Текст книги "Золотые сны"

Автор книги: Леонид Наумов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

С того дня сотрудники начали подозрительно приглядываться к Коровкину, отыскивая в его лице кровожадность и иные пугающие свойства. Тут еще у кого-то пропал кошелек, и многие подумали, что это тоже его рук дело, но, к счастью, кошелек нашелся.

Между тем Степанова не унималась. Однажды она сообщила, что Коровкиным заинтересовалась милиция. Оказывается, ружье он хранил незаконно, а за такое по головке не погладят. И еще Степанова сказала, что охотнадзор возбудил против него дело по обвинению в браконьерстве.

Слухи о злодействах Коровкина докатились до шефа. Тот очень испугался и вызвал на совет парторга и профорга. Вместе они решили, что выдвинуть Коровкина на повышение, чтобы от него избавиться, сейчас нельзя, за это не похвалят, коль дело зашло так далеко. Значит, надо срочно отправить его на курсы по повышению квалификации, а там будет видно. В конце концов никакой официальной бумаги о бесчинствах Коровкина они не получали, следовательно, ни о чем знать не знают и ведать не ведают!

Один лишь Коровкин работал, ничего не подозревая, покуда кто-то из местных доброхотов не шепнул об интригах, которые вокруг него плетутся.

Несколько мгновений Коровкин оглушенно молчал, а потом стиснул кулаки и заиграл желваками.

– Будешь в них стрелять? – обрадовался доброхот. – В кого? В Степанову? В шефа? Или дуплетом?

– Нет! – медленно ответил Коровкин. – Не стану.

– Почему? – Доброхот был явно разочарован.

– Понимаешь, если на все обращать внимание, никакой зарплаты не хватит.

– На что?

Коровкин нахмурился:

– На патроны.

РАДИКАЛ

В своей конторе Козырев слыл радикально мыслящим. Чего бы ни коснулся разговор, будь это профилактика преступности или борьба с алкоголизмом, у него всегда наготове собственные парадоксальные и крайне максималистские предложения для решения проблемы. Трудных подростков обоих полов, например, он считал необходимым вешать на фонарных столбах задолго до совершения преступления, а ликвидацию пьянства видел в полном прекращении производства этилового спирта для каких бы то ни было надобностей и в уничтожении любого сырья, из которого этот спирт можно добыть.

В подобных случаях сослуживцы, слушая его высказывания, ужасались, возмущались, спорили, приводили, казалось бы, неопровержимые доводы, но Козырев упрямо стоял на своем. Утешало лишь, что Козырев не обладал властью, не выступал в печати, будоража общественное мнение, и его идеи всерьез не воспринимались, значит, люди могли спать спокойно.

Не так давно Козырев снова вывел своих коллег из равновесия. Все началось с невинной жалобы Эльвиры Егоровны по поводу мыла. Трудно, мол, с хозяйственным мылом, а туалетным за рубль кусочек не настираешься!

– Да! – поддержал ее многодетный Еремеев. – Жена тоже расстраивается. А карамель, пастила, мармелад? Куда подевались? Ребята покоя не дают.

– Хорошую книгу не купить, – грустно покивал интеллектуал Гвоздикин. – За Булгаковым шесть лет гоняюсь, пока без результата.

– Цветики! – вмешался Козьгоев. – Скоро вообще ничего не будет, все раскупят. Если наши умники будут по-прежнему ограничиваться полумерами, можно сразу закрывать все магазины.

– Неужели?! – испугалась Эльвира Егоровна. – Как жить без магазинов! А какие меры вы предлагаете?

– Радикальные! – важно ответил Козырев. – Если бы реформу цен сделали по моему образцу, все прилавки были бы завалены товарами. Никакого дефицита!

– Как?! Каким образом?! – раздались голоса.

– Элементарно. Я повысил бы цены.

– Господи! Они и так лезут вверх! – воскликнул Еремеев.

– Вот именно! – мрачно улыбнулся Козырев. – Лезут и ползут. А нужно, чтобы они взлетели. Как сокол.

– С ума сошли! – возмутился Гвоздикин.

