Текст книги "Викино лето (СИ)"

Автор книги: Леон Монтан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Глава 10. «Лесной».

Еще какое-то время они лежали в тишине, нарушаемой лишь успокаивающимся дыханием. Затем дед Матвей медленно поднялся. С легким кряхтением он взял черпак, зачерпнул теплую воду из бака и начал неспешно обливать Вику, лежавшую на полке. Теплая, чистая вода омывала ее кожу, смывая пот и остатки жара, оставляя после себя ощущение свежести и обновления. Его руки были заботливыми, осторожными, они нежно проходили по ее спине, плечам, бедрам, словно он совершал некий ритуал очищения. Вика лишь тихонько стонала от легких прикосновений, чувствуя, как смущение постепенно смешивается с нежностью.

– Ну вот, теперь совсем чистая, – прошептал он, вытирая ее мягким льняным полотенцем. Каждый его жест был деликатным, уважительным, но в то же время Вика чувствовала его тяжелый, все еще оценивающий взгляд.

Они оделись, их движения были немного неловкими, словно после долгого сна. Одежда, казалось, сидела иначе, чувствовалась на коже по-новому, напоминая о произошедшем. Выйдя из баньки, они вдохнули прохладный вечерний воздух, напоенный ароматом трав и влажной земли. Солнце уже почти село, окрашивая небо в темно-пурпурные тона. Вика шла чуть впереди, ее походка была легкой, но в то же время в ней появилась какая-то новая, едва уловимая уверенность. Дед Матвей следовал за ней, его взгляд был прикован к ее спине, к тому, как ее волосы, еще влажные, блестели в сумерках.

На кухне их ждала бабушка, которая уже накрыла на стол для вечернего чая. Самовар пыхтел, наполняя комнату уютом. При виде их, она приветливо улыбнулась.

– Ну что, работнички мои? Устали, поди? – спросила она ласково.

Дед Матвей, удобно устроившись за столом, отпил глоток горячего чая, и на его морщинистом лице появилось выражение глубокого удовлетворения. Он посмотрел на Вику, и в его взгляде, казалось, скрывалось целое море невысказанных слов, обещаний и воспоминаний, понятных только им двоим.

– Ох, Матрёна, какая же у тебя внучка! – пробасил он, его голос был теплым, почти мурлыкающим, словно он делился сокровенным. – Золотые руки! Весь огород прополола, ни единой соринки не оставила. Да еще и… – он запнулся на мгновение, его взгляд задержался на Вике, и она почувствовала, как по ее телу пробегает легкая дрожь, – ...да еще и банька твоя, Викуша, чудодейственной оказалась!

Вика медленно подняла глаза, встретившись с его взглядом, и на ее губах появилась легкая, загадочная улыбка. Она чувствовала, как ее щеки начинают гореть, но теперь это был не только стыд, но и что-то иное – предвкушение, тайное знание, которое давало ей какую-то неведомую силу.

– Боли в спине, ты не поверишь, Настасья, – продолжил дед Матвей, потирая поясницу, но делал это уже без прежней горечи, – неожиданно стали проходить! Прямо полегчало, словно груз с плеч свалился. Вот что значит хорошая работа, да хорошенько попариться!

Бабушка, сияющая от радости, налила им еще чаю. Она была счастлива видеть деда Матвея таким довольным, а Вику – такой… повзрослевшей, что ли. Она не замечала тонких нитей, что протянулись между ними, невидимых, но прочных.

– Ну вот и славно! Я же говорила, Вика – помощница отменная! А ты, Матвей, заходи теперь почаще, – бабушка ласково погладила руку деда. – Что тебе там одному-то скучать? У нас всегда и чай, и поговорить найдется!

Дед Матвей кивнул, его взгляд снова задержался на Вике, и на этот раз в нем было нечто большее, чем просто благодарность. Это было обещание. Обещание новых встреч, новых ощущений, новой, тайной связи, которая теперь их объединяла. И Вика, глядя на него, на его морщинистое, но теперь такое знакомое лицо, чувствовала, как ее сердце бьется чуть быстрее, предвкушая продолжение.

