Текст книги "Странные сближения (СИ)"
Автор книги: Леонид Поторак
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Поединок у ручья (продолжение) – напрасные жертвы – время упущено – в Бессарабию
Гусар, на саблю опираясь,
В глубокой горести стоял.
К.Батюшков
Рефлексы у Француза были отточены длительными и частыми упражнениями.
Первый выстрел сделан из лесу за оврагом.
Снять с пояса моток веревки – прыжок со стены вниз – бегом к оврагу – веревка свистит, раскручиваемая над головой – (конский топот за спиною; откуда? нет времени оглядываться) – бросок; верёвка змеёй охватывает ствол сосны – оттолкнуться и а-а-э-э-э-э-х! через овраг, где стоит человек в изодранной рубахе, держа пистолет.
Пушкин приземлился на краю, вспахав мокрый грунт пятками, и бросился к стрелявшему. Тот уже бросил ненужный пистолет и поднимает саблю -
На трупе адъютанта не было ни пистолета, ни сабли; нужно было заметить.
…Нырнуть под руку, перехватить за запястье и за локоть, вывернуть. Противник – левша; непривычно. Удар коленом в живот, – Пушкин согнулся; сабля опускается сверху; (что-то огромное перелетает через овраг и обрушивается за спиной); увернуться – ударить ногой в грудь.
Убийца Аркадия Стеклова отлетел, выронив саблю, но упасть не успел: сзади вырвалось чёрное, свистящее и топочущее; пробежала радуга по махнувшему клинку; и недавний противник Александра повалился, снесённый сабельным ударом, а Николай Раевский-младший, вновь занося руку с клинком, рванул поводья, и конь вздыбился, жутко показывая зубы.
– Arrête! – крикнул Пушкин, кидаясь навстречу всаднику.
Гусар опустил саблю и, остановив коня, спрыгнул.
– Откуда ты здесь? – Пушкин, не глядя на Раевского, подбежал к лежащему на земле. Удар Николая отбросил незнакомца далеко от места поединка.
– Обогнал отца, хотел посмотреть, что ты… – Николя вернул саблю в ножны. – Что стряслось?
– Ты спрашиваешь! Да ты убил последнего, кто мог ответить.
Но последний был ещё жив и слабо шевелился в траве. Кровь залила его рубаху так обильно, что нельзя было сразу определить, где именно рубанул Николя. Пушкин перевернул раненого, увидел струйку крови, стекающую из уголка рта. Смутно знакомое лицо.
– Кто ты такой?!
Губы шевельнулись; между ними лопнул алый пузырь:
– У-у…
– Что?
– Ульген, – разобрал Пушкин.
– Кто? – Николя упал на колени рядом.
– Тихо! Зачем… – (сколько вопросов нужно задать, но он же сейчас умрёт) – Зачем ты стрелял в Аркадия?
Глаза Ульгена расширились; отходит! – мелькнула паническая мысль; но Ульген был просто удивлён.
– Аркадий… кто?..
– Сапожник Аркадий! – яростно сказал Пушкин. – Зачем ты его убил?
– Я… – глаза Ульгена наполнялись слезами, видимо, от боли. – Я думал, это З-з… Зюден.
– Что?! Он что же, похож на него?
– Похож, – прохрипел Ульген. Его левая рука подергивалась, пальцы шарили в траве невидимую пропажу; правая рука опухла и посинела, запястье, перевязанное какой-то тряпицей, вздулось – похоже на давний необработанный перелом.
– Кто ты, мать твою, такой?
Ульген посмотрел на Пушкина потрясённо, словно был перед ним не человек, а кто-то… кто? – это мог сказать только сам Ульген, но он выдохнул:
– Грек… Э-э… Этерия.
Француз поднял голову к сосновым кронам и заорал так громко, что сорвались с веток всполошённые сойки:
– Идио-о-о-от!!!
– Ты что-то понял? – спросил Николя.
* * *
Всё было яснее некуда.
