Текст книги "Викино лето (СИ)"

Автор книги: Леон Монтан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Глава 9. Банька.

Банька деда Матвея оказалась небольшой, но уютной, пропахшей деревом, паром и каким-то особенным, чуть горьковатым запахом нагретых камней. Вика прошла в парилку, где клубы густого, обволакивающего пара уже стояли плотной стеной. Жар был сильным, проникающим в каждую клеточку тела, заставляя кожу мгновенно покрываться испариной. Она осторожно поднялась на верхний полок, деревянный, еще влажный от пара, и легла на спину, закрыв глаза.

Жар обнимал ее, проникал в мышцы, снимая напряжение после утренней работы. Все мысли о боли и усталости улетучились, растворяясь в горячем воздухе. Оставалось только тело, чувствительное и живое. Она глубоко вдохнула влажный, горячий воздух, и легкие наполнились ароматом березы и мятного отвара, что, казалось, витал в воздухе. Это ощущение абсолютного расслабления, эта горячая нега, начала медленно пробуждать что-то глубоко внутри. Воспоминания о вчерашнем вечере, о фантомных прикосновениях, которые она пыталась отогнать, теперь вернулись с новой силой.

Рука Вики сама собой, словно по наитию, опустилась на живот, затем скользнула ниже, туда, где тепло и влажно, где каждый нервный корешок отзывался на малейшее прикосновение. Она ласково коснулась себя, чувствуя, как нежная кожа реагирует на легкое поглаживание. Сердце забилось чаще, дыхание стало поверхностным. Вся она превратилась в чистое ощущение, в сгусток желания, что медленно разгоралось изнутри, подобно угольку в печи. Глаза были закрыты, но перед внутренним взором мелькали образы, настолько яркие, настолько откровенные, что она невольно задохнулась. Каждое движение пальцев, легкое, почти невесомое, вызывало волну мурашек по телу, заставляя ее выгибаться на полке, словно в безмолвном танце.

Внезапно, сквозь гул пара и стук собственного сердца, Вика услышала скрип двери в предбанник. Потом раздался хриплый голос деда Матвея, казавшийся необычно близким:

– Викуша, ты там? Я веничек принес, березовый, самый душистый! Сейчас попарю тебя как следует, всю усталость выбью! Только ты… ты там простынку на себя накинь, а то я сейчас зайду.

Вика резко замерла. Рука отдернулась, словно обжегшись. Вся кровь прилила к лицу, и она почувствовала себя застигнутой врасплох, абсолютно обнаженной не только физически, но и внутренне. Сердце бешено колотилось в груди. Простыня… Она судорожно нашарила на полке лежавшую рядом льняную простыню и быстро, неловко обернулась ею, пытаясь прикрыть себя от неминуемого вторжения.

Дверь в парилку медленно отворилась, выпуская клуб пара и впуская деда Матвея. Он вошел, держа в руках пышный, пахнущий лесом веник, а его глаза, чуть прищуренные в полумраке, казались особенно проницательными. Он не смотрел прямо на нее, но Вика чувствовала его взгляд, скользящий по ее укутанной фигуре.

– Ну что, готова, милая? – проговорил он, его голос был низким, почти мурлыкающим. – Давай я тебя хорошенько разомну, спинку пропарлю, плечики. Устала, поди, совсем?

Вика, вся сжавшись, чувствовала, как горят ее щеки. В воздухе висело что-то необъяснимое, какая-то тяжелая, электрическая атмосфера. Отказать было бы невежливо, да и что в этом такого? Старик просто хочет помочь. Но одновременно с этим пониманием, в ней пробуждалось и другое, смутное, но настойчивое чувство.

– Да… да, дед Матвей, – прошептала она, ее голос был едва слышен. – Если вам не трудно…

Вика лежала на полке, стараясь дышать ровно, но сердце ее гулко отбивало ритм где-то глубоко в груди. Простыня, хоть и прикрывала ее, не могла скрыть легкой дрожи, пробегавшей по телу, и жарких вспышек смущения, разливавшихся по коже. Дед Матвей встал рядом, его присутствие ощущалось как плотная, теплая масса. Он окунул веник в таз с горячей водой, и аромат березы стал еще насыщеннее.