Вечер медленно переходил в ночь, за окном сгущались тени, а звезды одна за другой зажигались в бархатном небе. Вика чувствовала, как в ней пробуждается что-то новое, неизведанное. Она приехала в деревню юной девушкой, полной смутных воспоминаний, а теперь лежала здесь, пережив то, что навсегда изменит ее восприятие себя и мира вокруг. И это новое знание, этот новый опыт, был одновременно пугающим и волнующим, обещая еще больше неизведанного впереди. Деревня, которая казалась ей скучной и однообразной, теперь открывала свои тайны, и в каждой тени, в каждом шорохе ветра, Вика улавливала отголоски того, что произошло в бане. Она чувствовала, как ее тело, недавно распаренное и удовлетворенное, теперь ожидает, жаждет продолжения, и этот шепот желания был самым громким звуком в наступающей тишине ночи.

Утро следующего дня началось с легкого тумана, который к полудню рассеялся, обещая ясный, солнечный день. Вика, взяв небольшую корзинку, решила пройтись по лесу, собрать ягод. Шумные воспоминания о прошлой ночи, о горячем паре и прикосновениях деда Матвея, все еще витали в воздухе вокруг нее, но природа, казалось, звала ее к чему-то иному. Лес встретил ее прохладой и тишиной, лишь изредка нарушаемой щебетом птиц и шелестом листвы. Солнечные лучи пробивались сквозь густую крону деревьев, ложась на землю золотыми пятнами, а воздух был напоен ароматом хвои, влажной земли и душистых трав.

Вика шла по узкой, едва заметной тропинке, склоняясь над кустами брусники, когда вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Она подняла голову. В нескольких шагах от нее, прислонившись к старому дубу, стоял человек. Он был высок и строен, одет в простую, но добротную одежду из темной ткани, которая, казалось, сливалась с лесным полумраком. Его лицо было странным – не старым и не молодым, с глубокими, проницательными глазами цвета осеннего леса, в которых читалась некая древняя мудрость или печаль. Он смотрел на нее без смущения, но и без вызова, словно просто наблюдал.

Вика невольно вздрогнула, но его спокойный взгляд не содержал угрозы. Она лишь слабо кивнула.

– Здравствуйте, – произнес он, и его голос был тихим, но глубоким, словно шелест листвы. – Ищете что-то?

– Ягоды, – ответила Вика, чуть смутившись. – Бруснику собираю.

– Лес щедр к тем, кто умеет слушать, – сказал он, и легкая улыбка тронула его губы. – А вы, кажется, слушаете.

Они пошли дальше вместе, медленно продвигаясь по лесу. Незнакомец, назвавший себя просто «Лесным», говорил мало, но каждое его слово казалось значимым. Они говорили о жизни, о ее быстротечности, о том, как меняются времена и люди. И о любви. Он говорил о ней не как о страсти, а как о глубокой, всеобъемлющей силе, что движет миром, о любви, которая может быть разной – нежной, бурной, молчаливой, но всегда оставляющей след.

Вика слушала его, и ей казалось, что он говорит о ней самой, о ее переживаниях, о той новой, бурлящей жизни, что пробудилась в ней. Она рассказала ему о своих мыслях, о своих стремлениях, о желании познать что-то большее. Его взгляд был понимающим, без осуждения, без желания вторгнуться, но при этом глубоко проникающим.

Когда солнце начало склоняться к западу, Лесной остановился на краю густой, почти непроходимой чащи.

– Что ж, мне пора, – сказал он, его голос прозвучал чуть печально. – Дороги наши расходятся. Идите своим путем, Вика. И помните, что истинная красота – не та, что видна глазам, а та, что ощущается сердцем.

Он кивнул ей и, не оборачиваясь, медленно двинулся в сторону глухого леса, туда, где деревья стояли стеной, а солнечные лучи уже не пробивались. Вика стояла и смотрела ему вслед, чувствуя необъяснимую тоску. Его фигура медленно таяла среди деревьев.