– Ничуть! – Козырев глядел снисходительно. – Пусть вареная колбаса, скажем, будет стоить сто рублей за килограмм, сливочное масло двести, дамские сапоги тысячу, а автомобиль, к примеру, – миллион. Уверяю, растают всякие очереди, продавцы станут улыбаться покупателям, в столицу перестанут приезжать «гости» за товарами, станет свободно в поездах, в общественном транспорте. Рай земной! И все накопления в сберкассах исчезнут за несколько дней, представляете, какая выгода государству? И вы, – он обратился к Гвоздикину, – сможете купить своего Булгакова в любом книжном киоске.

– За сколько? – насторожился Гвоздикин.

– Какая разница. Сотни за четыре, наверно.

– За четыреста рублей! – ахнул Гвоздикин. – Откуда у меня такие деньги! Лучше я за четвертак у спекулянтов куплю.

– Тогда торопитесь, – посоветовал Козырев. – При новых ценах никаких спекулянтов не будет. Зачем они будут нужны, если всего навалом?

– Не понимаю! – Щеки у Эльвиры Егоровны пошли пятнами. – Кто же станет покупать колбасу за сто рублей?

– Кому надо, тот купит.

– Мне надо.

– На здоровье.

– На какие деньги? – Голос у Эльвиры Егоровны дрожал. – Вы что, мою зарплату не знаете?

– Знаю.

– Как же тогда?

– Не покупать.

– Интересно! Мой муж без мяса не может!

– Сможет, – заверил Козырев. – Привыкнет. Будет есть репу, брюкву, свеклу, хлеб. И дешево, и для здоровья полезно. Что хорошего в мясе или масле? От них один склероз.

– Если по-вашему, то и брюква подорожает!

– Несомненно, но процентов на пятьсот, не больше.

– Глупости! – Еремеев стукнул по столу кулаком. – Бред! Пусть уж лучше все остается по-старому.

– Отсталый вы, – укорил Козырев. – Консерватор, боитесь радикальных перемен.

– А как Вы сами предполагаете жить при таких ценах? – ехидно спросил Гвоздикин.

– Нормально, – ответил Козырев. – Идея сэкономит сотни миллиардов. Неужели мне не отвалят за нее пару миллиончиков. А не дадут, тоже не пропаду, плановик все-таки.

От такой наглости сослуживцы закипели, но Козырев не сдавался и гнул свою финансовую линию.

Конечно, подобные перепалки не могли долго сидеть взаперти, выплеснулись за двери конторы и достигли коридоров родного главка. Наверное, поэтому начальник главка и вызвал Козырева к себе, считая, что плюрализм мнений следует поощрять.

– Так-так! – раздумчиво произнес он, выслушав козыревскую ценоконцепцию. – Но здесь есть подводные камни.

– Нет камней! – отверг Козырев.

– А реакция населения? Есть же малооплачиваемые, многодетные, пенсионеры. Как они к этому отнесутся?

– Если будет хорошо организована воспитательная работа, поймут правильно. Я сам вышел из народа, знаю! – убеждал Козырев. – Дефицит всем надоел, высокие же цены вызовут резкое снижение спроса на товары, да и производить их придется самую малость. Одной обувной фабрики с лихвой хватит на всю страну. Появятся реальные экономия и бережливость. Хлеб перестанут выбрасывать на помойку, станут сушить из него сухари. Нет, отличная жизнь наступит Кстати, появится еще одна немаловажная выгода: отпадет надобность в конвертируемости нашего рубля, о которой так много говорят.

– Как это? – удивился начальник главка.

– Очень просто! – гордо пояснил Козырев, – Покупаем мы, к примеру, за границей кофе по пять долларов за килограмм, а продавать в магазинах станем этот же кофе по пять тысяч рублей. Пусть доллар стоит выше рубля, но не настолько же!

– Позвольте! Никто не купит ваш кофе.

– Купят. Пусть хоть двести человек купят, уже овчинка стоит выделки.

– У людей вовсе исчезнут деньги…

– Вот именно! – весело прервал Козырев. – В этом-то и есть сверхзадача. Оставшись без денег, люди в свободное от основной работы время займутся натуральным хозяйством, и в страну вскоре вернется изобилие.

