Человек не заставил себя упрашивать, да и хозяин проворно заработал челюстями, лишь кожура разлеталась по сторонам.

Волк был голоден, как волк, но ничего не мог с собой поделать, есть такую дрянь представлялось невыносимым. Некоторое время он терпел, потом поглядел на Человека с ненавистью, встал на все свои четыре лапы и заявил:

– Я возвращаюсь домой. Добуду по пути нормальную еду. Прощайте!

– Постой! – закричал Человек, протягивая ему очищенный банан. – Попробуй, какая прелесть!

– Молчи, конформист! – Волк презрительно плюнул. – Отныне мы враги навсегда! – И стремительно пустился наутек.

– Однако! – развеселился Большой Обезьян. – Твердолобый у тебя приятель! Максималист! Не удивлюсь, увидев этого привиреду со временем в Красной книге. Впрочем, черт с ним! Поведай-ка лучше, родственник, как там с эволюцией? И вообще?..

Так печально окончилась дружба Человека и Волка. Точнее, прервалась на самом интересном месте.

Откровенно говоря, они могли бы и помириться, но Человек сам этого не пожелал. Ему уже было скучновато с Волком, интересовали другие сферы обитания, иные проблемы и более широкие горизонты, короче, хотелось расти над собой, как стало принято говорить много тысячелетий спустя.

Поэтому Человек не вернулся в лес, обосновался в пещере, занялся самосовершенствованием и постепенно поднялся до таких высот, какие Волку и не снились, – одна наша цивилизация чего стоит! И это еще не конец – конец впереди.

«ВЕЧНОСТЬ»

Кто-нибудь слышал о существовании города Тучинска? Нет? Очень жаль. Пусть он небольшой, пусть стоит вдалеке от областных центров на границе между тундрой и тайгой, пусть к нему не ведут железнодорожные пути, автострады и авиатрассы, пусть он не получает плановых материальных фондов и госбюджетных дотаций, а целиком зависит от рентабельности местной промышленности и предприимчивости окрестных колхозных хуторян, но в остальном Тучинск – город как город.

Его жители тоже ходили на работу, часто стояли в многочисленных очередях, слушали радио, смотрели телепередачи, гнали самогон, посещали друзей и знакомых, читали свою газету «Тучинская правда», словом, жили. И не вина города, что он не попал в энциклопедические словари.

Словари создаются всего лишь людьми, так что не будем строго судить их составителей. Может быть, в периоды культа-застоя им, составителям, не велели упоминать о Тучинске, поскольку в нем родился или проживал какой-либо враг народа, прихвостень, двурушник, наймит или отщепенец, кто знает! Возможно, составители действительно не имели о городе ни малейшего понятия, ибо не нашли его в словарях прошлых изданий или на географических картах.

Последние годы Тучинск жил обычной, ничем не примечательной жизнью, кто-то перестраивал свое мышление, кое-кто только собирался это сделать, иные утверждали гласность, демократию и плюрализм мнений, короче, все шло, как было определено планом развития на перспективу.

И катилось бы в городе поступательное движение вперед по избранному пути прекрасно и даже удовлетворительно, если бы не одно событие, повернувшее колесо истории Тучинска, скажем прямо, не туда.

Открылся вдруг в городе кооператив под названием «Вечность». Ах, если бы он выпекал пирожки с клюквой или шил холщовые штаны для новобрачных с наклейками «Маде ин Калифорния» сзади! Так нет же. Кооператоры предложили населению странную услугу.

Отныне каждый желающий мог прийти и, заплатив по таксе деньги, тут же улечься спать на любой срок, по истечении которого проснуться и продолжать свою жизнедеятельность безо всякого вреда для здоровья. Помните, как в песенке: «Каким ты был, таким ты и остался!». Значит, земное время шло своим чередом, а на возрасте клиента оно никак не отражалось, этакая биологическая консервация.

В рекламном проспекте кооператива приводились доводы в пользу подобной услуги. К примеру, ждет человек квартиру, а его очередь должна. подойти к началу следующего тысячелетия. Стало быть, не желая прозябать в коммуналке со злодеями соседями или в бараке с удобствами во дворе, он засыпает, потом пробуждается, идет в отдел учета и распределения жилой площади, а там ему протягивают ордер: пожалуйста, дорогой товарищ!