В этот момент раздался пронзительный, резкий крик какой-то птицы, от которого Вика невольно вздрогнула и на секунду отвернулась, чтобы посмотреть вверх. Когда она вновь перевела взгляд туда, где только что был Лесной, его уже не было. Совсем. Он словно растворился в воздухе, исчез, не оставив ни единого следа, ни шороха, ни даже колебания листвы. Только тишина, глубокая и загадочная, обволакивала лес, и одинокая, пустая тропинка, уходящая в чащу. Вика стояла одна, с корзинкой ягод в руках, и чувствовала, как по ее коже пробегает холодок – холодок от непостижимой тайны, что только что прикоснулась к ней.

Лес, до этого момента казавшийся таким знакомым и приветливым, теперь словно окутался ореолом тайны. Вика стояла одна, с корзинкой ягод в руке, и чувствовала, как по ее коже пробегает холодок – холодок не от вечернего воздуха, а от непостижимой загадки, что только что прикоснулась к ней. Исчезновение Лесного было столь же бесшумным и внезапным, как и его появление, оставив после себя лишь эхо его слов и ощущение чуда.

Она еще долго стояла на том месте, где он только что был, пытаясь уловить хоть какой-то след – шорох листвы, легкое движение воздуха, но вокруг была лишь тишина. Глубокая, обволакивающая тишина леса, которая теперь казалась не просто отсутствием звуков, а присутствием чего-то неведомого, древнего, чего-то, что дышало рядом, но оставалось невидимым. Солнце уже совсем склонилось к горизонту, и золотые лучи пробивались сквозь кроны деревьев последними, прощальными всполохами. Лес начал погружаться в сумерки, и тени сгущались, превращая знакомые деревья в причудливые, таинственные силуэты.

Вика медленно повернулась и пошла обратно, по той же тропинке, по которой они шли вместе. Но теперь каждый шорох, каждый треск ветки заставлял ее вздрагивать. Слова Лесного о жизни, о любви, о скрытой красоте, витали в ее мыслях, переплетаясь с воспоминаниями о бане, о жаре, о прикосновениях деда Матвея. Ей казалось, что встреча с этим странным человеком открыла в ней что-то новое, пробудила еще более глубокое понимание того, что произошло вчера. Его взгляд, его голос – все это было наполнено такой древней мудростью, что ее собственное, недавнее пробуждение теперь казалось частью чего-то гораздо большего, чем простое физическое желание.

Она вышла из леса, когда над деревней уже висела синяя вуаль ночи, а в окнах домов зажигались теплые, домашние огни. Воздух стал прохладным, напоенным ароматом ночных трав и дыма из печных труб. Входя в дом бабушки, Вика почувствовала, как привычный мир обволакивает ее, но уже не так плотно, как раньше. Что-то изменилось внутри нее, какой-то невидимый сдвиг произошел в ее душе, и теперь она видела мир под другим углом.

Бабушка встретила ее с легкой тревогой.

– Где же ты так долго, Викуша? Уже совсем стемнело! Я уж волноваться начала.

Вика лишь улыбнулась, ее улыбка была чуть задумчивой, чуть отстраненной.

– Загулялась, бабуль. Лес такой красивый вечером… и ягод много.

Она поставила корзинку на стол. Бабушка заглянула внутрь и довольно закивала.

– Ох, сколько! Молодец, внученька! Ну, иди, ужинай, да спать ложись. Завтра день новый, дел много.

Вика кивнула, но она знала, что для нее завтрашний день уже не будет прежним. В ее душе теперь жила не только память о жаркой бане и прикосновениях, но и отзвук таинственного голоса из леса, и загадка исчезнувшего человека. Эти две, казалось бы, столь разные встречи, переплелись в ее сознании, создав сложный узор из чувственности, тайны и глубокого, необъяснимого предвкушения. Она чувствовала, как ее юное тело, еще хранящее отголоски вчерашних ласк, теперь было наполнено и каким-то иным, духовным, таинственным ожиданием. Мир раскрывал ей свои грани, и она была готова их принять.

Ужин прошел в привычной тишине, нарушаемой лишь позвякиванием посуды. Но Вика чувствовала, как в ней зреет что-то, что требовало выхода. После чая, когда бабушка уже начала убирать со стола, Вика, собравшись с духом, тихо произнесла:

– Бабуль, я сегодня в лесу… встретила одного человека. Странного. Он словно… растворился в воздухе.

