355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Лео Франковски » Инженер Средневековья » Текст книги (страница 8)
Инженер Средневековья
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 20:00

Текст книги "Инженер Средневековья"


Автор книги: Лео Франковски



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Янина разложила одежду в изножье кровати. Кровать эта была громадная: два с половиной метра в длину и более двух – в ширину. Над ней располагалась рама с пологом.

– Думаю, это будет тебе впору.

Она поднесла ко мне тунику и разгладила. Девушка так старательно разглаживала, что мне вскоре стали ясны ее намерения.

– Да, – сказал я. – Я уверен, она мне подойдет. Вышивка здесь просто замечательная. Вы сами вышивали?

– Да, пан Конрад. Но рукава получились слишком длинными, видишь? А тебе придется в самый раз. Мне всегда после бани так жарко! Ты не возражаешь?

Даже не дождавшись моих возражений, она сбросила с себя платье, оставшись в длинной сорочке.

– Все в порядке, главное, чтобы тебе было удобно. – Я порылся среди принесенных ею вещей. – Это чулки-брюки?

Я таких отродясь не видел. Чулки из ткани, но обтягивающие, наподобие женских колготок. Сверху на них были подвязки.

– С короткими штанами их не носят. Нужны вот такие, с поясом. – Она быстро стянула с меня трусы.

– Интересно. Какие башмаки странные.

Эта игра начала меня забавлять. Очень необычно ощущать себя жертвой, а не охотником!

– Думаю, они тебе подойдут. – Она наклонилась к моим ногам, чтобы я хорошо рассмотрел глубокий вырез ее сорочки. – О, у тебя такие холодные ноги! Нужно их согреть!

Игра продолжалась. Обнаженная Янина лежала на кровати, я пытался разобраться с пряжкой для пояса.

– К черту пряжку, пан Конрад, лучше иди сюда!

И я смирился с неизбежным и позволил ей делать с моим телом все, что пожелает, отлично зная: потом она заявит, что я взял ее силой. Она была не так красива, как Кристина, но молодость и жизнерадостность компенсируют недостаток красоты.

Я пообещал Янине свою последнюю футболку.

В последующие дни меня посетили остальные четыре девушки. Вероятно, они считали, что имеют на меня равные права. Типично социалистический принцип. Если на одного рыцаря приходилась сотня женщин-крестьянок, я не мог представить себе насилия в современном смысле этого слова. Мужчине просто физически тяжело удовлетворить всех желающих.

Позже я выяснил, что в дополнение к тому, что девушкам предоставлялась социально приемлемая возможность дать выход своей сексуальности и смешаться со знатью, рыцарь должен был обеспечить их приданым и найти подходящего мужа. Поскольку женщин это устраивало, я не видел в таком обычае ничего дурного.

Устраивало это и родителей девушек. Оправданный обществом обычай, избавляющий от необходимости собирать приданое и оплачивать свадьбу.

Меня одели в новые вещи. Полотняные нижние штаны на поясе дополняла такая же полотняная рубаха. К поясу привязывались темно-синие брюки, в действительности состоявшие из двух отдельных штанин. Посередине они соединялись чем-то вроде подгузника – это называлось гульфик. Такая «конструкция» имела свои преимущества, учитывая пользование отхожими местами в зимнее время. Сверху надевалась богато вышитая темно-бордовая рубаха с длинными рукавами. На шее она завязывалась чем-то наподобие обувных шнурков.

Мягкие ботинки из черной кожи – без толстых подошв – натягивались как чулки. Выходя на улицу, поверх них надевали толстые войлочные калоши. Неплохо, но мои туристские ботинки все же лучше.

К левому плечу пристегивалась накидка – темно-синяя, под цвет брюк.

Весь наряд немного портил мой простоватый кожаный ремень, но по этикету полагалось носить меч и нож. Внезапно ножны показались мне потрепанными, а футляр для ножа – невыразительным.

Янина заканчивала одевать меня, когда раздался стук в дверь.

– Войдите! – крикнула она, не стесняясь оставаться обнаженной.

– Пан Конрад, – сказал граф Ламберт, не обращая внимания на неодетую даму. – Я надеялся посмотреть на твои волшебные приборы… Должен признаться, тебе идет этот наряд, и он тебе впору.