– Ну и ну! – усмехнулся начальник главка. – Они просто убегут со своей основной работы.

– Не убегут, если будет постановление, что убегать нельзя. Вы ведь знаете силу постановлений?

– Знаю, – нерешительно кивнул начальник главка. – Все равно в ваших рассуждениях чего-то недостает. Э-э-э… Да! В них нет заботы о благе народа.

– Пустое! – отмел Козырев. – Разве народ знает, что есть благо, а что нет? Для этого начальство поставлено. Между прочим, не мною придумано.

Последние козыревские слова начальнику главка понравились. Он распорядился изъять радикала из конторы, сделал его своим референтом, и сейчас они вместе с другими большими мастерами по ценам заседают в какой-то тайной канцелярии, надеясь прославить свои имена в веках.

Скорее всего, так оно и будет. У нас не принято забывать соотечественников, радеющих о всеобщем счастье.

ПОМИДОРЫ

Шли по улице и встретились. Синяков сразу заметил, что Кувыкин сильно постарел, но виду не подал, а стал, наоборот, неумеренно восхищаться статью и цветом лица давнего знакомого. Кувыкин тоже не отставал в комплиментах. Оба они прекрасно знали, что говорят неправду, но почему не сделать человеку приятное, если это ничего не стоит? Однако любой встречный прохожий, если бы он обратил на них внимание, мельком бы подумал, что вот, мол, идут два старика и беседуют, поскольку так оно и было на самом деле.

За годы, а не виделись они порядком, у каждого произошло множество событий, больших и маленьких, так что оба слушали друг друга с интересом, порой удивляясь и переспрашивая.

Постепенно поток информации иссяк, и разговор перешел на прошлое. Когда люди долго не встречались, о чем говорить, как не о прошлом! Тем более что тогда они были и моложе, и активнее. Старость есть старость, как ее ни приукрашивай!

– Было времечко! – вздохнул Кувыкин. – Кассиром работал в издательстве. Почет! Уважение! В дни выплаты гонораров писателям, бывало, у окошка очередь жжу-жжу, а я не тороплюсь кассу открывать, чай пью, хотя время вышло. Никто и пикнуть не посмеет, культурный народ! Побаивались, конечно. Вдруг я скажу, что денег мало дали, или вовсе по какой-нибудь надобности уйду. Кто с кассиром станет ссориться, когда деньги нужны! И оставляли неплохо. Мелочь вообще не брали, а некоторые округляли до пятерки или до десятки. Иной раз сотню домой уносил. Были и свои авторы, которым в любые дни платил. Опять-таки благодарность! Что душу тревожить! Власть была.

– Власть! – кивнул Синяков. – Ты ее кассиром ощутил, а ведь я до-о-о-лжность занимал.

– Большую должность, – согласился Кувыкин.

– Еще какую! – Синяков приосанился. – Командовал всем автотранспортом треста. Помнишь, я тебе машину давал?

– Как же! Когда я с квартиры на квартиру переезжал. Спасибо.

– Вот! Всем нужен был. Знакомства были, все было. А сейчас кому нужен? Никому не нужен. Потому что власти нет.

– Без власти никуда, – подтвердил Кувыкин. – Рядом с моим домом киоскер газетами торгует. Думал, совсем незаметный человечек, а он со многими в округе в дружбе. Видать, газеты им или журналы дефицитные оставляет. Пусть маленькую власть, но имеет.

– Кто на должности, у того и власть!

– Не скажи, – возразил Кувыкин. – Есть должности без власти. У моей племянницы муж научным сотрудником работает. Ничего мужик не может, сестра жаловалась.

– Конечно, если с народом не связан, власти не жди!

Так они шли и шли, рассуждая о власти, которой у них нет и никогда уже не будет. Любой сантехник, приходящий по вызову, чтобы починить в ванной кран, тоже имеет власть, захочет – сделает хорошо, а заартачится, еще хуже напортит. А пенсионеры почему жалобы пишут? Не из-за дурного характера, не из-за старческого брюзжания, а от обиды. Раньше они бы в ответ на притеснения могли отыграться на тех, которые от них зависели, душу отвести, а теперь? Вот и пишут в газеты или еще куда!

