Текст книги "Искатель. 1970. Выпуск №3"

Автор книги: Леонид Платов

Соавторы: Лев Успенский,Юрий Федоров,Юрий Платонов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

ГЛАВА XII. ЛОЖНЫЙ ВЫПАД

1

Смысл этой фразы дошел до Колесникова не сразу. С недоверием приглядываясь к коротышке в черном мундире, он не сдвинулся с места.

– Вас, вижу, заинтересовала эта тетрадь? – сказал Бельчке. – Я, пожалуй, передам ее в ваше распоряжение, но попозже. За все в этом мире полагается платить, мой друг, – прибавил он наставительно. – Итак, услуга за услугу! Вы должны связаться с командованием ваших войск, чтобы передать ему условия моей капитуляции. Я, естественно, хочу оговорить некоторые пункты, поскольку капитулирую добровольно.

– Связаться? Но как? – Первые слова, произнесенные Колесниковым.

Бельчке успокоительно помахал рукой.

– Пусть это вас не тревожит. В моем доме есть довольно мощная рация… Но сядьте, прошу вас! Мне неловко: я сижу, а вы стоите. Наш разговор все же займет минут десять-пятнадцать… Мне нужно, чтобы вы постарались меня понять!

Колесников присел на краешек стула – по-прежнему был весь напряжен. Теперь врагов разделяли письменный стол и часть комнаты – Бельчке, откинувшись на спинку стула, непринужденно поигрывал пистолетом.

Пистолет этот – вороненый бельгийский браунинг, номер один, так называемый дамский, – все время притягивал внимание Колесникова. А собеседник его, как будто поддразнивая, поворачивал пистолет и так, и этак, ставил стоймя, укладывал плашмя.

– Вы заинтересованы. Очень хорошо. Почему я решил капитулировать? Отвечаю. Первая причина – формальная. Сказал бы даже, формально-юридическая. Фюрер умер. Я присягал фюреру, а не гросс-адмиралу Деницу. Следовательно… Но главное не это. – Бельчке оглянулся на дверь, после чего понизил голос до шепота: – Говоря доверительно, я ни в коей мере не политик. И никогда им не был. Вы могли в этом убедиться, если внимательно прочли записи в тетради. А! С удивлением взглянули на мою форму офицера СС! Но это лишь оболочка, смею вас заверить. Она не определяет моей сущности. В действительности же мои служебные интересы сосредоточены на науке, а не на политике. Я типичный ученый-одиночка, так сказать, кабинетный ум. Однако и это еще не самое главное во мне…

Он говорил с самыми убедительными и вкрадчивыми интонациями, помахивая в воздухе левой рукой (правая по-прежнему лежала на пистолете), а Колесников, уже не глядя на пистолет, неотрывно-жадно всматривался в лицо Бельчке.

Так вот он каков, этот тонкоголосый штандартенфюрер, столько дней истязавший его своим лютеолом!

Лоб очень высокий, в сетке частых мелких морщин. Уши большие, оттопыренные. Голова какая-то раздувшаяся, словно пузырь, непомерно крупная. Иссиня-черные, видимо, крашеные волосы зачесаны с виска наверх и туго приглажены, прикрывая лысину. Во всяком случае, ничего зловещего или отталкивающего в наружности! С виду всего лишь коротенький толстяк, лет сорока пяти или пятидесяти, беззаботный кутила, добрый малый, любитель марочных вин, а также надменных блондинок спортивного типа (обязательно выше себя ростом).

Легче представить его не в кабинете или в лаборатории, а, скажем, в ресторане, за столом, накрытым ослепительно белой, туго накрахмаленной скатертью. Веселая компания доверяет именно ему переговоры с обер-кельнером. Он внимательно и не спеша читает меню. Затем, оттопырив губы, произносит капризно: «трю-юфли». Кстати, о губах. Они ярко-красные и как-то неприятно выделяются на одутловатом лице.