– Ну что, милая, давай, – пробасил он, и его голос в этой интимной тишине звучал непривычно глубоко. – Спинку ко мне, расслабься.

Вика повиновалась. Она медленно перевернулась на живот, ощущая, как простыня сползает с плеч, оставляя спину почти обнаженной. Влажный жар парилки тут же обнял ее, проникая в каждую пору. Она постаралась расслабить мышцы, но напряжение лишь росло. Она слышала его дыхание, чуть хрипловатое, тяжелое, и чувствовала тепло его тела совсем близко.

Первый удар веником был легким, почти ласковым. Мягкие, влажные листья березы нежно коснулись ее кожи, оставляя прохладный, освежающий след, который тут же сменялся волной жара. Дед Матвей начал медленно, но уверенно, водить веником по ее спине, то прижимая его к пояснице, то легко похлопывая по лопаткам. Каждое движение было выверенным, опытным, в нем чувствовалась давняя, почти ритуальная привычка.

Поначалу это было просто приятно – горячий пар, свежий запах, расслабляющее похлестывание. Но затем его прикосновения стали чуть сильнее, настойчивее. Веник опускался ниже, проходя по изгибам позвоночника, касаясь линии бедер, затем снова поднимаясь вверх. Вика чувствовала, как под влажными листьями ее кожа краснеет, как открываются поры, как все ее тело становится невероятно чувствительным. Ритмичные похлопывания, словно древний барабанный бой, отдавались глубоко внутри, и то сладкое, тревожное покалывание, что она чувствовала вчера, теперь вернулось с утроенной силой.

Простыня, что прикрывала ее, едва держалась, и Вика чувствовала, как она чуть скользит при каждом движении веника. Ей казалось, что он чувствует каждый сантиметр ее тела, каждый нерв, что его взгляд, хоть и скрытый за стеной пара, проникает сквозь ткань, сквозь кожу. В воздухе, помимо запаха березы, теперь витал едва уловимый, но отчетливый аромат мужского пота, смешанный с запахом старого дерева, и этот запах, одновременно отталкивающий и притягательный, гипнотизировал.

Дед Матвей, не говоря ни слова, продолжал свое дело. Его дыхание стало глубже, тяжелее. Он вдруг задержал веник на ее пояснице, прижал его на несколько секунд, а затем провел им вниз, до самых ягодиц, и снова вверх, по бокам, к ребрам. Это движение было долгим, чувственным, и Вика замерла, задержав дыхание. Она чувствовала, как ее мышцы напряглись, как пульс ускоряется. В ней боролись смущение, стыд и какое-то странное, подавляемое любопытство, почти возбуждение.

– Ну вот, спинку разомнул, – наконец прохрипел он, и его голос был удивительно близко к ее уху, так что Вика почувствовала его горячее дыхание. – Теперь на бочок, Викуша. Бока пропарлю, чтобы вся хворь вышла.

Вика, не осмеливаясь открыть глаза, медленно повернулась на бок, стараясь максимально прикрыть грудь простыней. Но она знала, чувствовала, что все ее усилия тщетны. Его руки, его веник, его дыхание – все это было слишком близко. И в этом жаре, в этом пару, в этой странной близости, она чувствовала, как внутри нее разгорается костер, который она сама не понимала, но который уже начинал обжигать.

Тишина в парилке была плотной, нарушаемая лишь тихим шелестом березового веника и тяжелым, размеренным дыханием деда Матвея. Жар обволакивал, проникал в каждую пору, заставляя мысли плыть, растворяться в этой влажной неге. Вика лежала на боку, прижавшись к горячим доскам полка, и чувствовала, как простыня, намокшая от пота и пара, медленно, почти неуловимо сползает с ее тела. Она боролась с желанием подтянуть ее, снова прикрыться, но какая-то странная оцепенелость сковала ее движения, оставляя ее в этой пограничной зоне между смущением и растущим, пока не до конца осознанным предвкушением.