Так они шли и негромко беседовали, покуда не увидели лоток, за которым высокий парень в грязной белой куртке продавал помидоры. Выглядели помидоры соблазнительно – крупные, красные, гладкие!

– Надо купить! – загорелся Кувыкин. – Жена обрадуется.

– Я тоже, – поддержал Синяков. – Очереди нет, всего три человека.

Они подошли к лотку и пристроились за женщиной в желтом платье, стоявшей последней.

– Велели не занимать, – повернулась к ним женщина. – Продавец на обед уходит.

– Какой обед! – возмутился Кувыкин. – Одиннадцать утра.

– Вы обедаете?! – закричала женщина, испугавшись, что продавец, услышав наглое замечание Кувыкина, обидится и уйдет. – Что, человек пообедать не может?! Вы сами каждый день обедаете?!

Продавец искоса глянул на непрошеных покупателей и хмуро бросил:

– В желтом последняя. Больше отпускать не буду. – И стало предельно ясно, что это не пустые слова.

Когда приятели отошли от лотка, Синяков сказал:

– Власть! Ничего не попишешь! Ладно, мне направо. Звони, телефон старый.

– Обязательно, – пообещал Кувыкин. – Бывай!

И каждый пошел своей дорогой.

БЛАГОЕ НАМЕРЕНИЕ

На собрании все ораторы отозвались о гласности с похвалой. Первым взял слово директор и произнес в пользу гласности самые замечательные слова. Он сказал, что только гласность способна создать в коллективе исключительно здоровый микроклимат. Когда сотрудники станут трудиться в обстановке широкой гласности, всякие нелепые слухи, пересуды и сплетни рассосутся сами по себе. Зачем шептаться по углам, коль все будет и так известно?! Стало быть, любой чем-либо недовольный товарищ свободно выскажется, и конфликт, не успев разрастись, тут же будет разрешен в рабочем порядке. Директор заверил, что отныне списки премированных, фамилии очередников на улучшение жилплощади и кандидатов на санаторные путевки, а равно и отпускников в летнее время года будут вывешиваться на досках объявлений для всеобщего обозрения. Еще директор обещал, что все перемещения, в смысле продвижения по служебной лестнице, будут известны всем и каждому заранее, дабы можно было высказать возражения, если кто-либо усмотрит в проектах несправедливость или ущемление собственных интересов.

В таком же духе высказались и другие руководители рангом помельче. Некоторые из них даже самокритично выразили изумление, как это они сами раньше не додумались до такой прекрасной штуки, как гласность, и только после указаний свыше сообразили, какие она выгоды сулит.

Рядовые сотрудники тоже не остались в стороне от обсуждаемого вопроса. Они заявили о полной своей солидарности с принципами гласности и от души поблагодарили руководство, которое так своевременно и остро высветило проблему, и в ответ приняли обязательства работать еще лучше, чтобы поднять престиж родного учреждения на небывалую высоту.

Ушкин слушал и радовался. Сам он не выступал лишь потому, что не очень-то владел риторическим мастерством, предпочитая ему перо и бумагу, и вообще робел, если на него бывали устремлены многочисленные взоры. Но мысленно Ушкин все равно был с каждым из ораторов, он всегда стоял в душе за гласность и болезненно переживал, когда ею пренебрегали.

Пришло наконец, настало-таки долгожданное время, ликовал он, когда можно критиковать любого носителя негативных явлений, не опасаясь, что тебя за это притянут к ответу или, еще хуже, подведут под организационные выводы. Значит, и Прозоров, которого Ушкин терпеть не мог, освещенный ярким прожектором гласности, будет окончательно развенчан, обуздан и посрамлен!