Встреться Колесникову этот Бельчке в обычном штатском костюме, при галстуке бабочкой и с цветком (резеды!) в петлице, он ни за что бы не подумал, что это эсэсовец в высоких чинах. Просто бюргер, делец, и даже не очень преуспевающий, но неизменно жизнерадостный. Скажем, владелец магазина готового платья или аптеки, пожалуй, скорее аптеки. Да, заурядный провинциальный фармацевт!

На носу Бельчке громоздятся большие очки с отбрасывающими блики стеклами. Это придает лицу непонятное и неприятное выражение, какое-то беспрестанно меняющееся, ускользающее. Губы улыбаются, а глаза за стеклами очков остаются настороженно-серьезными и встревоженными.

2

Будто угадав его мысли, Бельчке сказал, улыбнувшись еще шире:

– О, нет, я не злой, далеко не злой! Жизнелюб и весельчак – вот кто я! Значит, не могу быть злым, не так ли? Да, я жизнелюб, господин моряк. И это третья, самая важная причина, по которой я капитулирую. Признаюсь откровенно, люблю пожить и умею пожить. Наш Лютер сказал: «Кто не любит вина, женщин и песен, тот всю жизнь свою дурак!» И можете мне поверить, я не был дураком. Но чтобы жить по Лютеру, согласитесь, нужны деньги, и немалые! Мои научные занятия (вы не одобряете их, знаю!) давали большие деньги. И мне было все равно, кто платит. Судьба моя сложилась так, что я родился в Германии, – мне платил Гитлер. Родись я в Америке, платил бы Трумэн, только и всего.

Бельчке переменил положение ног – тут Колесников заметил, что у собеседника его все время подрагивает колено. О! Стало быть, он очень волнуется!

Нагнувшись, Бельчке пытливо заглянул Колесникову в глаза.

– Вы думаете, я предложу вашему командованию купить мой лютеол? Нет. Хотя американцы, бесспорно, с охотой бы его купили и заплатили бы хорошие деньги. Почему же я не обращаюсь к американцам? Почему вместо этого пригласил к себе вас в качестве посредника между мною и командованием русских войск? Русские, но не американцы. Я сделал свой выбор. Скажу вам откровенно, вынужден сделать его. И для того чтобы вы смогли меня понять и поверить мне, нужно только взглянуть на карту Австрии.

Почудилось Колесникову или на самом деле после слова «карту» Бельчке начал говорить громче, чем раньше?

– Многое в моем поведении, которое, я же вижу, еще кажется вам подозрительным, сразу прояснится, едва лишь вы взглянете на карту. Увидите на ней населенный пункт Терезиендорф вблизи Штернбурга, немного в стороне от магистрального шоссе. Мы с вами – в Терезиендорфе! Каждый день Банг пунктуально наносит на карту обстановку. В двадцать часов седьмого мая американские войска отстояли от Терезиендорфа на двести с чем-то километров. А ваши войска отстоят от нас на расстоянии всего ста километров, даже по-моему, чуть ближе. Как видите, арифметика предельно проста. Двести и сто! Вдобавок ваши двигаются намного быстрее. Они опередят американцев, будут в Терезиендорфе намного раньше. Поэтому, господин русский моряк, я и прошу вас принять мою капитуляцию!

Он снова с какой-то шутовской аффектацией воздел к потолку свои коротенькие волосатые ручки.

– Но вы по-прежнему не верите? Ваши последние сомнения рассеются, едва лишь бросите беглый взгляд на карту… Банг! Грюнер! Кто там!

В комнату шагнул Банг. Видно, и впрямь все время не отходил от двери.

– Принесите-ка сюда карту, Банг! Я желаю, чтобы господин русский моряк собственными глазами увидел, на каком расстоянии от Терезиендорфа находятся русские и американцы.

И – в который уже раз – что-то непонятное в поведении немца почудилось Колесникову. Будто на мгновение открыли и закрыли окно в ярко освещенную комнату, – от оконных стекол упали отсветы на лица Банга и Бельчке. Определенно, они перемигнулись, причем с какой-то торжествующей многозначительностью.

Захлопнулась дверь за Бангом. Бельчке стремительно повернулся к Колесникову.