Бабушка замерла, поставив чашку на стол с легким стуком. Ее лицо, до этого спокойное, мгновенно побледнело, а глаза расширились от испуга.

– Человека? В лесу? – ее голос прозвучал глухо. – Какого человека, Викуша?

Вика начала рассказывать о Лесном, о его глубоких глазах, о разговорах о жизни и любви, о его словах, что истинная красота – не та, что видна глазам. И о том, как он исчез, стоило ей отвернуться на мгновение.

Бабушка слушала, прижав руку к груди. Когда Вика закончила, пожилая женщина медленно опустилась на стул, ее лицо было белым как мел.

– Господи, прости и помилуй… Лесной человек, говоришь… Глаза, как осенний лес… – прошептала бабушка, ее голос дрожал. – Да это же, Викуша, дух это! Хозяин лесной, его еще по-старому Лешим называют, только наш-то, деревенский…

Она набрала полную грудь воздуха и начала рассказывать, словно читая древнюю молитву или заклинание:

– Давным-давно, еще прапрадеды мои сказывали, жил тут в нашей деревне мужик один. Степан его звали, сильный был, ладный, и дочку свою, единственную, боготворил. И случилась беда по весне – напал медведь на Степанову дочку, когда она за ягодами пошла, и задрал. Степан горевал так, что словно камень ему на душу лег. Поклялся он зверю отомстить. Взял рогатину, самую острую, и ушел в лес, прямо в чащу, где медвежьи тропы. Долго ли бродил, коротко ли, никто не знает, но нашел он того зверя. И бились они насмерть, Степан – с рогатиной, медведь – когтями и зубами. Одолел Степан медведя, убил, но и сам от ран тех страшных тут же, в лесу, и помер.

Бабушка сделала паузу, ее глаза смотрели куда-то вдаль, словно она видела ту давнюю схватку.

– И вот с тех пор, говорят, его душа так и бродит по лесу. Не злой он, нет. Он не упокоен, свою дочку ищет. И иногда, очень редко, встречается грибникам да охотникам. Является им, поговорит немного, походит рядом, а потом исчезает, словно его и не было. А те, кто его встречал, всегда говорили потом, что он их от беды отвел. То ли от зверя дикого спасет, то ли от трясины топкой убережет, то ли от пути неверного укажет. Лесной Хозяин, дух Степанов… он за лесом своим смотрит, и за теми, кто в нем не по злому умыслу ходит.

Вика слушала, затаив дыхание. По ее спине пробежали мурашки, но это был уже не тот холодок тайны, а почти осязаемый страх, смешанный с восхищением. Встреча с Лесным теперь приобрела совершенно иное, глубинное значение. Он говорил о любви, о жизни… и о красоте. Слова бабушки о духе, который отводит от беды, эхом отдавались в ее сознании. Ей вдруг пришло в голову, что и ее встреча с дедом Матвеем, и то, что произошло в бане, тоже было своего рода «отведением от беды» – от скуки, от неведения, от той юношеской неопытности, что могла привести к куда более тяжелым последствиям.

Бабушка тяжело вздохнула.

– Ты, Викуша, будь осторожна. Лес шуток не любит. И с духами шутить не надо. Он может помочь, а может и запутать.

Вика кивнула. Теперь лес казался ей не просто местом для прогулок, а живым, дышащим существом, полным древних тайн и неведомых сил. И она, кажется, только что прикоснулась к одной из них. Ее тело, еще хранящее память о прикосновениях деда Матвея, теперь было наполнено и каким-то иным, духовным, таинственным ожиданием, словно лесной человек, даже исчезнув, оставил в ней частицу своей древней мудрости и своего взгляда на мир.

Глава 11. Купала.