Прозорова было за что ненавидеть. Во-первых, Прозоров был начальником Ушкина. А кто любит своего начальника?! Конечно, начальников в учреждении много, но те не имели к Ушкину непосредственного касательства, а Прозоров постоянно мельтешил перед глазами и еще получал в месяц на двадцать рублей больше. Пусть Прозоров и не притеснял Ушкина, но уже сам факт, что начальник все-таки Прозоров, а не наоборот, представлялся невыносимым. Во-вторых, Прозоров недавно приобрел «Жигули» вишневого цвета, и это обстоятельство отозвалось в Ушкине мучительной завистью. Машину купила и оформила на свое имя жена Прозорова через институт, в котором работала заведующей лабораторией, так что сам Прозоров ездил по ее доверенности, но все равно покупка не могла быть законной. И откуда они набрали столько денег?! Наверняка здесь кроются нетрудовые доходы, о которых в последнее время так много пишут в газетах. В-третьих, Прозоров подготовленные к отправке документы всегда относил в экспедицию сам, а это наводило на мысли, что поступает он так сознательно, чтобы лишний раз поболтать с хорошенькой Валечкой, которая Ушкину тоже нравилась. Следовательно, моральный облик Прозорова ниже всякой критики!

Если хорошенько подумать и постараться все припомнить, у Прозорова можно обнаружить целую кучу и других недостатков, за которые по головке не погладят. Определенно в условиях поощрения гласности ничего не стоит вывести прохиндея Прозорова на чистую воду!

Дома после ужина Ушкин в прекрасном настроении расположился за кухонным столом с благородной целью изложить все свои претензии в пространном письме, поскольку произнесенные слова лишь сотрясают воздух, а написанные подшиваются в дела. Недаром же говорят: написано пером – не вырубишь топором!

Писалось Ушкину легко и вдохновенно. Когда послание было закончено, он внимательно его перечитал и восхитился и слогом, и аргументацией. Когда дело получит законный ход, Прозоров не сможет рассчитывать даже на обычную тюрьму, чтобы не развратить своим пребыванием в ней остальных арестантов, для него придется сооружать специальный каземат на необитаемом острове, окруженном акваторией со множеством акул.

Да, написано было прекрасно, жаль, Ушкина немного подвел почерк: какой-то чужой, совсем непохожий на его собственный. Наверное, сказалось волнение, которое неизбежно возникает при написании подобного рода бумаг и заставляет дрожать руку с пером.

Наутро Ушкин встал пораньше и отправился на вокзал, чтобы там опустить свой конверт в почтовый ящик. Он всегда считал, что из вокзальных ящиков письма попадают к адресатам быстрее.

Исполнив задуманное, Ушкин весело зашагал на работу, гордый сознанием, что благие намерения его реализованы, как вдруг… остановился как вкопанный. Конечно же! По рассеянности он забыл подписать свое письмо и указать обратный адрес! Коряво получилось, качал головой Ушкин, ничего не скажешь!

Но вскоре он успокоился. Какая в общем-то разница, кто именно изобличил Прозорова: Ушкин или другой. Ведь важны факты! Даже хорошо, что так получилось! Ведь гласность, можно сказать, пока еще находится в стадии эксперимента. Нет сомнений, она свое возьмет, нужно только время для разбега. И тогда уже Ушкин не забудет подписаться, больше того, он выведет на конверте обратный адрес каллиграфическим почерком, за который его постоянно хвалит Прозоров.

ПЕРВЫЕ

Да, так получилось. Я еще спросил у Жорки Криворучко, с которым мы вместе пришли, был ли он когда-нибудь первым? Жорка ответил, что нет, никогда вроде не был, не помнит такого.

И я не помню. В школе и по успеваемости, и по поведению я числился где-то посередке, на работе тоже ничем не отличался, спортом не увлекался, а дома первой была жена, второй – дочь, затем теща, так что я на призовые места никогда не претендовал. Даже по воскресеньям в очередях за картошкой или за капустой ни разу мне не выпало, чтобы стоять первым.

А тут мы с Жоркой оказались первыми! Верно, пришли мы рано, еще двенадцати не было, конечно, надеялись быть впереди, однако не настолько, чтобы уж совсем первыми.

Вначале трудно было поверить такому везенью, но вскоре подошел еще один, потом женщина, за ними другие, очередь стала формироваться, и мы с гордостью смогли осознать свое лидирующее место.