– А пока я хочу обсудить с вами условия капитуляции.

– Я слушаю.

– Итак, – продолжал Бельчке, беспокойно вертясь на стуле и все чаще посматривая на часы, – вы радируете своему командованию о том, что я прекращаю борьбу. Более того, готов отказаться от лютеола. Не продаю, но консервирую. Запираю в сейф. Видимо, время его еще не пришло. Но оно придет, уверяю вас! Какова цена моей капитуляции? Двести тысяч! – Он поспешно добавил: – В долларах! Поверьте, я не запрашиваю с вас. Именно столько дали бы мне американцы. Так что не будем торговаться. Быть может, вас интересует, как я использую эти двести тысяч долларов? Я растранжирю их. Я буду тратить их по Лютеру. Покойный отец посоветовал бы мне разводить цветочки. Но я не последовал бы этому совету. Цветочки, всю жизнь цветочки! Нет, это не для меня… Теперь второе условие. Оно связано с будущим моим местопребыванием. Не Сибирь! Только не Сибирь. Эта страна, конечно, отпадает. Что делать с двумястами тысяч долларов в Сибири? Я предпочитаю Буэнос-Айрес. Дорога, разумеется, за ваш счет.

Прищурясь, Бельчке поставил пистолет на рукоять, некоторое время подержал в таком положении, потом положил плашмя.

– И последнее условие, второстепенное, – небрежно сказал он. – Я, видите ли, не очень уверен в этом Банге. Он исполнителен и глуп – опасное сочетание. Бог знает что втемяшится ему в башку. Он может арестовать меня или даже расстрелять. Поэтому нужны некоторые предосторожности против Банга. Пусть этой же ночью ваши высадятся с самолетов в Терезиендорфе. Запомнили название? Так и передайте в своей радиограмме: известный химик – можете назвать мою фамилию, – начальник сверхсекретного объекта в Терезиендорфе, капитулировал и просит помощи… А! Вот и Банг с картой! – оживленно воскликнул он.

3

Карта с лихорадочной быстротой расстелена на столе.

– Терезиендорф, Терезиендорф! Бельчке ткнул карандашом в кружок, обведенный тройной красной линией, вдобавок жирно подчеркнутый. – Наглядно, не правда ли? Вот вы, а вот американцы! Ваши аванпосты – в Санкт-Пельтене. По прямой до нас около ста километров, даже – менее ста, не так ли, Банг? От магистрального шоссе: Санкт-Пельтен – Амштеттен в сторону километров двадцать, я полагаю.

– Двадцать четыре, – угрюмо поправил Банг.

Колесников нагнулся над картой.

– Убедились, убедились? – Бельчке суетливо топтался подле него, чуть ли не подтанцовывая от нетерпения. – Ориентир прост… Это шоссе: Санкт-Пельтен – Амштеттен! Самолетам идти, держась все время за магистральное шоссе. Строго вдоль шоссе. Долетев до Штернбурга, свернуть вправо, вот здесь, миновав мост и эти пакгаузы. Важно, понимаете ли, не перепутать населенные пункты.

Он не утерпел, поправил карандашом из-за спины Колесникова прерывистую линию, опоясывавшую Терезиендорф. Разведчик продолжал молча изучать карту, запоминая названия.

Интересно, как ведут себя Банг и Бельчке за его спиной? Кивают, улыбаются с торжеством, подмигивают друг другу? Что-то мухлюют они, чего-то определенно недоговаривают – и самого важного! Но чего?

Писклявый голос не дал додумать до конца. Банг что-то сказал, Бельчке ответил ему.

– Верно. Не очень вежливо с вашей стороны, но верно. Я не закончил свои испытания, и я капитулирую перед русскими…

Он рухнул на стул, оперся локтями о колени, закрыв лицо руками, и застыл так – в позе отчаяния.

Колесников недоверчиво покосился на него.

Малость переигрывает, разве не так? Пережимает. Чересчур старается. Сами игрывали когда-то в клубном драмкружке, понимаем, что к чему! Наверное, раздвинув чуточку пальцы, Бельчке с беспокойством наблюдает сейчас за ним, Колесниковым: поверил ли?