В этом же проспекте давались рекомендации засыпать всей семьей, дабы все ее члены за период спячки, скажем, главы семьи не состарились, не выросли, не умерли, словом, проявлялась забота о сохранении целостности ячейки государства. О друзьях, приятелях, сослуживцах, просто знакомых предлагалось не беспокоиться, благо всегда можно завести новых и даже лучших, чем старые. Что же касается научно-технического прогресса, который, как известно, на месте не стоит, так и это обстоятельство не должно настораживать клиента: человек так уж устроен, что к хорошему и комфортному очень быстро привыкает. Научный принцип временного отключения от действительности, объясняли кооператоры, основан на нормальной физиологии медведей, которые до сна большие охотники, а на здоровье не жалуются.

Несмотря на рекламу, стоившую немало денег, народ пользоваться услугами нового кооператива не спешил. Проходя мимо зеркальных окон помещения, арендованного «Вечностью», люди замедляли шаги, с опаской поглядывая на белоснежную витринную постель, в которой покоился восковой мужчина со счастливой улыбкой ожидания светлого будущего на лице. Чтобы не оставалось сомнений, что мужчина спит не напрасно, рядом висел плакат со словами: «Лежу я вот который год, а очередь за колбасой идет!».

Про кооператоров говорили разное. Обвиняли в шарлатанстве. Удивлялись, куда смотрят компетентные органы? Признавали преимущества сна перед бодрствованием и хвалили психологический замысел новаторов. Возмущались отсутствием мнений ученых в прессе. Не понимали, если обещанное, конечно, не враки, почему в Японии не додумались до такого раньше?

Между тем финансовые дела кооператива находились в самом плачевном состоянии. Деньги таяли с немыслимой быстротой, а поступлений не ожидалось. Вот-вот «Вечность» должна была с позором исчезнуть. И сгинула бы в бескрайних просторах вечности, если бы не случай.

Однажды молодая домохозяйка, томившаяся в очереди за детскими колготками у магазина напротив кооператива, глянув вдруг на воскового мужчину, решила отдохнуть и заодно сэкономить пару часиков для грядущей радостной жизни. Решила, предупредила об этом стоявшего сзади, перешла улицу и храбро толкнула кооперативную дверь.

Вышла она из «Вечности» спустя некоторое время очень довольная, держа в руке официальную бумагу с печатью, в которой черным по белому значилось, что ей, домохозяйке, причитаются два часа двадцать восемь минут дополнительного пребывания на этом свете сверх отмеренного судьбой срока. А так как в тот момент ее очередь за колготками подошла, она их купила и возбужденно принялась разъяснять окружающим неоспоримые выгоды своего поступка.

С того дня в «Вечность» повалил народ. Шли товароискатели из магазинных очередей, шли из начальственных приемных ожидавшие желанных резолюций на своих заявлениях, шли уставшие от несбывшихся надежд, шли любопытные старики, желавшие поглядеть вблизи на сияющие вершины коммунизма, шли даже школьники, которым надоели пионервожатые, комсорги, учителя и вся нынешняя система народного образования с ее обманными и скучными учебниками. Причем если поначалу приходили поспать на несколько часов, то постепенно все больше и больше людей оформляли сонные полисы на годы.

Короче говоря, «Вечность» очень скоро оказалась переполненной до отказа. Счастливые кооператоры открыли еще несколько филиалов своей фирмы, но и этого было мало, пришлось организовать обслуживание клиентов на дому. Люди постарше высказывали сожаление, что чудесный кооператив появился слишком поздно, иначе бы они заснули в эпоху позднего волюнтаризма и проспали бы весь период застоя и первое десятилетие перестройки, а может быть, и вовсе до ликвидации ужасной командно-административной системы.

Наконец, настал день, когда в городе и его окрестностях уснул последний житель, и тут-то кооператоры в ужасе схватились за головы. Только теперь они поняли, какую совершили ошибку! И дело было вовсе не в том, что иссяк источник доходов, деньги вообще не на что стало тратить, исчезла всякая перспектива для них лично.

Во-первых, нельзя было покинуть Тучинск, поскольку десятки тысяч спящих, связанных с ними контрактами, нуждались в наблюдении, мало ли какие неожиданности могли вдруг произойти. Во-вторых, исключалась возможность заснуть самим, хотя каждый из них втайне надеялся, накопив денег, улечься в постель лет на триста, понимая, что ранее жизнь по-настоящему не наладится. В-третьих, нельзя обратиться за помощью в другие города, за содеянное по головке не погладят даже при самой совершенной демократии.