Прохожие останавливались и спрашивали, что сегодня будут давать? Мы не знали и ничего не могли ответить, а третий сзади с солидностью заявлял, что ожидать следует только водку, по десятке за бутылку, поскольку вчера вечером была именно по десять, он просто не успел купить, магазин закрывали. Неизвестно, конечно, сколько со вчерашнего дня осталось, но передним наверняка хватит, даже если сегодня не будет завоза.

Мы с Жоркой возликовали, и другие поблизости тоже громко радовались: и товар достанется, и никакой мороки со сдачей и долгими копеечными расчетами.

Спрашивали и про то, сколько будет продавцов – один или два? И на это третий сзади отвечал, что в этом магазине всегда два продавца. Бывает, что кто-то из них болеет или в отпуске, но уж один обязательно будет, не было случая, чтобы водка была, а продавец отсутствовал.

Еще интересовались насчет хрусталя, принимают ли? И опять третий сзади авторитетно объяснил, что в этом магазине хрусталь сроду не принимали, хрусталь берут только около бань по четвергам, зато бандиты-кооперативщики наловчились и дают за штуку по пятнадцать копеек, наживая на этом миллионы.

Мы с Криворучко усекли, что хрусталем называются порожние бутылки, подивились народному юмору и узнали страшные подробности из жизни ворюг-кооператоров, к которым все в очереди питали лютую ненависть. Оказывается, эти жулики скупили весь сахар для своих пирожков и трубочек с кремом, посадив страну на голодный паек. Досталось и самогонщикам, которые гонят свое зелье не только из сахара, но из конфет тоже. Правда, четвертая в очереди – дама из интеллигентных– возразила. Ей, мол, непонятно, почему из кондитерских исчез шоколад, из шоколада самогон никогда не гнали, даже при царе Николае. Но ее тут же затюкал третий сзади. Он сказал, что водилы по ночам берут за бутылку двадцатник, спекулянты водкой уже оклеивают стены у себя дома стольниками, люди едят зубную пасту, пьют шампуни, одеколоны, даже на импортную туалетную воду денег не жалеют, для них шоколад – тьфу! Скоро начнут из черной икры самогон добывать, в Астрахани уже приступили. Кстати, очень хороший самогон получается, полноценный, жирный, закусывать не надо.

Интеллигентная обиделась и врезала третьему сзади насчет подписки на газеты и журналы. Неужели из них тоже самогон изготовляют? Третий сзади вначале растерялся и не смог отразить такой выпад, но вскоре нашелся, заявив, что с газетами и журналами вышла промашка, пробовали из них гнать, но градус оказался низкий, поэтому подписку снова разрешили, а вообще в гробу он видел все журналы, не в них счастье, главное, что все дорожает, раньше водка стоила два восемьдесят семь, молодые смеются, когда им говоришь, не верят.

И тут все разом заговорили про колбасу, которая тоже стоит сумасшедшие деньги, а в ней один крахмал, по телевизору показывали. Все равно ее расхватывают труженики полей, которые, вместо того чтобы пахать, атакуют городские магазины.

Вдруг вмешался кто-то со стороны и сказал, что скоро очередей за спиртным не будет, вот-вот выйдет постановление, чтобы водку и вино продавали во всех киосках и даже в булочных. На что третий сзади сердито ответил, что постановление, может, и напишут, написать все можно, только все равно ничего не получится, разве что лет через двадцать. Потому что водочные заводы в эпоху борьбы с алкоголизмом раздолбали – ломать не строить! – а виноградники вырубили. По постановлениям, добавил третий сзади, мы уже все должны жить при коммунизме лет восемь, а пока такого не наблюдается.

На этот раз интеллигентная поддержала третьего сзади. Она тоже слыхала про постановление, но там оговорено, чтобы спиртное не продавали на улицах, где расположены школы, детские сады и ясли. Это ей не совсем понятно, поскольку она за водкой стоит каждую неделю и ни разу в очереди не встречала ни школьников, ни дошкольников, ни младенцев.

Словом, мы с Жоркой Криворучко узнали много такого, о чем раньше не имели ни малейшего понятия.