Утро после разговора с бабушкой было наполнено странной, звенящей тишиной. Мир вокруг Вики казался прежним – солнце так же припекало, петухи так же горланили, а воздух был напоен ароматом нагретой земли и цветов. Но для нее все изменилось. Лес теперь не был просто лесом, а дед Матвей – просто дедом Матвеем. Каждый шорох, каждый взгляд казался наполненным скрытым смыслом, а память о Лесном человеке, его словах и его таинственном исчезновении, витала где-то на грани сознания, смешиваясь с воспоминаниями о жаркой бане. Вика бродила по двору, помогая бабушке по хозяйству, но мысли ее были далеко, она чувствовала себя одновременно обычной деревенской девчонкой и хранительницей неведомой тайны.

Ближе к полудню к их калитке подошла группа деревенских девчонок. Шумные, смешливые, с яркими платками на головах и веночками из полевых цветов, что уже начали слегка подсыхать под полуденным солнцем. Среди них были Анька, Лиза и Светка – те, с кем Вика уже успела немного познакомиться, но с кем до сих пор не чувствовала особой близости. Они наперебой начали звать ее на Купалу, их голоса звенели от предвкушения.

– Вика! Ну пойдем с нами сегодня на Купалу! – щебетала Анька, ее глаза блестели, как две спелые вишенки. – Будет так весело! Мы венки плетем, костер разжигать будем! Всю ночь гулять!

– И парни из соседней деревни приедут! – добавила Лиза, толкая Аньку в бок и хитро подмигивая Вике. – Говорят, такие красавчики! А ты у нас вон какая, Викуш! Сама неземная!

Светка, чуть более сдержанная, но не менее восторженная, кивнула, поправляя свой венок.

– Пойдем, Вика! Нельзя пропускать! Это ж раз в году такое бывает! Гадать будем, прыгать через костер, в воду венки пускать… на суженого.

Вика слушала их, и в ее душе боролись смешанные чувства. С одной стороны, ей хотелось присоединиться к этому беззаботному веселью, забыть о тех странных, взрослых тайнах, что так неожиданно ворвались в ее жизнь. Отстраниться от тягучего запаха бани, от настойчивого взгляда деда Матвея, от призрачного образа Лесного. С другой – все, что произошло за эти дни, казалось ей куда более глубоким, чем просто девичьи хороводы и гадания на суженого. Она уже пережила нечто, что выходило за рамки обычных представлений о любви и жизни, что связывало ее с чем-то древним, первобытным, и приезд парней из соседней деревни теперь казался ей почти наивным, детским.

Однако зов сверстниц, обещание смеха и легкости, был силен. В конце концов, почему бы и нет? Возможно, именно там, среди огня и воды, она найдет ответы на те вопросы, что так сильно волновали ее. Или, по крайней мере, на время забудет о них, растворившись в коллективном празднике. Ее юное тело, еще хранящее отголоски вчерашних ласк, теперь было наполнено и каким-то иным, духовным, таинственным ожиданием, словно Лесной человек, даже исчезнув, оставил в ней частицу своей древней мудрости и своего взгляда на мир. И на фоне всего этого, праздничные приготовления к Купале казались не просто развлечением, а предзнаменованием нового, возможно, еще более глубокого и значимого этапа в ее жизни.

– Хорошо, – улыбнулась она, и ее улыбка стала более искренней, чем ей казалось, в ней сквозила и предвкушение, и легкая ирония. – Пойду с вами.

Девчонки радостно закричали, окружили ее, и Вика почувствовала, как волна их энергии подхватывает ее. Купала… Праздник огня и воды, страсти и очищения. В ее голове эти слова теперь звучали по-особенному, наполненные новыми, неизведанными смыслами. Ночь Купалы, таинственная и древняя, обещала нечто большее, чем просто игры. Она обещала ответы, или, по крайней мере, новые загадки, которые ей еще предстояло решить.

Вечером, когда последние отблески солнца померкли за горизонтом, а небо стало глубоким иссиня-черным, освещенным лишь первыми робкими звездами, вся деревня собралась на опушке леса, у реки. Огромный костер уже полыхал, взметывая в небо искры, которые рассыпались мириадами огненных звездочек. Вокруг него уже водили хороводы девушки и парни, их смех и песни разносились над рекой, смешиваясь с треском поленьев. Воздух был напоен густым запахом дыма, полевых трав и моложавых тел, разогретых танцами. Вика, вместе с Анькой, Лизой и Светкой, несла свой венок, сплетенный из ромашек, васильков и веточек папоротника, к реке. В этот вечер она чувствовала себя частью чего-то древнего, первобытного, и те тайны, что жили в ней, казались теперь не одинокими, а частью общего, векового ритуала.