1) Я – связной Зюдена (конечно, это он, Александр уже видел его – в лодке, отплывающей от берега Тамани), на самом деле – грек из «Этерии» (а ведь бесценный был бы агент, если б найти его раньше)
2) Сбегаю от Зюдена. Пытаюсь, наверное, его убить, но в результате сам остаюсь со сломанной рукой
3) Выслеживаю Зюдена, надеясь, что тот не оставит без внимания встречу Рыула с Аргиропуло
4) Убиваю заметившего меня адъютанта, а затем и несчастного Аркашу, спутав его с Зюденом, и становлюсь причиной глупейшего поединка в истории
5) Идиот.
– Что-то он тебе говорил? – Пушкин тряс Ульгена. – Зюден – что он тебе сказал? Он где-то здесь?
– Не з-знаю. Он собирался… – (буль; кровавый пузырь), – Ф-ф…
– Куда?
– Ф-ф… в Бес… ар…
– Бессарабию?!
– Да, – пузыри на губах умирающего вздувались теперь при каждом слове. – Н-на Днестр.
– Зачем?
– Не з-з… сказал – поднимать на… наших.
– Кем он там представится? Идиот! Ты сам понимаешь, чего натворил?! Кем – он – представится?!
Ульген широко распахнул глаза и умер.
Все бранные слова, известные Пушкину, вознеслись над лесом, посбивав с нижних веток хвою.
…Ульген застыл, навсегда уже глядя в небо. У монастырской башни лежали штабс-капитан Рыул с торчащим из шеи ножом и негоциант, негласно возглавлявший крымских греков, Аргиропуло, – с развороченною головой. Под стеной, под выцветшими ликами с золотыми блинами набекрень, лежал на боку, уставившись на сосновый росток, сапожник Аркадий Стеклов.
Самым мерзким оказалось выдумывать генералу Раевскому историю о разбойниках (какие, действительно, в этих краях попадались), убивших двоих военных, и убитых Николаем Раевским-младшим. Подождав, когда Раевские отъедут от злополучных развалин, Француз вывел из лесу Никиту; вместе они кое-как похоронили Аркадия, завалив тело камнями, выбитыми из стены. На кресте, связанном из сосновых веток, Александр вырезал: «здесь покоится раб Божий Аркадий Стеклов, сапожник». Хотел приписать «павший безвинною жертвою» или «павший в бою» или «павший жертвою человеческой глупости», но подумал: зачем?
(Потом, уже из Симферополя, Пушкин послал в Юрзуф человека с тем, чтобы тот нашёл жену (вдову) Стеклова и передал ей сорок рублей и на словах: что муж её, Аркадий, погиб геройски, выполняя секретное поручение Его Императорского Величества. Легче на душе от этого не стало.)
В это время было написано и отправлено -
Письмо, о котором Пушкин не знал:
«Милостивый государь Павел Иванович,
Не сочтите моё повторное к Вам обращение грубостью, намерения мои до того честны, что я, будучи увлёчен ими, не могу не разделить их с Вами, кого считаю человеком одного со мной образа мысли. Вам известно, в Греции может случиться революция, это достойный пример для наших соотечественников, с тем различием, что грекам выпало счастье бороться с пришедшими к ним османами, нам же предстоит подняться против собственной же власти. Революция в Греции может, однако, помочь нам с нашим делом иначе. Если к грекам примкнут и русские, мыслящие свободно, то Александру останется благословить их, что он не сделает, либо отвергнуть. Этот случай будет, мне кажется, подходить нам. Иные, прежде активно не поддержавшие бы идеи русской демократии, теперь, оказавшись в немилости, бросятся к нам, готовым их принять. Я имею в виду, например, И.Каподистриа, благоволящего грекам, но рассудительного в своей службе и оттого бездействующего. Надеюсь встретиться с Вами и остальными, я направляюсь на юг и наверно буду искать с Вами встречи.
Остаюсь Вашим верным сторонником,
Искренне Ваш
Кн. К.»
Не будем до поры отвечать, кем был подписавшийся Кн. К. Скажем лишь, что упоминаемый в письме Александр – третий Александр в нашей истории – не какой-нибудь ненужный нам Александр, а Его Императорское Величество Государь Александр Первый. Адресатом же, распечатавшим конверт и как раз начавшим читать знакомые нам строки, был Павел Иванович Пестель.
* * *
О Зюдене удалось узнать довольно много, с учётом того, что прежде не было известно ничего.