«Ну, думай же, черт! – мысленно прикрикнул на себя Колесников. – В твоем распоряжении секунды. Думай побыстрей!

Вспомни все с самого начала. Вспомни лица Банга и Бельчке, склонившиеся над принесенной картой, блики и тени перебегали по ним! Зловещая, непонятная мимика!

Ну, а жесты? Вспомни жесты Банга и Бельчке!

Зачем, спрашивается, Бельчке высунулся из-за его, Колесникова, спины и что-то торопливо подправил карандашом на карте? Что он там подправил?

Дорисовал кружочек, которым обведен на карте Терезиендорф. Почему?»

И вдруг Колесников понял! Терезиендорф! Название на карте! Подвох в этом названии!

Бельчке, педант и аккуратист, машинально дорисовал прерывистую линию. А прерывистой она была потому, что все на карте пришлось исправлять второпях. Название Терезиендорфа было обведено кружочком всего несколько минут назад – специально для него, Колесникова!

Это был ложный выпад, применяющийся в фехтовании. Бельчке отводил глаза. Он дал неверный адрес.

Зачем?

Эсэсовцы, помогая Колесникову одеваться, толковали что-то о том, что путь на Амштеттен забит. По центральному шоссе двигаются отходящие колонны войск и тыловые службы. Но при этом соблюдается строгая очередность. Вероятно, колонне машин Бельчке назначено выйти проселками на магистральное шоссе не раньше утра. Бельчке боится бомбежки. Отводя удар от себя, точнее – перенацеливая его, он, кроме того, выигрывает несколько часов на сборы. В его положении это имеет значение.

Как возникла у него эта мысль? Экспромтом? Едва лишь увидел Колесникова в своем кабинете? Возможно. Хотя в тетради, в последней записи, есть, кажется, несколько слов с том, что подопытный девятьсот тринадцатый – разведчик и это очень важно.

Так или иначе, хитрость разгадана. Не получился эффектный ложный выпад! Бельчке не удастся дезинформировать наше командование, направить его по ложному следу!

Но если мы не в Терезиендорфе, то где же мы?

Стиснув зубы, Колесников напряг память. Карта! Вспомни, как выглядела карта!

Это отняло у него столько сил, стоило ему такого нервного напряжения, что он едва не застонал. И все же карта во всех подробностях возникла перед его умственным взором.

В левом углу карты (а не в правом, где находился Терезиендорф) что-то белело. Как будто бы там остались следы подчистки. Да, точно! В этом месте с поспешностью стирали резинкой, даже, по-видимому, счищали лезвием бритвы красный кружок, которым был обведен какой-то населенный пункт.

«Ну же, название этого населенного пункта! Ахтунг?.. Афер?..

Ашен! Так и есть! Я – в Ашене! Мне указали пункт, который находится в диаметрально противоположной стороне, не влево, а вправо от шоссе (если двигаться от Санкт-Пельтена), и гораздо дальше от Штернбурга, чем этот Ашен!

И вот вся вражеская стратегия как на ладони!»

Бельчке провел руками по лицу. На пухлых губах его опять та же приветливая, доброжелательная улыбка.

– Вы убедились?

– Да, я убедился, – сказал Колесников.

– Не будем же медлить! Вы, конечно, имеете свой шифр или радиопароль?

– Имею.

– В какое время выходят на связь ваши штабные радисты?

– Днем через каждые четыре часа. Ночью каждый час.

– И долго ждут связи с вами?

– В течение пятнадцати минут.

– Сейчас без семи минут три.

– Да, пора.

– В таком случае… Банг! Проводите нашего гостя к рации!

ГЛАВА XIII. СТУЧУСЬ В ПЛОТНО ЗАКРЫТУЮ ДВЕРЬ!

1

Колесников ожидал, что его поведут к трапу и куда-то вниз. Но Банг толкнул одну из белых панелей в стене, она мягко подалась и ушла внутрь. Ого! Сколько здесь потайных дверей!

