Текст книги "Кадиш по Розочке (СИ)"

Автор книги: Леонид Бляхер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

На противоположном сидении примостились целых три широкие тетки с огромными баулами, которые они безуспешно пытались запихнуть под полку. Как-то в их отсек влезли еще два человека какой-то уж совсем неопределенной внешности. Одежда этих господ, хоть и с претензией на 'приличную', пребывала в полном беспорядке. А жилет, манишка, галстук, хоть и были явно не дешевыми, не сочетались друг с другом. По крайней мере, с точки зрения тех правил, которые некогда внушались Додику. Брюки были измяты и грязны. Давид вспомнил, что еще совсем недавно сам выглядел не лучше, и усмехнулся. На противоположной от Давида 'третьей полке' тоже разместился солдатик. Впрочем, сразу заснул. Видимо, так же были набиты и остальные отсеки вагона.

Поезд тронулся, медленно набирая скорость. В окнах замелькали какие-то силуэты. С высоты смотреть в окно было неудобно. Додик попытался прислушаться к разговорам внизу. Интересно, что война и революция в разговорах не встречались. Говорили о хозяйстве, о ценах. Тихо обсуждали какие-то 'дела'. Ругали власть. Но чувствовалось, что это не особенно интересует говорящих. Скорее, это был вариант светского разговора о погоде.

Стало скучно. Давид положил голову на мешок и уставился в уголок окна. Что ж, пока все складывается хорошо. Он около недели в пути, а уже приближается к Мелитополю. Конечно, если бы не неприятность под Курском, он был бы в Харькове на три дня раньше. Только ведь могло быть и иначе. Он мог бы лежать сейчас на железнодорожной насыпи с пулей в голове или бродить ограбленным по курским деревням.

Давид стал думать о Розочке. О том, как они вернутся в Москву, заберут свои деньги у отца и.... Почему-то представлялась их питерская квартира. Нет. Этого уже не будет. Но они будут вместе. Будут сидеть рядышком на удобном диванчике вечерами, во сне он будет чувствовать горячее тело любимой рядом с собой. Все это обязательно будет. Под эти приятные мысли он задремал.

Проснулся он от того, что поезд резко замедлил ход и стал останавливаться. Он свесился с 'третьей полки', пытаясь разглядеть причины остановки. Похоже, что повторялась курская история. Вдоль поезда бежали какие-то вооруженные люди, раздавались крики, выстрелы. Женщины в вагоне испуганно переговаривались, а важная дама, сидящая внизу, напротив Давида, отпрянула от окна.

Мужчины странного вида, замеченные им еще при посадке, двинулись к тамбуру. Двинулись еще человек шесть пассажиров. Давид спрыгнул вниз и тоже, не торопясь, пошел по вагону. На полке не отсидишься. Правая рука у многих была в кармане, а несколько человек крестьянского вида, не особенно прячась, несли в руках обрезы. Вышли в тамбур, открыли дверь. Тут же появилась кудрявая голова в папахе:

– А ну, давайте... – начал свою речь нежданный гость. Но закончить не успел. Мужчина в несвежей манишке и помятом пиджаке, всадил в него пулю.

Этого будто ждали. Из всех вагонов раздались выстрелы. Стреляли и с другой стороны. Но, похоже, бандиты не ожидали отпора, а пассажиры научились не быть пассивными жертвами. Стрелки расползлись по вагону, выцеливая бандитов снаружи. Те залегли и потихоньку стали отползать, продолжая стрелять по защитникам поезда.

Давид усмотрел какую-то фигурку у насыпи, пытающуюся попасть из ружья в их вагон. Как его учили еще в Москве, поймал противника на 'столбик' прицела, выжал свободный ход курка и выстрелил. Фигурка пропала. Попал. Выстрелил в соседнюю с ней фигурку. С досадой понял, что промазал.

Он ждал повторения рвотного спазма. Но ничего не случилось. Странно, тогда, на курской дороге, он долго не мог прийти в себя. А здесь – никакой реакции. Наверное, потому, что не вижу их глаз. Хотя, может быть, просто начинаю привыкать ко всему этому кошмару. Что-то изменилось в нем самом, а, может быть, в мире.