Узнали, что он был невысокий, средних лет, русый, возможно, сутулый – словом, похож со спины на покойного Стеклова.
Узнали, что он уехал в Бессарабию «поднимать наших» – кого «наших»? Неизвестно. Все недели, проведенные в Юрзуфе, пропали даром: Зюден не собирался встречаться ни с Дорином Рыулом, ни с греками, доверив Ипсиланти то, с чем тот справлялся без посторонней помощи, и что было Турции исключительно полезно. Следы турецкого шпиона в Крыму не представлялось возможным отыскать.
Время, драгоценное время, решавшее всё – было упущено. Бездарно и трагично потрачено – ради чего? Пусть ради информации, но что теперь делать с ней?
Из Ялты, горными тропами, через Кикенеиз и Бахчисарай Француз с Раевскими добрались до Симферополя.
В Петербург было отправлено письмо с просьбой изменить в весеннем указе о ссылке место конечного назначения: написать «Бессарабская губерния».
Нессельроде письмо получил и выпросил у государя нужную подпись. Он один не был удивлён новому пути Француза. Шифровка Зюдена гласила «Днестр», а значит, следовало уделить больше внимания Молдавии, тем более, никто не давал гарантий, что Зюден задержится в Крыму. Загодя, ещё летом, граф велел перевести в Бессарабию из Екатеринослава генерала инфантерии Инзова, который единственный из всего местного начальства был в курсе тайного задания Пушкина; но не будем отвлекаться от того времени, когда последняя верста, отделявшая одинокую кибитку Француза от Бессарабии, осталась позади.
…Дождило; с холмов спускались чередою тёмно-зелёных полос колеблемые ветром вертограды; редкие селения белели церквами сквозь дождь; и мы простим Пушкину отвращение, с которым въехал он в этот край, ибо молдавская земля в ненастную погоду выглядит и впрямь уныло.
В Кишинёве месяц спустя – «Союз» меняется – в Каменку! – снова Раевские и их родня – разведка Александра Раевского
Не сыщет ввек дороги
Богатство с суетой;
С наемною душой
Развратные счастливцы…
К.Батюшков
Разбитою дорогой, мимо сирых молдавских лачуг, мимо садов, расстающихся с последней желтизною и неуклонно буреющих, мимо ветшающих греческих и еврейских хат, мимо стад, бредущих по мокрым лугам под ленивые окрики чобана; в длинном дорожном плаще, бьющемся за спиной, открывающем иногда чёрный с золотом полковничий мундир, в неуставной меховой шапке, полюбившейся во время службы в Кавказском отдельном корпусе, со сложенными в кармане очками въехал в Кишинёв Александр Николаевич Раевский.
Заезжий дом купца Наумова он нашёл почти сразу. Подъехал к нему в тот момент, когда одно из окон в доме отворилось, и наружу повалил густой белый дым. Странное зрелище привлекло Раевского. Он объехал вокруг дома, гадая, не случился ли пожар, но не было слышно ни криков о помощи, ни вообще каких-либо звуков. Спешившись и привязав коня, Раевский, всё ещё недоумевая, подошел к двери и постучал.
Дверь открылась, и в лицо Раевскому выдуло ещё более густой и плотный дым. Потерявшись в его клубах, гость не смог сперва разглядеть, кто же встречает его на пороге. Откашлявшись и прикрыв очками слезящиеся глаза, он с трудом различил перед собой крепостного Никиту Козлова.
Никита узнал Раевского и запричитал, замахал руками, разгоняя чад. Причина странного явления стала понятна тотчас же, как Раевский принюхался. Дым оказался табачным.
– Пушкин, – крикнул Раевский в облачные недра дома. – Господин Француз! Александр Сергеевич!
– Барин пускать не велели-с, – Никита отступил в сени, заваленные, как показалось Раевскому, снегом.
– Александр Сергеевич, это я! Раевский! Ваш сотрудник!
Из дыма соткался низенький силуэт, принявший вскоре форму коллежского секретаря Пушкина. В руке у Пушкина была трубка, за ухом торчало свежее перо, второе перо – обгрызенное и испачканное чернилами – в другой руке. Агент Француз был в нижней рубашке, свисающей до колен поверх штанов для верховой езды; волосы его были растрёпаны.