– Прошу! – сказал Банг и пропустил Колесникова первым.

Перед ним был коридор, довольно длинный. Вереница плафонов протянулась под потолком. Лампочки почему-то горели вполнакала.

Быстро пройдя по коридору, Банг и Колесников очутились в тесной комнате, где помещалась радиорубка. Радист, белобрысый юнец с воспаленными, красными веками, видимо, хронически недосыпавший, вскочил с табуретки. Он с удивлением взглянул на Колесникова.

А тот внимательно рассматривал рацию.

Почти такой же переносной приемо-передающей аппаратурой пользовались разведчики, только здесь ящик был побольше. Как обычно, стояли под столом сухие элементы: три батареи накала и одна для питания – анодная.

Колесников потянулся к ключу. Банг придержал его за руку.

– На ключе наш радист! – строго сказал он. – Вы будете диктовать текст. Запомнили то, что вам сказал-штандартенфюрер? Или, может, записать на бумаге?

– Не надо. Я запомнил.

Радист снова надел наушники и занял свое место у рации.

– Какой ваш шифр? – бросил он, не оборачиваясь.

– ЮКШС, – торопливо подсказал, становясь за его спиной, Колесников.

– На какой волне?

– На волне 2750.

Радист застучал ключом. Работал он, несмотря на свой сонный вид, отлично – четко и быстро.

Наши радисты, несомненно, сразу же распознают, что «почерк» не Колесникова. Дополнительная трудность, черт ее подери!

В штабе флотилии было подразделение радистов, которое занималось только тем, что следило в эфире за разведчиками, находившимися на задании. Даже если предполагалось, что разведчик погиб, с ним в течение определенного времени продолжали выходить на связь. Ведь на войне надо принимать в расчет также и возможные случайности. Разведчик сам, в силу неблагоприятно сложившихся обстоятельств, мог вывести из строя свою рацию. Потом обстоятельства изменились, он сумел собрать новую, раздобыв к ней детали, и снова вышел в эфир. Либо его ранили, он лишен возможности работать на ключе, и ему пришлось обучить товарища. Так что незнакомый почерк – полбеды! Беспокоит другое. Наверное, его, Колесникова, посчитали погибшим при высадке десанта в Тат. С того дня прошло уже более полутора месяцев. Много… Код за это время могли изменить.

Все равно рискнем, попробуем!

– Сигнал перехода на прием? – буркнул радист.

– КФС.

Радист несколько раз отстучал ключом три эти буквы.

– Какие позывные ожидать?

– ФЛК.

Стук ключом прекратился. Радист слушает. Ждет…

Напряжение в радиорубке нарастает. Банг нервно перекатывает во рту из угла в угол сигарету, не замечая, что она потухла. Вошел на цыпочках Бельчке, спросил взглядом: «Ну, как?» Банг досадливо дернул плечами.

А Колесников поспешил отвернуться, чтобы по выражению его лица Бельчке не догадался о том, что он чувствовал.

Он чувствовал радость – огромнейшую!

Через несколько минут свяжется наконец со своими! Пусть через посредство этого вихрастого белобрысого фрица. Радист, за спиной которого он стоит, всего лишь одна из деталей рации, а в данном случае рычаг, прикрепленный к ключу.

«Ну, где же этот отзыв – ФЛК? Как только белобрысый примет ФЛК, я начну диктовать ему цифирь. Бельчке и Банг, конечно, знают, что код состоит из четырехзначных цифр. Каждое такое сочетание может обозначать слово или целую фразу. Буду на всякий случай перебивать сообщения какой-нибудь чепухой. Чтобы помешать этому, нужно знать код кода, то есть в каких именно местах чепуха прерывается и в каких возобновляется. Хотя эта перестраховка вряд ли понадобится. Фрицы и так ни черта не поймут. Кое-что начнут понимать тогда лишь, когда на головы им посыплются бомбы или станут прыгать наши парашютисты. Ведь господин профессор заказывал как раз парашютистов – только в населенный пункт Терезиендорф, а не в Ашен!»

Радист возобновил вызов.