Веник деда Матвея продолжал свой танец. Он прошелся по боку, по бедру, затем снова поднялся к талии, его движения были уверенными, настойчивыми, с каждым разом чуть более глубокими. Листья мягко похлестывали, оставляя на коже красные, пульсирующие полоски, которые тут же начинали приятно зудеть. Вика чувствовала, как ее тело отзывается на каждое прикосновение, как каждый нервный корешок пробуждается, наливаясь странной, электрической энергией.

И вот, наконец, простыня, уже совсем намокшая и тяжелая, соскользнула с ее бедер, шлепнувшись на мокрый пол парилки с тихим, но оглушительным звуком. Вика замерла, чувствуя, как ее тело, теперь полностью обнаженное, отдано на волю жара и его взгляда. Воздух вокруг нее словно стал еще плотнее, наполнился тем же запахом березы и мужского пота, но теперь к нему примешивался и ее собственный, возбуждающий, сладковатый аромат. Она не смела открыть глаза, но ощущала его присутствие всем своим существом – его тепло, его дыхание, его молчаливое, всепоглощающее внимание.

Веник на мгновение замер. Вика почувствовала, как дед Матвей наклонился еще ближе, его дыхание опалило ее ухо. И тут же, совершенно неожиданно, она ощутила нежное, почти трепетное прикосновение его руки к своей ягодице. Пальцы, грубые и мозолистые от работы, были удивительно мягкими и теплыми. Они нежно погладили ее кожу, задержались на мгновение, а затем снова двинулись, очерчивая мягкий изгиб.

– Ну до чего же ты, Викуша, хороша, – прошептал он, его голос был низким, чуть дрожащим, полным неприкрытого восхищения. – Стать у тебя… лебединая. Молода ты, красива. Красота-то какая… глаз не оторвать. Прям как березка молодая, гибкая.

Его слова, произнесенные так тихо, так близко, пронзили Вику насквозь. Это было не просто похвала, это было признание, интимное, чувственное, от которого по всему ее телу пробежала волна мурашек, и внизу живота вспыхнул огонь. Рука деда Матвея продолжала нежно поглаживать ее ягодицу, затем медленно скользнула по изгибу бедра, поднимаясь вверх, к талии. Каждое прикосновение было долгим, обволакивающим, словно он изучал ее тело, запоминая каждую линию, каждый сантиметр.

Вся ее внутренняя борьба мгновенно утихла, уступая место волне чистого, неприкрытого ощущения. Стыд и смущение смешались с новым, мощным чувством – чувством желанности, чувством, что ее тело, ее красота, были замечены, оценены, и это было одновременно пугающе и невероятно притягательно. Она закрыла глаза еще крепче, позволяя себе раствориться в этом жаре, в этих прикосновениях, в его словах.

Рука деда Матвея, грубоватая, но удивительно нежная в своих движениях, продолжала блуждать по ее бедру, затем поднялась выше, к изгибу талии. Он ласкал ее кожу, его пальцы слегка надавливали, словно исследуя каждый сантиметр ее молодого тела. Жар в парилке казался теперь ничтожным по сравнению с внутренним огнем, что разгорался в Вике. Ее дыхание стало прерывистым, а из груди вырвался тихий, невольный стон, едва слышный в этом плотном воздухе.

Его пальцы, словно ведомые невидимой силой, медленно скользнули еще ниже, к самому лону Вики. Она почувствовала, как один из них, теплый и влажный, осторожно коснулся ее чувствительной плоти, а затем, с легким, почти не слышным давлением, проник внутрь.

Вика резко выдохнула, из ее груди вырвался сдавленный стон, который она не смогла удержать. Тело ее, словно пораженное электрическим разрядом, мгновенно напряглось, а затем начало извиваться на полке, пытаясь то отстраниться, то, наоборот, прижаться к источнику этих невыносимых, но таких сладостных ощущений.