Пугало и то, что проснувшиеся начнут требовать блага, ради которых законсервировались, а это никак не могло быть выполнено по вполне понятным причинам.

Но самое печальное, что из создавшегося положения вообще не было никакого выхода; встань из гробов все великие умы человечества, и они бы не решили проблемы, потому что во сне ничего не происходит, если с вечера не вымыть посуду, то к утру она так и будет лежать в раковине грязной.

А время, проходящее над заснувшим городом, всякий раз удивляется, зевает, но не задерживается ни на миг и спешит дальше. Время не может позволить себе останавливаться, несмотря ни на какие соблазны.

ЩЕДРЫЙ ИСТОЧНИК

По преданию, он находится на горе Геликон в Греции. Когда-то Пегас стукнул по земле копытом, и фонтан вдохновения забил из образовавшейся трещины. Люди, понятно, об этом узнали, а некоторые не поленились и отправились в дальний путь за волшебным даром. Их скорбный труд не пропал даром – человечество получило художественную литературу и стало ее читать взахлеб.

Наши современники, далекие от созидания литературных шедевров, порой не задумываются, что без тех неуемных первопроходцев не было бы у нас ни песен, ни кинофильмов, ни целого ряда творческих союзов, ни театральных премьер, ни телевизионных сериалов, ни личных библиотек, ни многого другого, прекрасного и возвышенного. Не было бы и критики, поскольку отсутствовали бы сами объекты критики.

Однако раз и навсегда возникший процесс ширился, набирал силу и от века к веку радовал людской род. Писателей становилось все больше и больше, хороших и разных. История литературы знает немало примеров, когда даже близкие между собой родственники весьма в ней преуспели и стали знаменитыми. Достаточно назвать имена Гонкуров, Маннов, Дюма, не говоря уже об отечественной литературе, в которой, особенно в последнее время, появилось множество талантливых семей с подтверждающими их одаренность удостоверениями в карманах.

И это очень хорошо, поскольку микроклимат, в котором будущий корифей вызревает, благотворно способствует его становлению, и отпадает надобность тащиться за тридевять земель и лезть в гору в поисках вдохновения, тем более если в каждой отдельной писательской квартире бьет индивидуальный источник в непосредственной близости от письменного стола хозяина.

Именно такая участь выпала на долю Павла Мурикова. Его папа Тимофей Муриков (псевдоним Томас Мур) был известен, как автор нашумевшей в свое время поэмы «Двери настежь». Она поднимала проблему обучения детей плотницкому делу в дошкольных учреждениях и призывала при этом на уроках держать двери открытыми, дабы каждый мог поприсутствовать на занятиях и лично убедиться в полезности этого начинания. Вначале критика ошалело молчала, но, разглядев, что в художественном произведении не соблюдены правила поэтики, принялась Мура топтать. И затоптала бы, не вмешайся тогда сам товарищ Захлебаев, курировавший идеологию в поэзии (кстати, они с Муром были из одной деревни). Он позвонил по телефону в Союз писателей и сказал, что Т. Мур растущий и к тому же периферийный, а таким должно принадлежать будущее. Словом, Муру дали с захлебаевской подачи зеленую улицу, потому что будущее будущим, а все живут в настоящем и не хотят неприятностей.

С того момента Т. Мур пошел в гору (в переносном смысле, конечно) и вскоре уже заведовал редакцией поэзии в солидном издательстве со всеми вытекающими из этого обстоятельства последствиями. К примеру, поэму «Двери настежь» и по сей день можно без труда разыскать в любой библиотеке, так как она многократно издавалась отдельной книжкой на языках всех народов и народностей нашей страны, имеющих собственную письменность.

Но Томас Мур действительно заботился о будущем. Он прекрасно понимал, что процент смертности среди людей равен ста и не хотел, чтобы его сын Павел, лишившись родителя, остался на бобах.

– Старайся, сын, – говорил он подрастающему Паше. – Поэзия может уморить человека, примеров тому не занимать стать, но может и хорошо прокормить при наличии поддержки и в режиме наибольшего благоприятствования.

Мальчик тоже все понимал, согласно кивал, но, видимо, этого было маловато.