Первым делом девчонки пошли к реке, чтобы пустить венки. Мягкий свет свечей, воткнутых в венки, мерцал на темной воде, создавая завораживающее зрелище. Вика осторожно опустила свой венок на воду, наблюдая, как он медленно уплывает по течению, предвещая судьбу. Она загадала, чтобы ее суженый был… нет, не думала она о суженом в этот момент. Она загадала, чтобы ее путь был ясен, чтобы тайны раскрывались, а то, что должно прийти, пришло без страха. Вода, холодная и темная, нежно приняла ее венок, и Вика почувствовала легкую дрожь, пробежавшую по телу.

Затем начались прыжки через костер. Высокое, ревущее пламя казалось живым существом, поглощающим все тревоги и страхи. Пары, держась за руки, перепрыгивали через огонь, веря, что это принесет им счастье и долгую любовь. Вика смотрела, как смело прыгают девчонки, как парни подхватывают их на руки, и в этих движениях, в этих горячих прикосновениях, сквозило такое же необузданное желание, как и то, что она пережила в бане, но теперь оно было разлито в воздухе, коллективное, юношеское, почти осязаемое.

Среди толпы Вика заметила парней из соседней деревни. Они были чуть старше, крепкие, с загорелыми лицами и озорными улыбками. Один из них, высокий, с широкими плечами и копной темных волос, выделялся особенно. Его глаза, цепкие и живые, не раз ловили взгляд Вики, и в них читалось нечто, что заставляло ее сердце биться чуть быстрее. Не такая глубокая, молчаливая мудрость, как у Лесного, и не тяжелая, интимная властность деда Матвея, а что-то искрящееся, молодое, зовущее.

Он подошел к ней, когда хоровод на мгновение прервался, его тень упала на ее лицо.

– Что же ты стоишь одна, красавица? – его голос был низким, уверенным, и в нем слышался легкий напев веселья. – Пойдем, потанцуем!

Вика колебалась, но лишь мгновение. Ей вдруг захотелось забыться в этом круговороте, в этом танце, раствориться в музыке и смехе. Она протянула ему руку. Его пальцы были горячими и крепкими, они обхватили ее ладонь, и Вика почувствовала, как по ее руке пробегает электрический разряд. Он притянул ее в хоровод, и они закружились вместе с остальными, подхваченные общим потоком радости.

В танце их тела прижимались друг к другу, и Вика чувствовала его силу, его молодое, горячее дыхание, запах его кожи, смешанный с запахом костра. Это было другое ощущение, не такое глубокое и интимное, как в бане, но не менее мощное. Это было ощущение свободы, молодости, чистого, необузданного желания, которое теперь, после всего пережитого, она могла принять без страха, почти с вызовом. Его прикосновения, его взгляд – все это было новым, но в то же время удивительно знакомым, словно Лесной человек, дед Матвей и этот парень были лишь разными гранями одного и того же великого, вечного призыва, что теперь раздавался в ее душе. Она смеялась, танцевала, и в каждом ее движении, в каждом взгляде читалась пробудившаяся женщина, готовая принять этот мир во всей его полноте. Огонь костра отражался в ее глазах, делая их яркими и глубокими, а ветер трепал ее волосы, унося с собой все сомнения, оставляя лишь жаркое, пьянящее предвкушение. Ночь Купалы только начиналась.