Бандиты побежали. Телеги, на которые, видимо, предполагалось грузить награбленное, понесли самих бандитов в им известном направлении. Из вагонов стали выскакивать. Люди побежали к голове состава. Завал на путях, который, собственно, остановил поезд, довольно быстро разобрали. Расселись по вагонам. Настроение в поезде изменилось. Попутчики уже не жались кучками. Напротив, люди общались, обменивались репликами, хлопали друг друга по плечам.

Давид оказался рядом с двумя господами потрепанного вида. Товарки угощали их всякими деревенскими разносолами, величали спасителями. Юноше эти похвалы были приятны, но казались какими-то чрезмерными. Его новые приятели и того больше. С удовольствием взяв еду, прикрикнули на теток. Хотя Давида охотно пустили к столу, отодвинув солдата со споротыми погонами.

– Ну, что студент, – проговорил один из них, сверкнув золотым зубом, – Присаживайся.

– Спасибо, – проговорил Давид. Есть хотелось не очень, но общением пренебрегать не стоило. Он потянулся за своим мешком, достал из него круг колбасы и фляжку с водкой. Положил все это на стол.

– Вот это фарт! – весело проговорил другой – И правильно, за то, что так гладко масть выпала, выпить не грех. Точно, студент?

Разлили, выпили. Глаза приятелей потеплели.

– А что в Мелитополе позабыл, студент?

– Так, мне не в Мелитополь. Мне в Симферополь надо, – проговорил юноша. Незнакомцы почему-то переглянулись.

– А, на море решил податься. К теплу. Это тема.

– Да нет. Семья у меня в Крыму. Жена, теща.

– Так, тогда, студент, тебе в другую сторону ехать надо. От тещи, – засмеялся над чем-то попутчик.

– Мне нужно в Крым, – упрямо и немного по-детски ответил Давид.

– В Крыму хорошо. Пляжи, дамочки, господа с хрустами... – мечтательно протянул попутчик. Послушай, студент, мы едем в Крым. Можем взять тебя с собой. Ты, конечно, не деловой. Но лишний ствол нам пригодится. Поедешь? С нами легче будет. Одному сейчас ездить не хорошо. Не то время.

Давид задумался. Конечно, эти господа, по всей вероятности, такие же бандиты, как и те, в кого он только что стрелял. Он уже имел дело с самыми разными людьми, которые убивали или собирались убивать. Чем эти господа хуже? Тем, что не пытаются красивыми словами оформить свое желание или необходимость убивать? Может, оно и честнее. А главное, с ними будет проще добраться до Розочки.

Говорили долго. Про жизнь, про непонятный Давиду 'фарт', который все они в Крыму 'поймают'. Внимательно и с сочувствием слушали про мытарства Давида в дороге. Расстались почти друзьями, решив дальше ехать вместе. Поезд к тому времени уже подходил к небольшому Мелитопольскому вокзалу, расположенному среди невысоких домиков.

Глава 7. В Крыму.

Вот уже второй день Давид и два его новых попутчика ехали в сторону Гнилого моря, Сиваша, отделяющего Крым от материковой Украины. Вокруг становилось все более тоскливо. Солончаки, покрытые ржавой травой. Ни деревца, ни куста. И не сказать, что холодно, но как-то промозгло, ветрено, неуютно. Хотя, и то хорошо, что из Мелитополя выбрались живые, хотя и не целые. Один из попутчиков Давида явно отходил.

В Мелитополе, как и ожидалось, поезда до Крыма не ходили. Точнее, ходили, но военные. Из Питера на помощь Севастополю, чьи морячки устанавливали советскую власть на полуострове, шли отряды моряков и солдатов. И это совершенно не радовало Давида. Среди мелитопольских обывателей ползли слухи об убитых офицерах в Севастополе. О конфликте между командованием флота и советом. О стычках по всему полуострову. О восставших матросах, убивавших не только офицеров, но всех, кто им не приглянулся.

Новые попутчики Давида, которые представились Васяткой и Штырем, проявили недюжинную расторопность. Пока Давид закупал у лотошников, толкающихся на привокзальной площади, продукты, его новые приятели где-то раздобыли (времена изменились: Давиду даже не пришло в голову спросить – где) телегу с пегой, печальной лошадью.