При виде Раевского Пушкин издал вопль, сделавший бы честь его африканским предкам, бросил перо и трубку на пол, на груду клочков бумаги, принятых Раевским за снег, и, вытянув руки, кинулся к вошедшему. Александр Николаевич непременно упал бы, сбитый с ног налетевшим на него взъерошенным курчавым снарядом, но Никита подхватил его сзади и мягко прислонил к стене.
– Александр, – вопил Пушкин. – Господи, неужели! C'est vous! Нет, вы мне померещились в табачном бреду! Дайте я ущипну вас!
– А!!
– Проклятье, перепутал. Себя! Ущипните меня немедленно! Я не сплю?
Прошли в комнату, напоминавшую Помпеи на утро после извержения.
– Ну, что вы тут?
Пушкин скрылся за ширмой и оттуда сказал:
– Подыхаю от скуки. Александр, прошу вас, скажите, что вы заехали не просто так.
– Не просто.
Ширма содрогнулась от радостного вопля.
– Месяц! – Пушкин вышел уже в свежей сорочке и жилете. – Я месяц сижу в этом проклятом Кишинёве! Анафура папучий ши бурикул мэмукуций луй! Простите, это по-молдавски… Ну, – Француз вцепился Раевскому в плечи, словно хотел оторвать эполеты, – рассказывайте скорей!
– Я правильно понял, что вам не удалось узнать ничего?
– Вовсе ничего! Совсем! Нимик! Ни единого ё…го следа Зюдена! Говорите, я сейчас умру, и это будет на вашей совести.
– А мне удалось.
Пушкин подпрыгнул и стал приплясывать, напевая: «ай-нанэ-нанэ». Оттанцевав секунд пятнадцать, он встряхнулся, потёр лицо и предложил Раевскому сесть.
– Я весь внимание. Ради Бога, не злитесь, этот дым, я только тем и занят, что курю и пишу.
Раевский успел уже привыкнуть к дыму, только протирал запотевающие очки.
– Понятно, что в Бессарабии Зюдену легко затеряться, и мы не можем вечно ждать, что он выдаст себя.
– Да.
– Посему, я отталкивался от того, что вы написали. Этот турок-грек, как бишь его?
– Ульген?
– Пусть Ульген. Он сказал: «поднимать наших».
И Раевский рассказал ход своих мыслей.
«Наших» – это слово удивило его. Под «нашими» должны были подразумеваться турки, возможно, другие шпионы, но как их можно поднимать? Греки? – подумал тогда Александр Николаевич. Но греки, фактически, были уже «подняты» Ипсиланти; оставим их как запасную версию. Кого можно поднимать на Днестре? Во-первых, это должны быть люди близкие к Зюдену, те, кого он мог назвать «наши». Во-вторых, их можно было «поднять», т. е., по меньшей мере, подвигнуть на какие-то решительные действия. И раз Зюден к ним вхож, получается, они не слишком афишируют своё существование – это было бы слишком опасно для шпиона. Вывод: некое тайное общество, не поддерживающее современную Русскую политику. Круг сузился до пары подозреваемых: масонов и «Союза Благоденствия».
– Кого? – Пушкин придвинулся ближе, не глядя подобрал с пола ещё одну трубку, сунул мундштук в рот и защелкал пальцами; подбежал Никита и дал огниво.
– Как! вы не слышали о «Союзе Благоденствия»?
Пушкин слышал. Он тут же вспомнил. «Союз Благоденствия» был организацией симпатичной, хоть и не одобряемой наверху. Кратко: это были добрые просветители, мечтавшие облегчить народные страдания, освободить крепостных и т. п. – и совершенно не умевшие этого сделать. Многих их них Александр знал ещё по Петербургу.
– Je voulais dire, – поправился Пушкин, закуривая, – что же в них тайного?
– В известных вам ничего, но -
Александр Николаевич объяснил, что в мирном «Союзе» начались странные подвижки. Члены общества прониклись вдруг революционными настроениями, вплоть до мыслей о цареубийстве.
– Откуда вы это знаете?