Музыка и смех с поляны Купалы доносились до них приглушенно, словно эхо другого мира. Вика танцевала с парнем, которого звали Иваном, и чувствовала, как весь мир вокруг них кружится в безумном водовороте огня и страсти. Иван был сильным, его руки крепко обнимали ее талию, притягивая ближе, а его взгляд, горячий и дерзкий, проникал прямо в душу. В этом танце не было той тяжелой, обволакивающей неги, что была в бане с дедом Матвеем, но была иная сила – дикая, необузданная, молодая, бьющая через край. Его прикосновения были смелее, его улыбка – открытее, и Вика отвечала ему тем же, смеясь, глядя в его глаза, чувствуя, как ее тело отзывается на каждое его движение. Она забыла о Лесном человеке, о бабушкиных легендах, о вчерашнем дне. Была только эта ночь, этот огонь, этот танец и Иван.

Когда усталость начала подкрадываться, а костер догорал, превращаясь в тлеющие угли, Иван вдруг наклонился к ней. Его горячее дыхание коснулось ее уха, посылая волну мурашек по коже.

– Говорят, в эту ночь, всего раз в году, цветет папоротник, – прошептал он, его голос был низким, вкрадчивым. – Кто найдет его, тот будет счастлив всю жизнь. Пойдем, Вика? Поищем?

В его глазах горел озорной огонек, и Вика поняла, что речь идет не только о цветке папоротника. Это был призыв к приключению, к тайне, к чему-то, что могло быть куда более интимным, чем просто поиск мифического растения. Внутри нее что-то екнуло – голос благоразумия, страх перед неизвестностью, но гораздо сильнее было влечение к этой тайне, к Ивану, к самой ночи Купалы, которая шептала о безрассудстве и дерзости.

Она кивнула. Иван крепко взял ее за руку, и они, незаметно для остальных, скользнули в темноту ночного леса. За спиной остались шум и отблески догорающего костра, а впереди простиралась густая, непроглядная чаща, лишь изредка освещаемая лунным светом, пробивающимся сквозь плотную листву. Воздух в лесу был прохладным и влажным, напоенным ароматами мха, сырой земли и каких-то неизвестных ночных цветов, чей сладкий запах казался почти дурманящим.

Они шли медленно, их шаги были почти бесшумными по мягкой лесной подстилке. Рука Ивана, теплая и уверенная, крепко держала ее ладонь, и Вика чувствовала, как по ее руке пробегают электрические мурашки. Это было совсем другое ощущение, чем с дедом Матвеем. Здесь не было той тяжести опыта, той медленной, обволакивающей неги. Здесь была легкость, молодость, нервное, звенящее предвкушение, которое сжимало грудь и заставляло сердце биться чаще, отзываясь в кончиках пальцев.

– Смотри внимательнее, – прошептал Иван, его голос был совсем близко, его дыхание щекотало ей ухо, посылая волну приятного озноба. – Говорят, он светится в темноте.

Они продолжали идти, их плечи едва касались друг друга, каждый шорох, каждый звук казался усиленным, а деревья вокруг них словно шептали древние тайны. Поиск цветка папоротника был лишь предлогом. На самом деле они искали нечто иное – друг друга, самих себя в этой таинственной ночи. Иван остановился, притянув ее к себе, и Вика оказалась прижата к его молодому, сильному телу. Она почувствовала его горячее дыхание на своих губах, и мир вокруг нее, кажется, перестал существовать, сузившись до этой единственной точки, до этого притяжения. Его взгляд был смелым, почти властным, и она почувствовала, как ее губы сами собой приоткрываются, ожидая.

Иван наклонился еще ближе, его взгляд был смелым, почти властным, и она почувствовала, как ее губы сами собой приоткрываются, ожидая. Затем он поцеловал ее. Сначала это было мягко, осторожно, словно он пробовал ее вкус, как пробуют спелую ягоду. Но затем поцелуй стал глубже, страстнее, его губы обхватили ее, а язык проник внутрь, исследуя, притягивая. Вика ответила ему с не меньшей жаром, ее руки обхватили его шею, притягивая его ближе, а тело инстинктивно прижалось к его крепкой груди. Это было совсем другое, чем с дедом Матвеем. Не та опытная нежность, а дикая, необузданная страсть, молодая и голодная, бьющая через край. Ее голова кружилась, а внизу живота разгорался огонь, который теперь полыхал с новой, почти пугающей силой, пронизывая каждую клеточку.