– Ты, студент, – небрежным тоном проговорил Штырь – Ты схавайся за городом, вон у той балки. А мы с Васяткой еще пошустрим. Понял?

– Понял, – кивнул Давид.

– Ну, если понял, то не стой здесь. Грузи, что накупил, на телегу, наше прихвати и сваливай.

Давид молча взял лошадь за поводья и вывел на улицу, состоящую из невысоких домишек с палисадниками. Деревня и только. Да и ладно. Ну, что? Почти добрались до Крыма. Теперь до Ялты. Как там-то? Целы ли? Благополучны ли? При каждом вопросе перед глазами вставали картины одна страшнее другой. Юноша старательно тряс головой, отгоняя мрачные предположения. Мысли о том, что он уже не один раз мог лежать где-то под Курском или Белгородом, да и на пути в Мелитополь, не было. Было страшно за них. А он? Что он? Как-нибудь выкрутится. Лишь бы с Розочкой все было хорошо. Лошадь, уныло шлепая копытами, шла за своим поводырем. Видимо, ее мысли тоже были не особенно веселыми.

За очередным поворотом город вдруг кончился. Давид свернул с дороги, отъехав шагов тридцать, привязал лошадку к невысокому и кривому деревцу, и уселся поджидать своих компаньонов, стараясь не думать о том, какие именно дела заставили их задержаться. Достал папироску, закурил. Минуты тянулись. По дороге время от времени проезжали телеги, проходили какие-то люди.

Внезапно со стороны центра городка послышались выстрелы. Давид быстр обернулся. По улице на звук стрельбы бежали люди, много людей. Какая-то сила подтолкнула его присоединиться к ним. Повернули на главную улицу. Возле большого, трехэтажного дома собралась разношерстная толпа: солдаты, обыватели, неизменные люди в кожанках. В центре толпы Давид увидел своих знакомцев. Облик их был совсем не праздничный. У Васи заплыл глаз, у Штыря из носа сочилась кровь. Руки у обоих были скручены за спиной. Видимо, досталось им не слабо. Рядом с ними стояли несколько вооруженных солдат и очередной обладатель кожаной куртки. 'Кожаный' вещал:

– Граждане! Прошу соблюдать революционную дисциплину! Эти грабители будут преданы революционному суду и... в расход! Но анархии и самосуда я не допущу! Расходитесь!

Толпа, пошумев еще немного, стала рассасываться. Давидовых знакомцев повели к деревянному строению, на углу центральной, Невской, улицы и небольшого переулка, названия которого Давид узнать не удосужился. Через минут десять в переулке кроме грустного часового в пыльной шинели не осталось никого.

Давид закурил очередную папиросу и подошел к часовому. Тот скользнул по нему взглядом, не обещающим ничего хорошего.

– Проходи! Здесь стоять не положено!

– Да, я и прохожу. Вот подумал: скучно, небось, стоять?

– Не твоего ума дело! Где поставили, там и стою. Проваливай!

– Да, иду я. Не кипятись. Хочешь, папироской угощу?

Часовой опасливо оглянулся. Никого рядом не было. Было видно, что курить ему хочется очень. Но случайному прохожему он доверять не собирался. Давид на показ, со смаком затянулся. Выпустил колечки дыма. Часовой сглотнул и шагнул к Давиду.

– А, давай!

Папироса мгновенно нашлась. Нашлись и спички. Солдатик затянулся и уже гораздо более благожелательно посмотрел на студента.

– А ты кто таков? По какой надобности?

– Студент я – небрежно отвечал Давид – Из Питера еду в Крым по поручению Питерских товарищей. Там сейчас сложно, – задумчиво и многозначительно добавил он.

– Ишь, ты! Так ты из наших? Из большевиков?

– А то. Поезд на станции стоит. Вот и гуляю пока по городу.

– Это, да! – согласился часовой – Поезда сейчас идут не быстро. Но ваш-то, думаю, скоро отправят.

– Слушай, а что за шум здесь был минут двадцать назад?

– А, так это... Воров поймали. Хотели на военный склад забраться, а там охрана. Взяли их, голубчиков. Теперь до утра в подвале посидят. А там и в расход пустим.