– Случайность. Заверю вас, ни Нессельроде, ни даже самому государю это неизвестно. Мой дядя состоит в «Союзе» членом.
– И он столь откровенен с вами?
– Я сыщик, господин Пушкин. Позвольте не объяснять вам, как мне удалось получить эту информацию. Скажу только – дядя о моей осведомленности не знает.
Читал письма?
– Хорошо. Расскажите скорей, причём тут мы.
– Лучше уж – причём тут Зюден. Если мы будем и далее исходить из того, что цель Зюдена – втянуть Россию в войну, в которой мы будем обречены, можно выдвинуть и новую гипотезу – чтобы окончательно отвратить от России союзников и лишить государство сплочённости, Порта намерена спровоцировать la révolution russe.
Революция на фоне войны или война на фоне революции? – не всё ли равно; для России дело кончено.
– Даже так? – Александр затянулся и выпустил длинные струи дыма через нос.
– Точно так. Это бы объяснило, каких именно «наших» Зюден желает поднять. И потому «Союз Благоденствия» так скоро переформируется в революционный клуб.
– Можно обратить внимание и на масонов.
– Обращайте, если вам угодно. Но вы ведь не спорите, что «Союз Благоденствия» – это…
– Это ниточка.
Раевский кивнул.
– Александр, – вскинулся Пушкин, – я даже не предложил вам закурить.
Раевский, которому с лихвой доставало роли пассивного курильщика, покачал головой:
– Лучше предложите мне выпить.
– Вино, увы, только молдавское.
Раевский попробовал.
– Недурно, по мне. Так вот, мой дядя, человек просвещённый и вольнодумный, занимает важное место в «Союзе» и, как я понял, умеренно поддерживает новые идеи. Через неделю, самое большее – полторы, к нему в имение приедет известный вам Дмитрий Якушкин…
– Какая прелесть, – голосом Каподистрии сказал Француз. Он любил Якушкина, с которым виделся в Петербурге у Чаадаева.
– Вы, кажется, относитесь к нему очень тепло, а ведь он – главный вербовщик будущего кружка…
Точно, читал письма. Низко… Однако, на то и сыщик.
– …С ним должен прибыть ваш кишинёвский сосед Орлов. Встреча эта внешне будет обставлена как дружеский визит, но можно ожидать важных разговоров.
– Vous pensez que в имении вашего дяди будут решаться вопросы «Союза Благоденствия»?
– Совершенно верно.
– Что же, по-вашему, мы сделаем, оказавшись вблизи тайного клуба? – осторожно поинтересовался Пушкин, мысленно оценивая Раевского: в молодом полковнике проглядывала сквозь холодность так приятная Александру отчаянная удаль.
– Мы в него вступим.
* * *
Село Каменка, куда приехали Пушкин с Раевским, оказалось милейшим местом. Никогда прежде, даже в детстве во время общих вечеров, Пушкин не видел столько родственников, собравшихся в одном месте.
Рать беотийских мужей предводили на бой воеводы:
Раевский Николай Николаевич-старший, радостно обнявший Пушкина;
Раевский Николай Николаевич-младший, радостно обнявший Пушкина (-Ты здесь по делам разведки? – Нет, просто приехал вас повидать. – Ну дай же я обниму тебя!);
Далее шли:
Раевская Софья Алексеевна, без которой и здесь бы всё рухнуло;
Мария – ах, Мария! – но в её взгляде было лишь дружеская тепло;
Раевская Екатерина Николаевна, умнейшая из женщин;
Раевская Софья Николаевна – просто какая-то Сонюшка;
Раевская Елена Николаевна, оправляющаяся от чахотки;
Давыдов Александр Львович, стареющий напыщенный тип (наша история изобилует Александрами, но ничего не попишешь – правда. В другой, выдуманной истории его бы непременно звали Сигизмунд);
Давыдова Аглая, урождённая де Граммон, жена Александра Львовича, красавица-француженка;
Давыдова Адель Александровна – её малолетняя дочь;
Давыдова Катерина Александровна – её старшая дочь;
Давыдов Василий Львович, тот самый дядя, коего упоминал Александр Николаевич;
Давыдова Александра Ивановна, жена его;
Давыдова Екатерина Николаевна, дряхлая матушка Н.Н.Раевского-старшего;
И многие другие, чьи имена и родственные связи мы опустим.