«ЮКШС! ЮКШС!» – монотонно стучит он, пробиваясь шифром-паролем Колесникова через эфир к радистам Дунайской флотилии.

Потом несколько раз вопросительно «КФС» – и молчание. Пять минут длится вызов, три минуты – молчание. Похоже, будто стучат в дверь. Постучат немного и стоят, прислушиваясь. Нет, за плотно закрытой дверью не отзывается никто.

Банг посмотрел на часы.

– Пятнадцать минут прошли. Русские не отвечают. Почему вы дали неправильный шифр?

Насупясь, он положил руку на кобуру своего пистолета.

– Я дал правильный шифр, – спокойно ответил Колесников. – ЮКШС – это и есть мой шифр. Но, вероятно, он устарел. Я был в отсутствии слишком долго.

– Ваши предложения? (Это Бельчке, нервно.) Колесников задумался, потирая лоб. Что делать, если за давностью времени код изменен, а на старый шифр-пароль радисты не отвечают, опасаясь ловушки?

– Думайте! Ну! Думайте поскорее! (Это Банг.)

Колесников поморщился.

– Только не подгонять, не торопить! Вы же не даете мне сосредоточиться.

– Тише, Банг! Вы не даете ему сосредоточиться! (Это Бельчке.)

«Стало быть, с кодом осечка! Выйдя в эфир, мы наткнулись на преграду. Преодолима ли она? Как все же прорваться через эфир к своим хотя бы на пять минут?»

Напряжение и духота в радиорубке возрастают. На куполообразном лбу Бельчке выступили росинки пота – он вынужден расстегнуть воротник мундира. Банг с раздражением выплюнул на пол потухшую, изжеванную сигарету, вытащил из портсигара другую…

Он не успел закурить. Колесников радостно крикнул:

– Морской код! Ну, конечно, морской код! Есть он у вас?

– Банг! Есть у нас этот код?!

– Должен быть.

Радист и Банг заметались по комнате, ища свод кодовых сигналов, которые применяются обычно на кораблях.

2

«Пожалуй, это выход, – лихорадочно думал Колесников. – Для того чтобы рассеять сомнения наших радистов, я назову им не только свой старый шифр, но и кличку, под которой меня знают в разведотделе. Надеюсь, после этого они поверят. Должны поверить!

Но что произойдет в радиорубке, когда белобрысый дойдет до слова «Ашен»? Тут не мешкать! Наклониться и перехватить ключ из-под его рук! Надеюсь, я успею это сделать. Отстучу «Ашен», прежде чем Банг вытащит пистолет из кобуры. У Бельчке пистолета нет. Кобура расстегнута, но пуста…»

Подняв облако пыли, шлепнулись на стол два увесистых тома.

– Теперь вы станете мне помогать! – Колесников ткнул пальцем в Банга. – Ищите соответствующие кодовые обозначения в первом томе! Вы, – радисту, – во втором! Я записываю… Карандаш! Бумагу! – Он, не глядя, протянул руку к Бельчке. – А вы будете диктовать текст. Как там у вас? «Обнаружен сверхсекретный объект, его начальник…» Да поживее! До четырех часов осталось только двадцать две минуты!..

Четыре часа восемь минут. Напряжение в радиорубке достигло предела.

Та-та-та-та! Та! – Радист монотонно стучит и при этом, как дятел, кивает в такт вихрастой головой.

Держа листок, вырванный из блокнота Бельчке, Колесников диктует цифровые сочетания вызова. Они означают:

«Морским кодом передаю донесение. Я – ЮКШС. Моя кличка – Тезка. Я не погиб под Эстергомом. Передаю морским кодом…»

Сбоку Банг заглядывает в листок, проверяет – он по-прежнему недоверчиво настроен А Бельчке на пороге комнаты изнемогает от духоты и волнения – ему то и дело приходится отирать пот со лба. И вдруг дятел-радист так резко вскинул голову, что едва не задел Колесникова.

– Отвечают! Дали свой отзыв!