– Это верно. С ворами так и надо – согласился Давид – А сам-то здешний?

– Не, я из под Самары. Вот контру добьем – и домой. Надоело уже все это. Дома родители старые, сестры, девка моя сохнет.

– Ничего – посочувствовал Давид – уже скоро, наверное. Ладно, пойду я еще погуляю. Рынок-то здесь есть?

– А то? По Невской иди. Там и увидишь.

Давид загасил папироску и 'прогулочным' шагом пошел к главной улице. Но, как только часовой пропал из виду, припустился почти бегом. Телега была на месте. Даже лошадь не сперли. Грустное животное печально пережевывало остатки прошлогодней травы, не помышляя о побеге. Уже счастье. Он опять взялся за повод и повел свою последнюю спутницу в балку неподалеку. Там, дав лошади немного овса (получилось тоже не с первого раза – не любят его животные), сел подумать о своих дальнейших действиях.

В принципе, лошадь с телегой есть. Есть и какой-никакой провиант. Добраться можно. До Сиваша день. Там где-нибудь переночевать, а днем, считай, уже в Джанкое. От Джанкоя дорога есть (точно есть) до Ялты. Ну, положим еще день-два. А там.... Перед глазами закружились воспоминания. Первая встреча у крыльца бабушкиного дома, свадьба, их долгие вечера в Питере, ожидание отъезда. Вся короткая совместная жизнь с Розочкой пробежала перед ним. Короткая? Да. Только другой жизни он не хочет.

А этим... как их... Штырю и Васятке он ничем не обязан. Почем, в самом деле, он должен лезть в петлю ради случайных попутчиков? По сути, таких же бандитов, как и те, которые напали на поезд. Сознание твердило, что нужно дождаться сумерек и уезжать из Мелитополя. Но... чувства говорили про другое.

Это были уже не чужие люди. А завтра их отведут в ближайшую балку и расстреляют. Бух, и нет высокого рыжего Васятки с детским наивным лицом и хитроватого Штыря. Просто, нет. Хотя, как им поможешь? Взять штурмом их 'тюрьму', где, наверняка, не один солдатик стоит? Смешно. Воин нашелся. Давид против Голиафа. Значит, завтра в балке их не станет.

В балке! Ведь не поведут же целый отряд расстреливать двух воров? Значит, там можно что-то попробовать предпринять. Как тот часовой сказал – утром. Значит, утром нужно быть там, неподалеку. Посмотрим. Получится – будет он с попутчиками и с чистой совестью. Нет – только с чистой совестью. Главное, самому не особо подставляться. Мысли бежали лихорадочно. Сталкиваясь и путаясь. Но одно оставалось неизменным – своих бросать нельзя.

Вечерело. Юноша замерз, но огонь разводить не решался. Пытался согреться, приседая, разминая руки. Тепла хватало не на долго. Гораздо лучше помог самогон, припрятанный им в телеге. Жидкость была мутной и противной на вкус, но согревала почти мгновенно. Ну, почему сейчас зима? Эх, в прежние годы зима была его любимым временем. Каникулы, катания, веселые праздники в доме бабушки, угощения, снежные битвы. Это все в прошлом. Теперь только холод. Хоть и юг, а пробирает до костей.

Давид достал пистолет, дозарядил недостающие патроны, проверил, легко ли он выскакивает из кармана шинели, забрался на телегу под рогожу, которой укрыл продукты и вещи. Думать не хотелось, но мысли постоянно крутились в голове, не давая заснуть. Почему, собственно, он должен помогать этим, не особенно приятным людям? Какие претензии у него к сторонникам комиссаров в городе Мелитополе? Может быть, плюнуть на все это? Но что-то не давало ему бросить чужих и неприятных ему Васятку и Штыря. Они не друзья, но люди, доверившиеся ему. В этих обстоятельствах уйти – значит предать. Нельзя, не сможет он дальше жить, понимая, что он предатель. Или сможет? Как же это все сложно! Он потом обязательно об этом подумает. Пока надо просто отдохнуть. До утра еще долго. Можно и глаза закрыть. Главное, затемно проснуться.