Василий Львович представлялся Французу грузным, ленивым, похожим на кота человеком. Таким был на поверку его брат, а Василий Львович оказался высоким, вечно бодрым, с насмешливым лицом и чудовищно низким, идущим из самой утробы голосом.
– Славный Пушкин, – от его баса гудело в зубах, – Александр Сергеич, ну! Как я рад! Читаю вас, даст Бог не соврать, уж два года.
– И я вас, Василий Львович.
– Что ж, разве я поэт, я пишу от скуки и отвращения, ну!
– Почему от отвращения?
– Потому, славный Александр Сергеич, что говорить прозой: «в этой стране мне хочется блевать!» тут не принято, ну.
«Хороший человек» – подумал Пушкин.
Вечером сидели в огромном зале, Катерина Николаевна играла и пела чудным голосом французские романсы, к великому восторгу Аглаи.
Аглая, маленькая, подвижная, черноволосая и черноглазая, с каким-то особенным увлечением говорила по-русски, точно хвасталась.
– Пр-р-релесть, – она радостно выговаривала трудную букву «р». – Катенька, вы душка, спойте ещё.
– Я, право, не знаю, что вам исполнить.
– Я спою, – вмешался Василий Львович. – Николай, ты должен помнить.
И они вдарили по ушам казачьей песней; Катерина аккомпанировала, но звуков рояля слышно не было. Аглая, оказавшись рядом с Пушкиным, сказала:
– А вы что же, не поёте?
– Je ne sais pas chanter.
– Нет, говор-рите со мною по-русски! Мне скучно, – Аглая дернула плечиком. – Р-руский язык смешной.
– Вы говорите на нём для забавы?
– Как вы сказали? Да-да.
Пушкин оглядывался, ища Александра Николаевича, но тот исчез.
Потом ещё много пели и изрядно выпили, и даже немного потанцевали. Мария избегала Александра, и он не винил её в этом, тем более, танцевать выпало с Катериной. Смеялись, говорили обо всём, обсуждали современную литературу.
(– Кстати, что вы сейчас пишете?
– Набрасываю поэму, может статься, тут и закончу, впрочем, могу и протянуть ещё год).
* * *
Наутро в комнату к Французу пришёл Раевский.
– Есть новости.
Александр, только закончивший подпиливать ногти, встрепенулся:
– Что, говорите.
– Якушкин должен приехать к зиме, ближе к бабкиным именинам. Так сказал дядя.
– Вы всё-таки открылись ему?
– Я не говорил, что он сказал это мне. Я попросил разузнать Аглаю.
– Эту? «Говор-рите по р-русски»?
Раевский как-то особенно желчно ухмыльнулся.
– Она прекрасная женщина, en tous points. Без предрассудков, и на неё можно положиться в делах, которые ей непонятны. Иначе, конечно, проболтается.
Они тайные любовники? Как же удаётся держать это тайною в доме, полном родни?
Раевский не переставал удивлять.
А всё было гораздо проще.
* * *
Комната Аглаи Давыдовой, вечер.
Всюду стоят ширмы, висят занавеси; прямо посреди комнаты понаставлены шкафы с комодами, точно заграждения на пути врага. Из комодов время от времени поднимается то кивер, то цилиндр, то вовсе конский плюмаж. Не сразу видна в сей странной обстановке Аглая. Она сидит где-то у зеркала, нанося румяна.
Появляется некий драгунский Офицер.
Офицер. О, возлюбленная, моя, я пришёл к тебе!
Аглая. Жорж! Ужели ты, верный друг! Ну иди же ко мне!
Тянется для поцелуя; но тут появляется Александр Львович. Тотчас с его появлением вся декорация волшебным образом пропадает. Остаётся обычная комната с кроватью, платяным шкафом и трюмо с тройным зеркалом.
Александр Львович. Аглая, жена моя! Или ты стосковалась по мне?
Аглая. Я занята, видишь, не мешай.
Александр Львович. Утром Николай приглашает на верховую прогулку до реки, поедешь ли?