Бельчке заулыбался и расстегнул еще несколько пуговиц на мундире. Банг прохрипел какое-то одобрение.

Ф-фу! Наконец-то прорвался к своим!

Совладав с дыханием, Колесников продолжал диктовать:

– Обнаружен сверхсекретный военный объект. Начальник его готов сдаться нашим войскам, но на известных условиях. Передаю эти условия. Двести тысяч долларов единовременно за отказ от разработки важного военного изобретения. Гарантия свободного выезда за пределы…

А пока негромким голосом, размеренно и очень спокойно Колесников произносит одно цифровое сочетание за другим, он ведет еще и напряженный беззвучный разговор с Бельчке.

«Ты остался в дураках, Бельчке! – думает он. – Ты просчитался. Я сумел обвести тебя вокруг пальца, не поддался ни на какие уловки, на все эти твои искусные ложные выпады! Я отбил их! Теперь уже я не защищаюсь, я атакую. Прижал тебя к стене и через несколько минут нанесу смертельный завершающий удар!

В лазарете мне иначе рисовался этот бой. Я считал: будет схватка врукопашную. Но мы с тобой только хитрим друг с другом. И ты не совладал со мной, Бельчке!

Подвергаясь воздействию твоего лютеола на протяжении нескольких дней, я все же смог разгадать уловку с Терезиендорфом. И я (а не Банг и не этот белобрысый радист) вспомнил о морском коде. Значит, рассудок мой уцелел – наперекор тебе, Бельчке! Да, да! Уцелел, выстоял, как ни старался ты расшатать его там, в саду! И сегодня это – главное мое торжество!

А ведь были минуты – страшно вспомнить, – когда я начинал уже сомневаться в своем рассудке. Но это прошло. Это прошло и больше не вернется.

Ты был попросту чересчур самонадеян. Ты считал, что я только твой подопытный номер такой-то. А я с первых же шагов по саду стал твоим противником, и опасным, в чем ты незамедлительно убедишься.

Вы с Бангом торжествуете, я вижу. Напрасно! Он не торопясь выбирает сигарету в портсигаре, а ты все еще улыбаешься? Ну-ну! Единым махом я сотру сейчас эту улыбку с твоей вероломной жирной хари!

Внимание! Приблизился к самому ответственному месту донесения…»

Колесников продолжал диктовать – по-прежнему без пауз и очень спокойно: – …держась шоссе: Санкт-Пельтен – Амштеттен. Затем, пролетев населенный пункт Штерибург, самолетам круто отвернуть от шоссе влево…

Радист по инерции отстучал: «влево», оборвал стук и с недоумением оглянулся. Надо же отстучать не «влево», а «вправо»!

Но Колесников был наготове. Он с силой надавил на плечо радиста, точнее, сжал пальцами нерв на плече (прием дзю-до).

Белобрысый ойкнул, правая рука его повисла, как парализованная. От боли он скорчился на своей табуретке. А Колесников, перегнувшись через него, уже торопливо отстукивал на ключе: «Ашен! Ашен! Курс на Ашен!»

За спиной Колесникова кричали:

– Он повредил мне руку! Другое сочетание цифр! Не Терезиендорф! Гораздо короче! О! Это «Ашен»! Он передал своим «Ашен»!

Бельчке, с багровым, перекошенным лицом, оттаскивал Колесникова от аппарата. Сзади Банг, чертыхаясь, рвал из кобуры застрявший пистолет.

Колесников воспользовался этим секундным замешательством. Присев и быстро выпрямившись, он ударил Банга снизу затылком в лицо, стряхнул с себя Бельчке и выскочил из радиорубки в коридор.

Он одолел его в три или четыре прыжка. Плафоны под потолком слились в одну светящуюся полосу, будто молния расколола небо над головой.

Колесников очутился в кабинете.

Ага! Так он и думал! Профессор проявил рассеянность, как положено профессорам. Маленький браунинг по-прежнему на столике у окна. С жадностью Колесников схватил оружие, оглянулся.

В дверях показался Бельчке. Из-за спины шефа выглянул Банг. Разведчик выстрелил в них несколько раз, почти не делясь.