Глаза ее оставались закрытыми, но под веками плясали яркие искры. Жар внизу живота усилился, переходя в приятное, нарастающее жжение. Каждый нерв, каждая клеточка ее существа отзывались на это вторжение, на эту ласку, которую она не могла ни принять, ни полностью отвергнуть. Из ее горла вырывались короткие, прерывистые звуки, похожие на стоны, смешанные с тяжелым, отрывистым дыханием. Пальцы деда Матвея двигались внутри нее, медленно, ритмично, исследуя, пробуждая, разжигая пламя, которое уже не могло быть погашено. Она чувствовала, как влага собирается между ее бедер, как ее лоно сжимается вокруг его пальца, повинуясь древнему инстинкту.

Потерявшую форму простыню Вика больше не замечала. Она лежала на раскаленных досках полка, и весь мир сузился до горячего пара, запаха березы и влажного, липкого прикосновения его пальцев. Дыхание деда Матвея, тяжелое, учащенное, опаляло ее ухо, смешиваясь с ее собственными, сдавленными стонами. Каждый мускул ее тела напрягся, а затем расслабился, словно она была струной, на которой играл умелый музыкант.

Его рука, та, что совсем недавно держала тяпку и собирала грибы, теперь ласкала ее с удивительной нежностью и знанием. Пальцы, грубые и узловатые, были сейчас невероятно мягкими, они медленно скользили по ее внутренней стороне бедра, поднимаясь все выше, к самому источнику ее нарастающего волнения. Вика чувствовала, как ее лоно, распаренное и чувствительное, отзывается на каждое прикосновение. Внутри все сжималось и расширялось в такт этим ласкам, а из горла вырывались прерывистые, полузадушенные звуки, которые она не могла контролировать.

Глаза ее оставались крепко закрытыми, но под веками плясали яркие, огненные искры. Жар внизу живота усилился, переходя в нарастающее жжение, в густую, пульсирующую волну, что разливалась по всему ее существу. Каждый нерв, каждая клеточка ее существа отзывались на это вторжение, на эту ласку, которую она не могла ни принять, ни полностью отвергнуть. Из ее горла вырывались короткие, прерывистые стоны, смешанные с тяжелым, отрывистым дыханием, которые звучали почти как мольба.

Пальцы деда Матвея двигались внутри нее, медленно, ритмично, исследуя, пробуждая, разжигая пламя, которое уже не могло быть погашено. Она чувствовала, как влага собирается между ее бедер, как ее лоно сжимается вокруг его пальца, повинуясь древнему, необъяснимому инстинкту. Он не говорил ни слова, лишь его дыхание становилось глубже, а движения – увереннее, настойчивее. Его пальцы стали двигаться быстрее, ритмичнее, и Вика чувствовала, как весь мир вокруг нее сужается до этой единственной точки, до этого ощущения. Ее бедра начали невольно приподниматься, двигаясь навстречу его руке, ее тело стало податливым, гибким, полностью отдавшись во власть этих ощущений. Она чувствовала, как напряжение нарастает, как оно сгущается, грозя разорваться в любой момент, и этот страх смешивался с безудержным, нарастающим желанием.

Дед Матвей начал медленно подниматься на полок. Вика почувствовала, как деревянные доски чуть прогибаются под его весом, издавая жалобный стон. Он перевалился через ее тело, его тяжесть навалилась на нее, обволакивая, прижимая к горячим доскам. Его грубые, мозолистые ладони опустились на ее талию, притягивая ее еще ближе. Она ощутила тепло его кожи, запах его тела, смешанный с запахом старого дерева и березы, и это было одновременно пугающе и необъяснимо притягательно. Его жесткое, напряженное тело накрыло ее, прижимая к полку, и Вика ощутила всем своим существом, что отступления нет.

Он не сказал ни слова, лишь его дыхание стало прерывистым и глубоким. Его бедра прижались к ее ягодицам, и Вика почувствовала, как между ними медленно, но неумолимо что-то движется, ищет путь, влажное и горячее. Затем, с легким толчком, ощутимым глубоко внутри, он вошел в нее.