Спал плохо. Мучили кошмары. Он бежал, спотыкаясь, то от красных гвардейцев, то, почему-то, от Александра Ивановича, который вместе с молодыми офицерами преследовал его. Внезапно он оказывался возле стенки с выстроившейся напротив расстрельной командой. Каждый раз он просыпался в холодном поту, со сбившимся дыханием.

Ночной холод успокаивал. Но стоило ему пригреться под рогожей, как кошмары возвращались. Еще затемно, как только от лимана поползла серая утренняя дымка, он вскочил. Отхлебнул глоток из бутыли, зажевал хлебом. Собрал в мешок кое-какие пожитки с телеги, насыпал овса лошади и отправился в путь.

Шел не быстро. Старался не попадаться на глаза редким прохожим. Свернул в переулок за два квартала до цели похода. Дворами пробрался к зданию. Шагов за сто сел на лавке возле двух деревьев, надвинул фуражку едва не на нос и привалился к стволу. Красные глаза и запах самогона должны были объяснить особо любопытным, что он делает на лавке в неурочный час.

Ждать пришлось минут пятнадцать. Давид успел немного замерзнуть, когда ворота, закрывающие въезд во двор деревянного дома, открылись, и из них неторопливо выехала телега. На телеге ехали недавние знакомцы Давида, а рядом вышагивали угрюмые солдаты. Трое – не так много, как могло бы быть. Хотя он-то один. Ладно, посмотрим.

Давид с опаской двинулся за телегой. Не хватало только раньше времени на глаза попасться. Телега с конвоирами плутала по переулкам. Выехав из города, невеселая процессия направилась к ближайшему оврагу, который здесь называли балкой. Давид, пригибаясь, побежал к следом. Когда он высунул голову над краем оврага, картина была уже более чем определенной.

Двое бедолаг, избитых, в порванной одежде, понуро стояли напротив троих вооруженных красногвардейцев. Два красногвардейца наставили на них ружья, третий, видимо, главный, прицеливался из пистолета. Вся группа выстроилась у самой горловины оврага, шириной метров пять-шесть. Давид достал пистолет и не особо целясь, высота оврага была не более трех человеческих ростов, выстрелил в ближайшего красногвардейца, затем в другого. Первый выстрел ранил стрелка в руку, второй сбил шапку с его соседа. Расстрельная команда рассыпалась по дну оврага и принялась палить во все стороны, абсолютно забыв о своих жертвах. Давид перебежал на другое место шагах в трех, и снова два раза выстрелил. Еще один стрелок осел на землю с раной в плече.

Оцепеневшие в первый момент знакомцы Давида, видя, как разворачиваются события, накинулись на своих несостоявшихся палачей. Истерика, страх, ярость – все это сделало их очень быстрыми и сильными. Через несколько мгновений палачи лежали на дне оврага, а Давид, спрыгнув вниз, помогал Васятке вести раненного в плечо Штыря.

С большой опаской добрались до лощины, где Давид спрятал телегу. Там было все тихо. Расположились перевести дух.

– Эх, – неожиданно проговорил Васятка – даже телегу не посмотрели у 'товарищей'. Может, там чего нужное было.

– Ты, дурья башка, радуйся, что живым ушел – сквозь зубы выдавил Штырь – да, молись за студента, что не кинул нас.

– Да, я так. Побазарить чтобы, – растерянно ответил Васятка – А студент – молодец. За нами должок теперь, братан.

– Это точно! Ты студент, хоть и бурсак, а фраер надежный оказался. Не трусь. Найдем твою жену с тещей. Если что так и говори: Штырь с одесского привоза просил подмогнуть.

Давида несколько смутили эти изъявления дружеских чувств. Он нарочито стал перекладывать вещи в телеге. Случайно задел плечо раненного Штыря.

– Осторожнее, блин! Ты, студент, грабками своими не шарь где попало.

– Чем? – не понял Давид.

– Грабками, ну, руками. Блин, как болит-то!

Штырь привалился на бок, пытаясь удобнее уложить подраненную руку и плечо. Давид глянул на него и обомлел. Рана покраснела. Из развороченного плеча, стекал гной и сукровица, торчали какие-то нитки, грязь. Пороховая гарь каймой лежала вокруг раны.