За ним вошли все, кто был в сауне.

– Благодарю тебя, господин. Одежда красивая, а вышивка просто потрясающая.

– Верно. Мои дамы сделали ее для меня прошлой осенью, чтобы преподнести мне сюрприз. Они еще были здесь новенькими и не знали моего размера. Но тебе в самый раз, так что считай эти вещи моим подарком.

– Хорошо… Спасибо, мой господин! – Наверное, на одну только вышивку ушло несколько месяцев.

– Пожалуйста, не подумай, что я отдаю тебе обноски. Мне эта одежда не подошла, и дамы очень расстроились. Смотрю, ты им понравился. – Он указал на голую Янину.

– Но… пожалуйста, господин, надеюсь, что я не…

– Ни в коем случае, пан Конрад. Какая радость в обладании чем-то, если не можешь поделиться этим с друзьями? Только смотри, не забери их всех с собой, когда будешь уезжать. Оставь хоть нескольких, чтобы они обучали новеньких. Самому это делать ох как не хочется! Ну а теперь показывай свои волшебные приборы…

Я достал рюкзак и показал, как его нужно носить. Затем развернул спальный мешок, и Янина забралась в него. Комната не отапливалась, и девушке, очевидно, было холодно. Граф долго изучал застежку-молнию, прежде чем понял, как та работает.

– Просто невероятно, пан Конрад! Сможешь научить наших кузнецов делать подобные вещи?

– Возможно, мой господин, но вряд ли на это хватит тех нескольких недель, которые я проведу здесь.

– Понятно. А это что? Твой шатер?

– Да, господин. О, чуть не забыл! У меня есть для тебя письмо. Его доставил из Венгрии отец Игнаций.

Граф лишь мельком взглянул на конверт и бросил его Янине.

– Принесите мне это письмо, когда я буду в плохом настроении. А хорошее сейчас портить не хочется.

Я поставил нейлоновую палатку на деревянном полу. Для такой палатки не требовались прутья. Граф засыпал меня вопросами о палатке, материи, из которой она изготовлена, о фибергласовых шестах, зажимах, застежках и сетке от комаров.

– Самый настоящий дом! И такой легкий!

– Может быть еще легче, господин. Она все еще сырая. Пусть останется здесь и просохнет.

Я показал остальные вещи. Гостей поразило, насколько легки фляжка и котелок, однако в остальном особого впечатления на них ничего не произвело. Они выказали легкий интерес к пище сухой заморозки, но вряд ли представляли, как долго она может храниться. Швейцарский нож показался им хитроумной игрушкой. Они не знали, что такое сталь.

Аптечку первой помощи рассматривали равнодушно, по крайней мере граф и пан Мешко. Беспокоиться о ранении было ниже их рыцарского достоинства. Девушки немного заинтересовались – Янина все еще находилась в моем спальном мешке, – но решили воздержаться от комментариев.

– А эти пергаментные пакетики, пан Конрад?

– Семена. Я купил их в подарок матери.

Пан Мешко пришел в восторг от моего компаса.

– Так, значит, стрелка всегда указывает строго на север?

– Не совсем. Она немного отклоняется на запад. Но она всегда указывает в одном и том же направлении, и если ясной ночью сверить карту с Полярной звездой, то можно узнать, насколько сильно она отклонена. Сбить компас может только железо.

– Неудивительно. Холодное железо всегда перехитрит любой колдовской прибор.

– Нет, пан Мешко! Он изготовлен умелыми людьми, которые разбираются в науке. Наука – это искусство познать способы, которыми Бог создал мир, и к колдовству не имеет никакого отношения.

– Клянешься?

– Клянусь своей честью! Более того, если тебе компас понравился – возьми его. Пусть это будет моим рождественским подарком.

– Тогда, клянусь своей честью, я принимаю твой подарок, но вручить его ты должен вечером.

Швейный набор, особенно иглы с крошечными ушками, был с энтузиазмом встречен девушками. Я знал, что сделаю с четырьмя оставшимися подарками.