Из груди Вики вырвался резкий, сдавленный вскрик, почти стон, но он тут же растворился в горячем паре. Это было ощущением, которое она никогда прежде не испытывала – глубокое, полное, проникающее. Ее тело, словно разорванное и вновь собранное, мгновенно напряглось, а затем, повинуясь какой-то древней, инстинктивной силе, начало медленно расслабляться, подстраиваясь под это вторжение. Жар внутри нее вспыхнул с новой силой, смешиваясь с ощущением давления и растяжения. Она чувствовала, как его плоть наполняет ее, как он становится частью нее, и это было одновременно невероятно чуждо и до боли знакомо.

Дед Матвей застонал, глубоко, отрывисто, и его движения стали ритмичными, медленными, но настойчивыми. Вика, с закрытыми глазами, лишь цеплялась руками за его широкие плечи, ее пальцы впивались в его кожу. Каждый толчок отдавался в самых глубинах ее существа, вызывая волны ощущений, которые она не могла классифицировать.

Смущение, страх, боль – все это смешивалось с какой-то дикой, животной радостью, с безудержным желанием отдаться, раствориться в этом жару, в этом движении. Из ее горла вырывались приглушенные, прерывистые стоны, ее бедра невольно поднимались навстречу его движениям, ее тело изгибалось, словно пытаясь принять его глубже, еще глубже. Вся она превратилась в сгусток нервов, в чистую, неразбавленную эмоцию, захваченную этим древним, первобытным актом. Пальцы деда Матвея впивались в ее талию, его дыхание было теперь частым и прерывистым, и каждый его толчок сотрясал ее до самых костей, погружая в бездну ощущений, где не было ни времени, ни пространства, только бесконечный, нарастающий ритм.

Пар в парилке сгущался, превращаясь в туман, сквозь который пробивались лишь смутные очертания. Она чувствовала, как ее мышцы сокращаются, как ее тело натягивается, словно струна, готовая порваться. Его движения становились быстрее, мощнее, и Вика, не в силах сопротивляться, отвечала ему, ее бедра поднимались все выше, ее стоны становились все громче, заглушая скрип полков и хриплое дыхание деда. Она растворялась в этом ритме, в этом жаре, в этом диком, первобытном танце, где исчезли все границы, все запреты, осталась только чистая, концентрированная плоть, желание и наслаждение. Мир вокруг нее исчез, осталась только эта парилка, он и она, наедине с их тайной.

Ритм его движений становился все более неистовым, мощным, заполняя собой все пространство, вытесняя все прочие звуки и мысли. Вика чувствовала, как напряжение в ней достигает своего пика, сгущается в одну невыносимую, сладкую точку. Ее тело, словно одержимое древним духом, больше не принадлежало ей. Она цеплялась за его плечи, ее ногти впивались в его кожу, оставляя красные следы, а из горла вырывался сдавленный, прерывистый стон, который никак не мог вырваться наружу полностью.

Ее бедра инстинктивно поднимались, прижимаясь к его телу, и она чувствовала, как внутри нее все сжимается, как нарастает волна, готовая обрушиться. Его жаркое дыхание опаляло ее шею, а каждый его толчок сотрясал ее до самых костей, погружая в бездну, где не было ни времени, ни пространства, только бесконечный, нарастающий ритм.

И вот, в один ослепительный, нестерпимый миг, она почувствовала, как эта волна, эта накопленная энергия, срывается с цепи. По ее телу пробежала мощная, судорожная дрожь, ее спина выгнулась дугой, словно ее пронзил электрический разряд, а из груди вырвался дикий, пронзительный вскрик, который тут же растворился в густом пару. Это был крик, полный боли и наслаждения, отчаяния и экстаза. Мышцы ее живота свело судорогой, влага хлынула, и все ее естество сжалось в блаженном, невероятном спазме. Она ощутила, как мир рассыпается на тысячи искр, а затем вновь собирается воедино, оставляя после себя опустошающее, но невероятно сладкое послевкусие. Вся она содрогалась, мелко дрожа, цепляясь за него, словно за якорь в бушующем море.