Между тем время шло и приблизилось к заветным двум часам, мы были первыми и крепко держались за ручку магазинной двери, чтобы никто не смог нас оттереть, за нами впритык стоял третий сзади, а далее интеллигентная дама зычным голосом отпугивала хануриков, столпившихся поблизости и готовившихся к штурму двери, призывая милицию.

Но магазин не открывали, милиция не появлялась, очередь волновалась и гудела, а потом вдруг стала стремительно пухнуть и разваливаться на глазах. Оказалось, через служебный вход выглянул заведующий и предупредил, чтобы напрасно не ждали, водки не будет, подвел транспорт, а те два ящика, которые оставались со вчерашнего дня, увезли на банкет по поводу приезда какой-то делегации из далекой южной страны.

Третий сзади зло плюнул, выматерился и произнес про большое начальство такие слова, за которые при культе и, возможно, даже при застое можно было свободно загреметь на лесоповал до конца тысячелетия. И дама, отшвырнув интеллигентность, прошипела то же самое. Интересно, что при этом никто и ухом не повел, поскольку в обществе настали полная гласность и демократия.

Нам с Жоркой ничего не оставалось, как тоже уйти. Мы шли по улице и рассуждали, что не каждому удается быть первым, это от судьбы зависит. Можно даже стоять первым, но ничего не выйдет, хоть тресни! То есть как у нас сегодня.

Жутко захотелось выпить, о ресторане нечего было и мечтать, туда не пробиться, и мы с горя купили за бешеные деньги у какой-то восточной женщины флакон французских духов, а потом разглядели, что на брата приходится всего по семь граммов, смех! Попрыскали мы ими свои непутевые головы, емкость бросили в урну и разошлись.

Дома был скандал со слезами и битьем посуды. Жена вопила, что я был у Маруськи, и грозилась выцарапать той глаза. А я глупо молчал, все равно ничего не докажешь. Запах такой, что с выпивкой его никак нельзя связать. Жена у меня упрямая, долго придется ее умасливать, покуда она забудет эту проклятую историю.

А Жорка оказался похитрее. Он женился недавно, и жена еще не успела ему надоесть. Промаявшись несколько ночей на раскладушке в кухне, поскольку жена отлучила его от супружеской постели, он нашел выход. Влез в долги, купил еще один флакон со спиртным напитком этого гада Диора и выпил его перед сном в присутствии жены.

Та поверила, перестала злиться, наоборот, зазывает мужа в постель, стоит ему войти в квартиру после работы, объясняя, что хочет лишний раз ощутить замечательный запах, покуда он окончательно из Жорки не выветрился.

Непонятно только, почему Жорку нужно нюхать в постели, от него и так который день разит духами даже на расстоянии.

ЗАКОН НАИХУДШЕГО РЕШЕНИЯ

Этот закон не найти ни в одном учебнике. И вообще о нем никто слыхом не слыхивал, поскольку абсурд не может быть законом. Лишь старший научный сотрудник Капустин постоянно твердит, что закон есть, существует, просто некоторые не желают с ним считаться, а с законами шутки плохи. Законы не любят, когда ими пренебрегают, и мстят при любом удобном случае.

Суть закона, по мнению Капустина, состоит в том, что из всех возможных решений всегда выбирается наихудшее, далекое от логики и здравого смысла. Конечно, это полная чепуха, которую практика жизни опровергает на каждом шагу, но Капустина не переубедить.

Наверное, подобный максимализм в суждениях у Капустина по молодости лет, но все равно солидных людей это раздражает.

– Почему?? – удивился заведующий отделом Шнуров, услышав про странный закон впервые. – Объясните!

– Не могу, не знаю, – пожал плечами Капустин. – Закон есть закон! Вы же не сомневаетесь в гравитации, к примеру?

– Сравнили! Гравитация – закон природы.

– А это закон времени. Его еще не все осознали. Нет научных доказательств, статистических данных тоже пока нет. Нужны другое мышление, иной подход. Тогда люди научатся им управлять, и он перестанет быть опасным. Представьте человека, который ничего не знает про гравитацию. Обязательно сломает себе шею. А будет знать, поостережется.