Еще в школе стало ясно, что гуманитарные возможности Павла Мурикова не соответствуют требованиям времени и даже отстают от него на два-три столетия. Нельзя сказать, что подросток был туп ко всем наукам. У него были «четверка» по черчению, ненатянутая «тройка» по математике, а преподаватель труда по столярному ремеслу и вовсе ставил Пашу в пример остальным. Дела не клеились в основном с русским языком и с литературой. Если ходит старая байка, что кто-то в слове «еще» сделал четыре ошибки, написав «исчо», то этим человеком мог вполне оказаться Павел Муриков. А художественная литература наводила на него такую тоску, что тут же срабатывало охранительное торможение – глаза сами собой смыкались, и Павел на уроках изящной словесности погружался в глубокий сон.

Учительница литературы, конечно, знала, что Муриков – сын преуспевающего поэта, перевернувшего в ее консервативной голове все представления о поэзии, и хотела бы вызволить Пашу из гуманитарной спячки, но задача эта оказалась безнадежной.

Сын Мура не воспринимал художественные образы, путал Катерину из «Грозы» с Катюшей Масловой или с Екатериной Измайловой, а однажды развеселил класс, заявив, что Стендаль написал «Пермскую обитель», произвольно приняв Пермь за Парму и доведя этим бедную преподавательницу до нервной икоты. После того случая она отказалась от своих благих намерений, перестала глядеть в сторону Мурикова, прекратила вызывать его на уроках и, если по рассеянности вдруг встречалась с ним глазами, начинала охать, вздыхать и, повернувшись к ученикам спиной, выводила на доске мелом число дней, остававшихся до пенсии, чтобы хоть немного успокоиться.

Однако время шло, молодой Муриков окончил школу (все оканчивают школу) и поступил в Литературный институт. Как он туда попал, навеки останется тайной. Злые языки утверждали, что за годы, проведенные Пашей в стенах института, все руководство вуза и значительная часть его профессорско-преподавательского состава широко печатались в издательстве, где трудился Томас Мур, причем не были забыты ни сотрудники отдела кадров, ни бухгалтерии.

Но все это уже в прошлом, сейчас Павел Муриков на коне. Его поэтические сборники можно приобрести в любом книжном магазине как в городе, так и в деревне. Если их не расхватывают, то лишь потому, что не все способны постичь глубину его творчества, проникнуть в которое пока еще остается уделом избранных. Конечно, за столько лет он несколько образовался, кое-что усвоил и теперь уже не спутает Пермь с Пармой. Кроме всего, он стал осторожнее и старается без крайней нужды не ввязываться в беседы коллег. Правда, с грамотностью так ничего и не получилось. Нынешние злые языки уверяют, что муриковские стихи переводит на русский его жена-домохозяйка. Рецензии на его книги всегда хвалебные, а самого автора называют самобытным.

Томас Мур сильно постарел, но на пенсию не собирается и два-три часа в неделю по-прежнему проводит в своем кабинете.

– Ни дня без строчки! – любит повторять старик. – Пока позволяет здоровье!

У Павла Мурикова растет сын, которому тоже прочат литературную будущность, поскольку яблоко никогда еще далеко не падало от родимого дерева.

– Поэзия стала что-то не того, – говорят одни литераторы, когда речь заходит о династии Муриковых.

– Поэзия ни при чем! – возражают другие. – Она лежит в столах и ждет своего часа. Ей не по душе семейные традиции.

– Знаете, что такое традиция? – острят третьи. – Это когда дети повторяют глупости родителей.

– Ничего себе глупости! – вздыхают четвертые. – Муриковых в глупости не обвинишь! Пегас виноват. Впрочем, что с него взять. Пусть с крыльями, но все равно – лошадь!

БОРЬБА НАЧАЛ

По разнарядке вышестоящей организации коллективу был выделен один автомобиль «Жигули». Ранее коллектив тоже кое-что получал из дефицита – моющие средства, сайру в банках, сочинения классиков социалистического реализма, дрожжи, но об автомашине и помыслов не было. А тут – на тебе!

Конечно, каждый в душе взалкал. Потому что одни уже давно мечтали о машине, а иные посчитали, что не следует упускать случай заработать, учитывая разницу между магазинной стоимостью средства повышенной опасности и рыночной. Даже старая уборщица, умевшая водить только мокрой тряпкой на палке по паркетному полу, заявила, что она тоже от своих прав ни за что не откажется.