Напоследок я оставил бинокль. Он произвел немалое впечатление – люди стали вырывать его друг у друга из рук. Наконец, граф Ламберт забрал его у Янины.

– Дорогуша, ты что, хочешь замерзнуть до смерти? Ну-ка быстро оденься!

Он вышел на балкон, некоторое время приспосабливал линзы и стал рассматривать свои угодья.

– Извини, граф, – обратился я к нему, – я весь день не видел Бориса Новацека. Не знаешь, что с ним?

– Ушел рано утром – с двумя моими конюхами и пятью лошадьми. Кажется, прошлой ночью вы потеряли коня и поклажу. Они отправились на поиски. – Граф вновь посмотрел в бинокль. – А, вот и они, Богом клянусь! Смотри! Снег такой глубокий, что люди вынуждены идти впереди, чтобы расчищать дорогу лошадям. – Он опустил бинокль. – Нет! Так ничего не увидишь! Замечательный прибор, пан Конрад! – Он вновь поднес бинокль к глазам. – Смотри! Две лошади тянут за собой убитого боевого коня. А еще на одной – поклажа. Смотри, тот щит – черный орел на красном фоне! Ты расправился с ним, пан Конрад!

– С кем я расправился?

– Ты убил рыцаря Райнберга, подлого немецкого ренегата, который более года грабил и убивал моих торговцев! Этот черный орел погубил восьмерых моих рыцарей, полторы сотни простого народа и украл бог знает сколько скота! Но ты прикончил этого ублюдка, черт побери, ты прикончил его!

Граф Ламберт с энтузиазмом похлопал меня по спине.

– На тот момент это было делом простой необходимости, – сказал я.

– А сейчас это причина, чтобы возрадоваться! Более того, пан Конрад, награда за его голову – твоя! Десять тысяч гривен.

Ого! Я богатею на глазах. Кстати, где мой кошелек? Но спрашивать об этом как-то невежливо.

– Вижу, тебе понравился бинокль, господин, – сказал я.

– Понравился – это мягко сказано. Изумительнейший прибор! Как бы он пригодился на поле боя!..

– Значит, ты завершил мой список рождественских подарков! Дарю его тебе!

Покинув Катовице полтора месяца назад, я пользовался биноклем всего один раз, а компас вообще ни разу не пригодился. Это были скромные дары за оказанные мне услуги.

ГЛАВА 11

С позволения графа я ушел, оставив его осматривать в бинокль свои владения. Мне нужно было сходить в конюшню, тем более что обеда сегодня не будет, чтобы не перебивать аппетит перед пиршеством.

Анна, моя лошадь, обрадовалась мне. Ее поставили в хороший загон в большой, чистой конюшне и как следует почистили.

– С тобой хорошо обращаются, Анна?

Она утвердительно кивнула.

– Тебе что-нибудь нужно?

Лошадь отрицательно покачала головой.

– Отлично.

Я отказывался верить своим глазам.

Перед ней лежал несъеденный овес. Я потрепал ее по шее и отправился на поиски спасенного мной ребенка.

Все в замке и вокруг него суетились, занятые последними приготовлениями к празднику. Многие все еще были одеты в повседневную одежду из серой шерсти, но некоторые уже переоделись в яркие праздничные наряды с вышивкой.

Казалось, все знали, кто я такой. Проходя мимо, люди приветствовав меня кивками и улыбками. Я всегда думал, что в средние века крестьян жестоко угнетали, заставляя пресмыкаться перед господами. Вероятно, где-то так и было, но только не в Окойтце.

Когда я проходил мимо мельницы, меня остановил какой-то мужчина. В одной руке он нес корзину с едой, а в другой – бадью с пивом.

– Пан Конрад, – обратился он ко мне, – уж не спасенного ли ребенка ты ищешь?

– Угадал.

– Значит, я смогу отвести тебя в дом. Я – Михаил Малиньский, и этот младенец сейчас у моей жены.

– Тогда я твой должник, Михаил.

– Нет, пан Конрад. Это я твой должник. Два дня назад мой третий ребенок умер, едва появившись на свет. Жена моя безутешно скорбела по нему. Я думал, такое горе ее саму сведет в могилу. Но сейчас она счастлива. Понимаешь?