Банг успел отклониться. Цепляясь за дверь, Бельчке начал медленно оседать на пол. Выражение лица его при этом было удивленным.

С письменного стола посыпались на пол разноцветные остро отточенные карандаши. Следом за карандашами свалился и Гитлер, обалдело застывший на снимке со своей косой прядью и начальственно выпученными глазами.

Но где же здесь выход?

Потайная дверь, которая вела через библиотеку к трапу, вероятно, захлопнулась сама собой. А отсюда, изнутри, она выглядит, как панель в стене. Все панели в этом кабинете выглядят одинаково – высокие, белые.

Свист пуль!

Колесников инстинктивно присел, обернулся, дал два ответных выстрела. Потом с ожесточением рванул на себя панель, ту, что была поближе, за ней другую, третью. Что за бред! Куда запропастилась эта чертова потайная дверь?

Всюду натыкаешься лишь на узкие, высокие настенные шкафы. В них стоят какие-то баллоны, окрашенные в желтый цвет.

Свист пуль!

Прячась за лежащим на пороге шефом, Банг возобновил стрельбу.

Колесников ощутил, как горячий ветер опахнул его макушку. Он не услышал выстрелов. В лицо ему ударил запах резеды! По одному из желтых баллонов поползла, все удлиняясь, трещина! В баллон попала пуля!

Рядом пронзительно завизжали. Промелькнул, нелепо размахивая руками, радист, ударился с разгона в стену напротив, распахнул потайную дверь, исчез. Ругаясь и отчаянно кашляя, Банг проволок через кабинет под мышки Бельчке. Все словно бы забыли про Колесникова. Кто-то споткнулся на трапе. Крик! Оглушительный лязг железных ступенек!

Резедой пахнет все сильнее!

В доме потух свет.

Ощупью Колесников добрался до потайной двери, открыл ее, миновал библиотеку и спустился по трапу.

Ядовитый газ опередил его, В доме хлопали двери. Вокруг раздавались вопли, ругань, истерический хохот. В панике люди натыкались друг на друга. Кто-то упал. Колесников успел перешагнуть через него, но бегущие сзади прошли по человеку, топча его сапогами.

Словно бы гигантский смерч поднял дом над землей, завертел его вокруг оси и поволок куда-то в прорву.

3

С толпой эсэсовцев Колесникова вышвырнуло из дома во двор. Небо на востоке светлело. Звезды почти уже не были видны.

С надсадным воем разворачивались во дворе машины. «Опелькапитан» застрял боком в воротах. Эсэсовцы сгрудились вокруг него, пытаясь убрать с дороги. Наконец грузовик, ударив с ходу «опель», протолкнул его в ворота.

Колесников отделился от толпы и начал подниматься по склону. Уйти от лютеола! Как всякий отравляющий газ, лютеол стелется понизу.

Дошло ли до начальства донесение?.

В штаб, надо думать, вызван Батя. Вопрос перед ним поставлен ребром: ручаешься ли за достоверность донесения, переданного твоим разведчиком из вражеского тыла?

Что он ответит на это?

Помолчав – Батя человек неторопливый, на редкость обстоятельный, – ответит, наверное, так:

– По сути донесения ничего сказать не могу. Но за своего разведчика ручаюсь головой. Колесников воюет рядом со мной три года. И он надежен. Можете быть уверены: ни при каких обстоятельствах не подведет!

Колесников брел по гребню холма, то и дело спотыкаясь о кочки и кустики. Глаза его были закрыты – так он устал. Багровое, одутловатое лицо Бельчке все время прыгало перед глазами. Какое странное выражение было на этом лице!

Но обо всем этом Колесников думал, уже засыпая. Он споткнулся еще раз, потом, не в силах бороться с усталостью, медленно опустился на траву.

Откуда-то сильно тянуло сыростью – поблизости, наверное, было озеро или протекала река.

Если бы за Колесниковым послали погоню, она настигла бы его тут, в трехстах шагах от дома. Но погони не было…

По-видимому, его посчитали погибшим…