Из-за этого закона у Капустина с шефом постоянно возникали перепалки.

– Черт знает что! – сердился как-то завотделом. – Из главка пришло дополнительное задание, предлагают усовершенствовать морально устаревший узел. Огромные затраты, а у нас в плане новая система. Им, видите, нужно немедленно. Реконструкцию не делают немедленно, это не гоголь-моголь!

– Все нормально! – вмешался Капустин. – Закон действует. А вы не верили.

– Какая ерунда! – вспыхнул Шнуров. – Что главк не принимал правильные решения, что ли?

– Принимал, – кивнул Капустин. – Когда не было выбора. Никто не придумал худшего, понимаете? Иначе обязательно приняли бы худшее. Кстати, прекрасный повод поехать вам к начальнику главка и рассказать про закон.

– Только этого не хватало! Будете завотделом, тогда и пойдете!

– Исключено! – нагло засмеялся Капустин. – Закон наихудшего решения такого не допустит.

Капустин затевал дискуссии не только со Шнуровым.

– Умно поступил профком. По закону! – съязвил он однажды. – Выделил путевку в санаторий Голованову. Голованов может быть грузчиком на овощной базе, а Савиных на пенсию собирается. Зачем будущему пенсионеру путевка, не дай бог, поздоровеет!

– Как не стыдно, Капустин! – смутился Савиных. – Я не просил.

– Правильно! – зевнул Капустин. – Все равно поехал бы Голованов. Его курортные девочки ждут. Верно, Голованов?

В последнее время баталии в отделе вспыхивали все чаще и чаще. И сегодня перед концом рабочего дня произошло то же самое.

– Я решил, – объявил Шнуров, – на вакантную должность взять Селиванова. Отличный специалист, светлая голова. Вначале исполняющим обязанности, потом проведем по конкурсу. Возражений нет?

– А Балашов? – спросил Капустин. – Балашов землю роет, чтобы попасть на эту должность.

– Зачем нам Балашов! – нахмурился заведующий. – Профан! Бездельник! В КБ мечтают от него избавиться. Будем брать Селиванова.

– Не выйдет! – Капустин отрицательно покачал головой, – Должность получит Балашов, иначе нарушается закон наихудшего решения.

– Вы что, издеваетесь?! – взвился Шнуров. – Безобразие!

– При чем тут я? – развел руками Капустин. – Закон не согласится. Против закона не попрешь!..

Шнуров шел домой, бурля от гнева. Этот Капустин становится день ото дня все более невыносимым!

– Что случилось? – забеспокоилась жена, поглядев на расстроенное лицо супруга.

– Опять Капустин вывел из себя. Носится со своим дурацким законом. Видеть его уже не могу!

– Не обращай внимания, – успокоила жена, – пусть болтает! А у нас приятная новость. Незадолго до твоего прихода позвонил Терещенко, представляешь? Был очень любезен, приглашал в гости.

– Смотри! – польщенно улыбнулся Шнуров. – Думал, он обо мне давно забыл на своей высокой должности. Ладно, и на том спасибо!

– Да! – вспомнила жена. – Терещенко еще просил, чтобы ты помог одному очень способному мальчику…

– Мальчику?! – перебил Шнуров. – Странно! Я с детьми никогда не работал.

– Я тоже сразу не поняла. Это он пошутил. Какой-то ваш молодой сотрудник. Его фамилия Балашов.

ЧЕЛОВЕК И ВОЛК

Давным-давно Человек и Волк были между собой в большой дружбе. Они вместе охотились на зайцев и коз, вместе завтракали, обедали и ужинали, вместе защищались от непогоды, словом, жили по принципу: «Человек Волку – друг, товарищ и брат».

Волк был сильнее Человека и бегал быстрее, зато Человек был горазд на всякие выдумки, до которых Волку своим умом вовек бы не дойти. Конечно, временами им приходилось туго, доисторический лес все-таки не дом отдыха санаторного типа, но жить было надо, а преодолевать трудности вдвоем легче, чем в одиночку.