– Промыть бы рану-то – пробормотал он неуверенно.

– И то, правда, – согласился Штырь – Давай-ка, Васятка, помоги мне. А ты, студент, давай самогон. Жалко тратить, а надо. Он для такого дела – лучшее средство.

Промыли самогоном рану. Как смогли, обтерли. Васятка попытался вынуть пулю, но только получил от Штыря кулаком по физиономии. Кое-как обмотали тряпками плечо. Решили потерпеть до Джанкоя. Там, авось, сыщется врач. С тем и поехали.

Первое время ехали даже весело. От холода спасались самогоном и разговорами. Новые знакомцы Давида были из Одессы. Как они сами представились, уважаемые жиганы. Жиганы – это звание у бандитов. Что-то вроде купцов-гильдийцев. А еще были 'урки' или 'уркаганы' – конкурирующая корпорация. Попутчики объясняли Давиду, чем они отличаются. Но он понял немного. По его мнению, разница была и совсем пустяковой. Но для Штыря и Васятки это была очень важная, непреодолимая граница и различие. И те, и другие входили в организации, настоящие бандитские концерны.

Насколько понял Давид из их рассказов, в бандитском мире Одессы, куда входили Штырь и Васятка, иерархия была не менее строгой, чем в армии. Штырь был помощником какого-то крупного бандита. По его словам, они 'держали' всю торговлю мануфактурой. То есть, обирали мелких торговцев и обеспечивали безопасность контрабандистов.

Но в какой-то момент в городе сменился самый главный бандит ('король'). С новым 'королем' у их командира отношения не сложились. Причем, настолько сильно, что он 'в ящик сыграл', то есть умер или был убит. Штырь и его подручный, Васятка, единственные члены банды, оставшиеся в живых, решили 'сменить приписку'. И теперь пробирались к 'крымской братве', чтобы немного 'пересидеть'. Из рассказа выходило, что статус, приобретенный бандитом в их иерархии ('уважение' в их понятиях) не терялся, а как-то передавался во все концы огромной империи. Одесские бандиты в иерархии были выше крымских. Потому парочка шла в Крым вполне уверенно. Там их примут.

Попутчики говорили на какой-то странной смеси русского, малорусского, еврейского и еще какого-то языка. Многое оставалось непонятным, но общую канву рассказа Давид улавливал. Говорил, в основном, Штырь. Васятка больше помалкивал. Было видно, что Штырь в этой паре главный.

Дорога шла по степи, ровной, как стол, покрытой клочками засохшей травы. Холмы и перелески встречались не часто, деревни и того реже. К вечеру стали биваком. Васятка расстелил возле телеги рогожу, помог перебраться Штырю. Давид собрал несколько охапок травы. Из телеги достал куль с углем, захваченный запасливым Васяткой. Разжег костер. На рогоже разложили еду.

В дороге было видно, что Штырю становится хуже. Давиду показалось, что у того жар. Но сам Штырь старался держаться. Шутил. За едой он продолжал балагурить, но чувствовалось, что ему совсем не по себе. Если Васятка ел много и охотно, Давид тоже проголодался, то Штырь буквально заставлял себя есть. Давид предложил еще раз попробовать вынуть пулю. Но Штырь отказался. Наконец, свернули рогожу и кое как разместились спать. Васятка и Давид решили по очереди сторожить на всякий случай. Хоть дорога и пустая, а поберечься не мешает.

Давид дежурил первым. Он укутался в шинель, взял чью-то телогрейку, захваченную по случаю его попутчиками и уселся под телегой, облокотившись спиной на колесо. Васятка уснул сразу. Штырь тоже, похоже, забылся. Но сон его был тревожным, не хорошим. Он стонал, кричал, кого-то звал. Дыхание его было тяжелым даже когда он, как будто, успокаивался, вырывалось со свистом. Через несколько часов, едва не заснув под телогрейкой, Давид стал будить Васятку. Тот какое-то время таращился на него, наконец, сообразив, кто его будит и зачем, занял место Давида.

Давид примостился с краю телеги. От Штыря шел ощутимый жар и какой-то тревожный и неприятный запах. Давид решил, что не заснет. Тем более, что сосед опять начал бормотать и что-то выкрикивать то ли во сне, то ли в забытьи. Однако усталость взяла свое. Он заснул, проснувшись только, когда стало уже светло.