Аглая. Ах, милый, я себя ужасно чувствую. Верно, останусь дома до вечера.
Александр Львович. Ну, я пошёл. (уходит; комната снова полнится ширмами и шкафами)
Аглая. Вот и молодец. (поёт)
Я честной девушкой была
С прекрасным чистым взором.
Потом случилось тра-ля-ля
С каким-то там майором
(встаёт и кружится по комнате меж занавесей)
И полилась, и понеслась,
Ведь что есть жизнь, когда не страсть,
Не пламенная сила?
Хотела встретить короля,
Но тра-ля-ля ля-ля ля-ля
С гусарами сводило!
Вновь является Офицер, Аглая заталкивает его в шкаф.
Аглая. (в сторону ширмы) Ну же, драгоценный, не таитесь, вы не шило в мешке. Выходите!
Тут же из-за ширмы выходит 2-й Офицер, на сей раз уланский.
Офицер. Аглая, милая, предадимся ль мы сегодня безумной страсти?
Аглая. Предадимся, голубчик, непременно предадимся! (поёт)
Теперь в России я сама,
Сильней на сердце стужа.
Ах, как тут не сойти с ума —
Мой пламень им не нужен!
Ах где ты милая земля,
О, там такое тра-ля-ля
То с принцем, то с вельможей…
А здесь не сыщешь… (темп сменяется на andante; задумчиво) ничего…
Но… (снова forte) тра-ля-ля-ля ля-ля ля-ля
Они тут могут тоже!
Въезжает на коне Александр Раевский.
Аглая. (прячет 2-го Офицера за ширму) А ты кто?
Раевский. Я – Александр Раевский, живу тут.
Аглая. Что ж – мы с тобой планировали что-то на нынешний вечер?
Раевский. Пока нет.
Аглая. (строго) Что вы в таком случае тут делаете? Вас могут увидеть! Ах!
Раевский. Но если ваше сердце сейчас свободно…
Аглая. (в сторону) Ах, дорогуша, в этой стране ещё никто не смог занять его полностью, всегда оставалось место… (Раевскому) Говорите: что вам угодно?
Раевский. Только скажите, не мучайте, верно ли это, что вы влюблены в Якушкина?
Аглая. В кого?
Раевский. Не притворяйтесь, не топчите осколки моего сердца! (спрыгивает с коня и бросается к Аглае) Только признайтесь!
Аглая. Тише, дорогуша, вы наломаете дров.
Раевский. (выхватывает из-под комода дрова и вправду принимается их ломать) Я влюблён в вас давно и безответно, но сегодня я узнал, что к вам едет Якушкин, этот Казанова, этот дон Гуан, этот…
Аглая. (с интересом) Поподробнее, прошу вас.
Раевский. Я позабыл остальных знатных любовников.
Аглая. И он так хорош, как вы говорите?
Раевский. Даже лучше.
Аглая. И он едет сюда?
Раевский. Да, прибудет, только не знаю, когда именно. Ваш деверь, Василий Львович, непременно должен знать.
Аглая. Я узнаю, спасибо…
Раевский. Я не смею становиться между вами и Якушкиным. Но, прошу, скажите, уделите ль вы мне хотя бы немного времени до его приезда?
Аглая. (проходит мимо шкафа, на ходу заталкивая туда выпадающего кавалергарда) Ах, голубчик, до приезда Якушкина я вся ваша.
Раевский. И вы скажете, сколько времени я смогу наслаждаться вашим обществом, пока Якушкин не разлучит нас?
Аглая. Ну, раз вам это интересно… Ах, что мы всё о нём да о нём! Ты тоже хорошенький! Иди же ко мне!
(Раевский кидается к Аглае, и они вместе падают за груду подушек. Оттуда слышится, как Аглая поёт) -
Чем дальше в лес, тем больше дров.
А холод на сердце суров,
Поди меня согрей-ка!
Тра-ля-ля-ля ля-ля ля-ля
Ах, жизнь не стоит ни рубля,
Цена любви – копейка.
Пушкин, при всём своём опыте, не научился ещё понимать таких женщин, как Аглая, поэтому то, что подробности получения Раевским ценных сведений остались для него загадкою – невелика беда.