Его руки, сильные и молодые, скользнули по ее спине, затем опустились ниже, к ее талии, притягивая ее еще ближе, пока между ними не осталось ни малейшего просвета. Он оторвался от ее губ, чтобы осыпать поцелуями ее шею, ключицы, и Вика чувствовала, как ее кожа горит под его прикосновениями, словно под лучами полуденного солнца. Его пальцы умело нашли пуговицы на ее легком летнем сарафане, и ткань медленно, шурша, начала расходиться, открывая ее плечи, затем грудь. Холодный ночной воздух коснулся ее горячей кожи, вызвав волну мурашек, но это был приятный холод, контрастирующий с внутренним огнем, что бушевал внутри.

Вика не сопротивлялась. Ее разум был затуманен, а тело горело от желания. Она лишь отвечала ему, ее пальцы расстегивали пуговицы на его рубашке, чувствуя его крепкое, молодое тело под тканью, его напряженные мускулы. Ночной лес вокруг них казался живым, его запахи, шорохи, отдаленные крики ночных птиц – все это только усиливало ощущение тайны и свободы, придавая происходящему почти мистический оттенок.

Они опустились на мягкую, влажную землю, усыпанную опавшими листьями и мхом, которые амортизировали падение. Егор быстро освободил ее от остатков одежды, и Вика почувствовала, как ночной воздух ласкает ее обнаженное тело, вызывая легкий озноб, тут же сменяемый жаром. Он целовал ее всю – губы, шею, грудь, живот, и каждое его прикосновение, каждый его поцелуй вызывал волну мурашек, которые бежали по ее телу. Ее стоны становились громче, они сливались с шорохом листвы и отдаленным шумом реки, превращаясь в единую, древнюю песню.

Затем он вошел в нее. Это было быстро, мощно, почти дико, как стихия. Вика вскрикнула, ее тело выгнулось, и она почувствовала, как Егор наполняет ее, как его молодое, горячее тело движется в ней с неистовой страстью, с первобытной силой. Это было совсем не так, как с дедом Матвеем. Там была нежность, опыт, здесь же – грубая, первобытная сила, которая захватывала ее целиком, не оставляя места для мыслей, только для чистого, неразбавленного ощущения, почти боли, смешанной с удовольствием. Ее бедра инстинктивно поднимались навстречу его движениям, ее руки обхватили его спину, ее ногти впивались в его кожу, и она чувствовала, как ее тело превращается в сгусток желания, нарастающего с каждой секундой. В этом танце, под покровом Купальской ночи, среди древних деревьев, она отдалась ему целиком, без остатка, растворяясь в ощущении его молодого, сильного тела, в его страсти, в этом древнем, первобытном зове, что эхом отзывался в каждом уголке ее существа.

Иван двигался в ней с нарастающей силой, его тело было напряжено, его дыхание срывалось с губ тяжелыми, прерывистыми стонами. Вика, цепляясь за его спину, чувствовала, как внутри нее все сжимается до невыносимой точки, как напряжение нарастает с каждой секундой, угрожая разорвать ее на части. Ее собственные стоны становились все громче, они сливались с шорохом листвы и отдаленным шумом реки, превращаясь в единую, древнюю песню. Мир вокруг нее сузился до этого ритма, до этого жара, до этого молодого, необузданного тела, что двигалось в ней.

И вот, в один ослепительный, нестерпимый миг, она почувствовала, как эта волна, эта накопленная энергия, срывается с цепи. По ее телу пробежала мощная, судорожная дрожь, ее спина выгнулась дугой, словно ее пронзил электрический разряд, а из груди вырвался дикий, пронзительный вскрик, который тут же растворился в густом пару Купальской ночи. Это был крик, полный боли и наслаждения, отчаяния и экстаза, такой же необузданный и первобытный, как и сама ночь. Мышцы ее живота свело судорогой, влага хлынула, и все ее естество сжалось в блаженном, невероятном спазме. Она ощутила, как мир рассыпается на тысячи искр, а затем вновь собирается воедино, оставляя после себя опустошающее, но невероятно сладкое послевкусие. Вся она содрогалась, мелко дрожа, цепляясь за него, словно за якорь в бушующем море.