– Понимаю. Мы в долгу друг у друга. Давай пойдем к ним.

– Чуть погодя, пан. Сейчас у меня есть небольшое дело.

Он вошел в здание мельницы, и я последовал за ним. То, что я там увидел, повергло меня в шок. К тяжелому жернову, перемалывая зерно на муку, были прикованы четверо мужчин. Впервые в Окойтце я столкнулся с жестокостью.

– Что это?

– Жернов, что же еще, пан Конрад! А, ты имеешь в виду людей… Этих двоих поймали на прошлой неделе, они были пьяны, учиняли беспорядки и приставали к замужним женщинам. Они будут здесь до завтрашнего утра. А вот это мой брат. Я всегда предупреждал его насчет браконьерства. Он получил за это шесть месяцев.

– Я не браконьер! Я пристрелил оленя на своих землях и гнал до того места, где нас поймали.

– Прибереги свою ложь для тех, кто тебе поверит, братишка! Тебя поймали в четырех милях от твоих земель, и у оленя в сердце торчала стрела. Он не смог бы пройти такое расстояние!

– А этот, последний? – спросил я.

– Это плохой человек. Его поймали, когда он грабил купца. Он проработал здесь примерно половину из пяти лет, которые он получил.

Михаил поставил корзину и пиво на пол.

– Твое рождественское угощение, брат! Если хочешь, поделись с остальными.

Покинув мельницу, я сказал Михаилу:

– Пять лет за кражу – суровое наказание.

– Если бы он ограбил простого крестьянина, то получил бы всего полгода. Но купцов нужно защищать. В противном случае они перестанут приходить сюда, кому мы тогда будем продавать зерно и шкуры?

– Понятно. А что, если кто-нибудь ограбит рыцаря?

– Что-то не припоминаю, чтобы такое случалось, пан Конрад. Полагаю, если бы рыцарь оставил грабителя в живых, тот получил бы куда больше пяти лет.

Я перестал беспокоиться о местонахождении моего золота.

– А что же вы делаете, если преступников нет?

– В любом случае зерно нужно перемалывать на муку, так ведь? Обычно на мельнице есть одно или два свободных места, и остальные мужчины по очереди там работают. Но мы зорко следим за нарушителями закона.

– Еще бы. Ты все время говоришь о мужчинах. А как вы поступаете с женщинами-преступницами?

– Такое редко случается, пан Конрад. Женщины более законопослушны. Однажды, два года назад, двенадцатилетняя девчонка украла кинжал с серебряной рукояткой – и не у кого-нибудь, а у самого графа!

– И что же сделал граф?

– Забрал свой кинжал обратно и поставил в известность отца девочки. Тот устроил дочери знатную порку! Затем граф приговорил отца к месяцу работ на мельнице – за то, что плохо воспитывал свою дочь. Но подобное происходит крайне редко.

– А если бы она была замужем?

– В двенадцать лет? Не следует выдавать девушку замуж, пока она не созреет.

– Да нет же, Михаил. Я имею в виду женщин постарше.

– Ее участь решит муж. – И Михаил зашагал в сторону дома.

В двадцатом веке этот дом можно было бы назвать сараем. Три метра в ширину и пять в длину, он был одной из многочисленных бревенчатых построек, которые вплотную прилегали к внешней стене. Возле стены, над сараями, тянулся деревянный помост шириной два метра – вероятно, для стражников. Остальная часть крыши была соломенной.

– Все это построено согласно планам самого графа. Если дома строить вплотную друг к дружке, то они сохраняют тепло, да и стен нужно возводить меньше. Соседи иногда шумят, но в этом нет вины графа.

На двери не было петель; ее нужно было просто поднять и отставить в сторону. Михаил вошел без стука, я последовал за ним.

Очевидно, отсутствие запрета на наготу распространялось также и на замужних женщин. Судя по распаренному телу, пани Малиньская только что вернулась из бани. На вид ей казалось лет тридцать, но потом я узнал, что ей всего лишь девятнадцать. Она заплетала свои длинные волосы и даже не подумала встать и хоть чем-нибудь прикрыться.