Штырь то ли спал, то ли впал в беспамятство. Васятка молча возился с костерком у телеги.

– Вставай, студент, – не особенно приветливо обратился он к юноше – Сейчас похарчуем, да и поедем.

– А Штырь? Его будить не будем?

– Отходит Штырь. Отмучился на этой земле, – Васятка перекрестился.

– Может, дотянем до Джанкоя? – нерешительно спросил Давид.

– Нет. По всему видать, не судьба ему была до Крыма добраться. Хороший был друг. Царствие ему небесное.

– Ты что?! Он же живой еще! – аж вскрикнул Давид.

– Живой, да не долго. Не пыли студент. Самому тошно.

Но, словно в ответ на слова Давида, Штырь внезапно открыл глаза и вполне спокойно глянул на пару, стоявшую у телеги, которая, возможно, станет его смертным одром. Отодвинув больную руку в сторону, он приподнялся на локте и с явным трудом произнес:

– Эй, фраера, сюда идите? Слушайте, что говорить буду.

– Тута мы, Штырь – ответил за обоих Васятка.

– Похоже, кончаюсь я. Жил лихо, сгину тихо. Ты, Васятка, пересиди годик в Крыму и возвращайся в Одессу. Там уже все поутихнет. Я в нашем месте кое-что приберег, ну, казну. Могила там. Усек? Когда хлопцев положили, я кое-что заныкать успел. Теперь ты один остался. Твое оно. Там на полжизни хватит. А может и на всю жизнь.

– Ты помолчи, Штырь, может и правда, до Джанкоя дотянем.

– Заткнись, фраер! Слушай сюдой. В Симферополе... возле рынка у людей спросишь... Ахмета. Скажешь про меня. Он поможет.

Штырь говорил сбивчиво с одышкой. Чувствовалось, что ему тяжело. Капли пота выступали на лице, по которому уже разливалась смертельная бледнота, особенно заметная на фоне проступающего дня.

– Теперь ты, студент...

Давид наклонился над телегой. От умирающего человека шел неприятный запах и жар гниющей раны. Но юноша сдержался.

– Ты, хоть и чужой, а пацанчик правильный. Спасибо тебе. Дать мне тебе нечего. Но, если где споткнешься, ищи людей. Ну, жиганов или фартовых. Передавай им привет от Штыря. Они помогут. Даже уркаганам можешь привет передать. Они меня знают. Даст Бог, найдешь своих. Эх, хреновые времена настают для правильных людей. Не наши. Да, ладно. Мне уже все равно. Я сказал слово. А теперь – поехали. В дороге веселее.

Васятка взяв вожжи, уселся на телегу. Тронулись. Давид зашагал рядом, чтобы отвлечься, вглядываясь в унылый пейзаж окрестностей Сиваша. Вот уж, воистину – гнилое море. Ни кустика, ни деревца, остатки прошлогодней травы, да земля с проступающими белыми соляными пятнами. Даже вода какая-то серая, жутковатая. И никого вокруг.

Ехали молча. Только тяжелое, свистящее дыхание и слабые стоны Штыря временами становились слышны. Потом утихли и они.

– Упокоился – как будто самому себе проговорил Васятка – Как Сиваш переедем, похороним.

Давид не стал спорить. Не его друг умер, не ему и решать. Хотя, почему-то ему было горько от того, что только что рядом с ним жил человек, говорил, благодарил его за помощь, а теперь только пустая никчемная оболочка трясется в телеге, а человека просто нет.

Переехали по узкому 'языку', старой дороге Сиваш. Начинался Крым. Через полчаса пейзаж стал повеселее, да и ветер ослаб.

– Ну, что, студент? Здесь что ли хоронить будем? – каким-то 'пустым' голосом спросил Васятка.

– Давай здесь. Земля вроде бы мягче...

Кое как разгребли землю, чтобы уложить тело. Соорудили холмик. Давид уже притерпелся к мертвым телам. Не то, чтобы его совсем они не беспокоили, просто, уже не тошнило, слезы не заволакивали глаза.