Знаменательно, что у всех без исключения оказались деньги на дорогую покупку, хотя было точно известно из постоянного нытья и бесконечных жалоб о всеобщем и беспросветном безденежье. Короче, коллектив повел себя, как чайник со свистком, который рассеянная хозяйка забыла снять с плиты и ушла поболтать с соседкой.

Поскольку на дворе стояла эпоха гласности и полной открытости, было решено созвать общее собрание и с помощью плюрализма мнений и голосования определить, кому «Жигули» достанутся.

– Давайте, товарищи, хорошенько подумаем, – произнес заведующий нерешительно, изображая на лице крайнюю озабоченность. – Может, предоставим привилегию одному из наших лучших производственников?

Наверное, этого как раз и не следовало говорить. Всякий считает себя лучшим из лучших, а остальных по меньшей мере тупицами, разгильдяями или тунеядцами, от которых никогда не дождешься признания своих достоинств. Поэтому в ответ раздался негодующий вопль.

Когда страсти немного поутихли, какой-то малограмотный тенор проблеял:

– Жербий надо!

– Жребий, а не жербий, – поправил интеллектуальный баритон.

Но и жеребьевка не пришлась по вкусу. Любой понимал, что вероятность вытащить счастливую бумажку ничтожно мала, провидение часто оказывалось слепым, а видеть впоследствии наглеца, приезжающим на работу в собственном автомобиле, представлялось невыносимым.

Предлагали отдать машину самому многодетному или наиболее низкооплачиваемой, проявляли заботу оо инвалидах, пенсионерах по старости, комсомольцах и гипертониках – ни одно из мнений не восторжествовало!

Вдруг профорга осенила блестящая мысль:

– Поверьте, товарищи, нас задушит плюрализм! Давайте обратимся за советом к Богу.

Все замолкли. Действительно, плохо ли получить ответ в столь сложной ситуации от Бога, когда возможности составляют примерно сотую часть потребности, но как это сделать? С одной стороны, Бога вроде бы нет, а с другой – не станет же профорг даром сотрясать воздух? Может, есть какие указания на этот счет, возможно, ликвидировано еще одно «белое пятно»? Пятно пятном, но захочет ли неведомо откуда появившийся Бог распределять дефицит в их сравнительно небольшом коллективе? Наверняка у него куча более важных дел!

– Сделаем так, – продолжал профорг. – Пригласим священника из нашей епархии, пусть разберется. Безусловно, он не Бог, но в некотором роде его подчиненный или, скажем, представитель. Не случайно же церковники заседают ныне во многих комитетах и комиссиях, дают рекомендации политикам, экономистам, ученым, даже блаженные и всякие там юродивые вошли в силу, правда, пока еще без права распоряжаться материальными фондами. Кто поручится, что будущее не за ними?!

– Идет борьба начал, – скорбно кивнул заведующий, облизнув толстые губы и мельком глянув на свою секретаршу. – Не исключено, что духовное победит.

Логика и здравый смысл, прозвучавшие в словах профорга, вошли в сознание членов коллектива легко и просто, мгновенно преодолев его материалистическое сопротивление.

На следующий день приглашенный отец Серафим вещал:

– Дорогие братья и сестры! Человек создан по образу и подобию господа нашего, стало быть, и поступать должен соответственно. Говорю вам, нельзя делить неделимое, то не хлеба Иисуса. Пожертвуйте оную машину, греховное детище прогресса, на нужды православной церкви, дабы служители ее могли беспрепятственно и споро развозить милосердие и нравственность, в коих великая нехватка. Даже телевидение сие признает. Поступитесь презренной материей! Внесите свою лепту и благословенны будете!

Выступление батюшки было выслушано со вниманием, награждено бурными аплодисментами, и все без исключения проголосовали в пользу матери-церкви.

Едва отец Серафим отбыл восвояси, всеми овладело благоволение. Гордые содеянным благом, члены коллектива принялись стихийно христосоваться и просить друг у друга прощения, не сообразив по обрядовой неграмотности, что до пасхи еще далеко. Заведующий истово лобызался с аппетитной секретаршей, да так профессионально, будто у него в этом деле был большой опыт. Менее повезло профоргу, которому в партнерши досталась старуха уборщица, но он стойко вытерпел процедуру до конца, поскольку был приучен не к таким трудностям, ежемесячно собирая членские взносы.