Дед Матвей застонал еще глубже, его движения, хоть и потеряли ту первобытную ярость, все еще продолжались. Он двигался в ней, медленно, тяжело, его бедра отбивали ритм, продолжая наполнять ее, словно пытаясь продлить этот момент, удержать ее на грани ощущения. Она чувствовала, как его плоть все еще пульсирует внутри нее, как он прижимается к ней всем своим телом, тяжело дыша. Ее ноги обвили его торс, инстинктивно притягивая его ближе, и она лежала под ним, измученная, опустошенная, но в то же время наполненная до краев этой странной, новой энергией. Пар вокруг них сгущался, создавая интимный, влажный кокон, скрывающий их от всего мира.

Мелкая дрожь еще пробегала по телу Вики, постепенно стихая, оставляя после себя ощущение абсолютной измотанности и глубокой, странной неги. Дед Матвей, издав последний, протяжный стон, замедлил движения. Его тело, тяжелое и влажное, продолжало прижимать ее к полку, но теперь в его объятиях не было той неистовой силы, лишь усталая, удовлетворённая тяжесть. Дыхание его успокаивалось, становилось глубже, размереннее, и Вика чувствовала, как его сердце, гулко бившееся в ее ухе, постепенно возвращается к привычному ритму.

Она лежала под ним, полностью расслабленная, ее мышцы ныли от напряжения, а кожа горела от жара и трения. Все вокруг казалось нереальным, словно она только что пережила долгий, причудливый сон, граничащий с явью. Запах пота, березы, распаренного дерева – все это смешивалось в единый, пьянящий аромат, который теперь навсегда отпечатался в ее сознании, став символом этого момента.

Дед Матвей медленно приподнялся, осторожно выходя из нее. Вика почувствовала легкую пустоту, но тут же на смену ей пришла волна тепла и влаги, растекающаяся между ее бедер. Он перевалился на соседний полок, тяжело опустившись рядом. Тишина, которая воцарилась в парилке, была плотной и осязаемой, заполненной лишь паром и звуками их учащенного дыхания, что постепенно успокаивалось.

Вика не открывала глаз. Она не знала, что сказать, как себя вести. Смущение, которое, казалось, полностью поглотилось волной наслаждения, теперь возвращалось, но уже не с той обжигающей силой. Это было другое смущение – тихое, смешанное с какой-то отстраненностью, почти опустошением. Внутри нее царила странная смесь чувств: облегчение, усталость, легкое послевкусие удовольствия, и еще что-то, пока не поддающееся определению, что-то новое и необычное.

Дед Матвей, отдышавшись, протянул руку и осторожно, почти невесомо коснулся ее потной щеки.

– Хорошо-то как, Викуша, – прошептал он, его голос был хриплым и теплым. – Ох, хорошо… Спасибо тебе.

Его пальцы нежно погладили ее кожу, а затем опустились на шею, чуть потерев ее, словно он благодарил не только за работу в огороде, но и за нечто гораздо более глубокое, интимное. Вика лишь тихонько кивнула, не открывая глаз. Она не могла ответить, ее горло словно сдавило невидимым комком, а в голове было слишком много ощущений, слишком много мыслей, чтобы их выразить словами.

Они лежали так еще какое-то время, в этой влажной, жаркой тишине, каждый погруженный в свои мысли, в свои ощущения. Пар продолжал окутывать их, скрывая их наготу, их тайну. Вика чувствовала, как ее тело постепенно остывает, как напряжение окончательно уходит из мышц. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое, но значительное. Она приехала в деревню юной девушкой, полной воспоминаний, а теперь лежала здесь, пережив то, что навсегда изменит ее восприятие себя и мира вокруг. И это новое знание, этот новый опыт, был одновременно пугающим и волнующим, обещая еще больше неизведанного впереди.