– Может, молитву какую знаешь? – неуверенно спросил Васятка – Штырь из ваших был. Из жидов.

Даже не задаваясь вопросом, как Васятка определили его национальность, не реагируя на грубое 'жидов', Давид негромко затянул слова заупокойной молитвы, выплывавшие сами собой из памяти. Ветер подхватывал слова, нес их над пустой и холодной равниной, смешивал с шумом сухих трав, бил о невысокие холмы.

Молитва кончилась. Еще несколько минут постояли на ветру, помолчали. Потом, не сговариваясь, сели на телегу и тронулись дальше, к людям, прочь от грустного Гнилого моря. Ехали молча. Лишь когда показались первые домики, Васятка придержал поводья и заговорил.

– Ты как теперь, студент, может к нам? Парень ты лихой. Будешь в авторитете. Смотри, время мутное, лихое время. Поехали вместе в Симферополь. Переждем, а потом опять в Одессу-маму. Как?

– Не, Васятка, не могу я к вам. Не мое это – лихими делами заниматься. Мне нужно жену найти.

– Ну, как знаешь. Неволить здесь некому. Тебе тогда по этой дороге, в Ялту. За день-два дойдешь. На, возьми, харчи в сидор. С харчами идти веселее будет. Бывай. На вот, возьми, – протянул он ему клочок бумаги – Штырь здесь за тебя нарисовал. Если с фартовыми где схлестнешься, поможет. А я про тебя слово скажу уважаемым людям в Крыму.

– И ты бывай, Васятка! Спасибо!

Додик подхватил мешок, спрыгнул с телеги и зашагал по дороге. Было грустно. Но огоньком пробивала и грела мысль, что Розочка уже совсем близко, совсем рядом. Он чувствовал, что как-то, неожиданно для себя попрощался с юностью. Он мужчина, муж. Мужем, конечно, он был и в Питере. Только это было похоже на какую-то игру, к которой его допустили за хорошее поведение. Теперь все 'на самом деле'. И он 'на самом деле'. И жизнь, и смерть.

Розочка сегодня встала пораньше. Нужно было идти на рынок. Продукты почти кончились, да и денег оставалось всего ничего. Опять придется что-нибудь продавать. Она открыла шкатулку, где хранились их 'богатства', и грустно посмотрела. Не густо. И на душе муторно. С утра в городе опять пальба слышалась. То ли матросы кого-то убили, то ли татарские 'эскадронцы'. Ни от отца, ни от Додика уже месяц нет вестей. Как они? Живы ли? Слухи ползут самые страшные.

А начиналось все совсем иначе. Казалось, что все очень ненадолго. Еще немножечко потерпеть и опять будет Додик, их дом, лампа под зеленым абажуром.

Первое время, по приезду, они остановились в доме знакомых отца, купцов Бухштабов, торговавших вином и фруктами по всей империи. Дом был большой, каменный. Чем-то неуловимо напоминал античные здания, которые Розочка видела на иллюстрациях в книгах. Тем более, что само строение с колоннами стояло в обрамлении кипарисов, а сад поражал буйством зелени. Располагался дом на самой длинной улице Ялты – Почтовой. Здесь же находились фешенебельные гостиницы, летние резиденции петербургской знати.

Сама Ялта производила странное впечатление: помпезно и, одновременно, недоделано. Будто кто-то начал ремонт дома, да так и не закончил. Вполне благоустроенная набережная и грязные узкие переулки. Дворцы соседствовали с лачугами, а шикарные магазины с неказистыми лавчонками. Улицы на окраинах просто растворялись среди домишек, расположенных самым причудливым образом.

Приняли, правда, их без особой радости, хотя и за немалую плату. Хозяин дома, Михаил Абрамович, был человеком, целиком погруженным в свою финансовую и общественную деятельность (он был гласным городской думы). Буркнув приветствие и распорядившись по поводу комнат, он утратил интерес к гостям. Собственно, за те несколько месяцев, что Розочка с матерью и братом провели в его доме, они виделись раза два или три.

Им отвели три комнаты в южном крыле здания с отдельным входом через парк: две спальни (для дам и молодого человека) и столовую. Мирон все отлично организовал. Вскоре появилась нанятая кухарка, наладился быт.