С того дня коллектив можно было с уверенностью называть самым религиозным в городе. Сотрудники, являясь по утрам на службу, отвешивали друг другу поясные поклоны, читали молитвы, после обеда пели псалмы, а если случалось зевать над деловыми бумагами, тут же крестили рты. По пятницам регулярно приезжал отец Серафим, очень довольный своими миссионерскими успехами, рассказывал о житии святых, а напоследок принимал дары. Сотрудники, умеряя свои вожделения, вручали ему оставшиеся после дележки стиральный порошок или ту же сайру, из-за которых в прошлом было столько ссор, грызни и злобствований.

И, наверное, сподобилась бы обращенная паства, покинув в положенные сроки земную юдоль, вечного блаженства, если бы не козни лукавого, видимо, проникшего в вышестоящую организацию. Это он ввел не совсем духовно созревший коллектив во искушение, неожиданно прислав двадцать пар замечательных дамских сапог австрийского происхождения.

Мгновенно все благочестие как ветром сдуло. Никто уже не стал слушать профорга, предложившего решить участь редкого товара с помощью отца Серафима.

– Никаких попов! – закричали женщины революционными голосами. – Разберемся! Мужикам не давать! Плевать на их жен! Пусть у себя на работе получают! Домохозяйки?! Пусть босиком ходят, дома сапоги не нужны!

Пикантная секретарша с атеистическим блеском в злых зеленых глазах, сжав кулачки, наступала на заведующего:

– Чего молчишь, ханжа?! Начальник ты или не начальник! Вынь да положь сапоги! Святоша! Аморальник толстогубый!

А старая уборщица, размахивая мокрой тряпкой, вдруг хрипло запела песню своей бесшабашной якобинской юности: «Долой-долой монахов, долой-долой попов! Мы на небо залезем, разгоним всех богов!»

Так что с вечным блаженством пока ничего не вышло. Какое может быть блаженство без красивых сапог? А если бог такой умный и все может, с этого бы и начинал. Сейчас уже любой младенец знает, что материя первична, попробуй морочить его сказками и вовсе не давать киселя!

Кто там о жизни? Жизнь! Что жизнь! Самая обыкновенная форма существования белковых тел.

ЛУК

По дороге из редакции домой прозаик Журавлев зашел в магазин и купил килограмм репчатого лука. Лук был хороший, крепкий, на килограмм вышло восемь луковиц, значит, каждая из них весила в среднем сто двадцать пять граммов. Журавлев положил пакет с луком в портфель и вышел на улицу.

Если его надежды сбудутся, сколько же лука можно будет купить на все деньги? Получилось до несуразности много, более четырнадцати тонн! Жена как-то говорила, что человеку в день требуется граммов двадцать, короче, пятьдесят на двоих. А в год? Надо умножить на триста шестьдесят пять. Та-а-ак! Грубо ориентировочно – восемнадцать кило. Следовательно, на десять лет понадобится сто восемьдесят килограммов, а на сто лет около двух тонн. Куда девать остальные двенадцать тонн? И кто сказал, что они проживут на свете еще сто лет? Это же полная дичь! При самом благоприятном раскладе осталось лет тридцать, не больше. Так что пятисот килограммов хватит до самой смерти, а практически и того меньше.

Журавлев расстроился. Впрочем, надо смотреть на жизнь философски, хотя без реалистического подхода к ней тоже не обойтись. Здравый смысл подсказывает, что рассчитывать на прижизненное издание его романа не приходится. Потом, конечно. Потом он выйдет огромным тиражом, повсеместно появятся хвалебные рецензии, литературоведческие исследования. Телевидение тоже не останется индифферентным, закажет известной киностудии телесериал недели на три. Найдется и биограф, который распишет всю журавлевскую жизнь любо-дорого.

Предположим, все так и будет. Но он-то, Журавлев, ничего подобного не увидит. И жена его не увидит, и друзья-враги не увидят, и вообще никто из современников. Стало быть, речь может идти о потомках. А что потомки! Потомки воспримут роман и самого автора как абстракцию, такова судьба всех классиков, которых изучают в школе. Пусть пройдет хоть двести лет, произойдет уйма перемен, но преподавателей литературы они не коснутся. Преподаватели по-прежнему будут твердить, что Журавлев нарисовал яркую картину, отразил, отобразил, выразил и тому подобное, а персонажи его романа – всего лишь продукты эпохи. А Журавлева представят работоспособным, скромным, терпеливым, морально устойчивым и отметят, что по дороге домой он иногда покупал лук.