– Пан Конрад! Прости, что не поговорила с тобой вчера вечером. Ты же понимаешь, ребенок…

– Конечно, пани Малиньская.

В центре комнаты горел огонь, от которого поднимался дым. На деревянных крючках по бревенчатым стенам была развешана одежда, мешки с продуктами, связки чеснока и единственный котелок для приготовления пищи. Набитые соломой тюки служили постелями. На земляном полу играли двое маленьких детей. И все же было заметно, что Михаил гордился своим домом! Где же тогда он родился?

– Граф говорит, что на следующий год у нас будет настоящий деревянный пол, – сообщил Михаил.

– Он хороший правитель, да?

– Лучше не бывает! Он бы на каждого человека здесь поселил еще добрую дюжину, было бы только место.

Проходя мимо отхожих мест и амбара, я задумался. Здесь жили хорошие люди, и я во многом мог им помочь. Но как только дороги расчистят, я должен покинуть это место.

Оставалось сделать еще одно дело. Здесь есть церковь, а значит, и священник. Я убил – или по меньшей мере стал причиной смерти – пятерых человек. Я согрешил с двумя очень молодыми девушками. Мне требовалось исповедаться.

Когда я пришел в церковь, там царила суета. Алтарь убрали, а заодно и свечи, реликвию – как я впоследствии выяснил, клочок волос святого Адальберта – и все прочие церковные принадлежности. Вместо прибитых к полу скамей в этой церкви были передвижные стулья; подозреваю, что скамьи в церквах появились позднее – для того, чтобы не допустить мирского использования церковных помещений. Стулья переставили и принесли длинные складные деревянные столы. Дело в том, что церковь – единственное помещение в Окойтце, способное вместить все его население.

Я узнал, что священник отец Иоанн со своей женой (! ) находились в комнате слева от алтаря.

Я вошел туда и обнаружил, что запрет на наготу все же распространялся на жену священника, по крайней мере на жену этого священника.

Судя по ее вскрику с акцентом, я решил, что она француженка. Это была привлекательная женщина, намного красивее любой из придворных дам графа. Я отвернулся и собрался было уйти, но священник остановил меня.

– Пожалуйста, простите ее, пан Конрад. Она в Польше недавно и еще не привыкла к местным обычаям.

Его жена все еще закутывалась в одеяло.

– Понимаю, отец. И все же я должен уйти.

– Если хочешь, уходи. Однако я прошу тебя остаться. Ты с запада. Я встретил Франсин, будучи студентом в Париже. Она внучка епископа и была законнорожденной до того, как Второй Лютеранский Совет запретил браки клира на западе. Но здесь, в моей родной Польше, эти указы не приняты, и вот теперь мы волей Божьей муж и жена.

Он повернулся к супруге:

– Франсин, мы не можем нести слово Божие этим людям, если не примем местные обычаи! Ни в заповедях, ни в речах Христовых нет запрета на наготу. Вспомни притчу о цветах в поле и не волнуйся о своем одеянии. Так что раздевайся. Прошу тебя.

Франсин пришла в замешательство, да и я не меньше. Ситуация была крайне неловкой. Я ничего не мог сказать ей, но постарался доверительно улыбнуться и кивнул. Женщина прикусила нижнюю губу, взглянула на меня и встала. Затем медленно уронила свое одеяло. Думаю, она сделала это медленно, чтобы подтянуть его снова, если я буду возражать, а не из желания покрасоваться.

Поистине красавица – таких можно лицезреть в современном Кракове. Волосы цвета воронова крыла – первые черные волосы, которые я увидел в тринадцатом веке. Тонкая талия, полные бедра и пышные груди с маленькими темными сосками.

– Спасибо, дорогая. Кстати, Иисус говорил, что одной из добродетелей является чистота, а баня начинает остывать, – сказал священник.

– Хорошо. Пан Конрад. – Она кивнула мне и выбежала из комнаты.

– Благодарю, пан Конрад. Я целый день пытался заставить ее помыться. Ей не нравится их нагота, а им – ее запах.

Священник на мгновение умолк, и мы услышали, как толпа в церкви разразилась бурными рукоплесканиями.

– Черт возьми, зря они так делают!

Этот священник был куда более странным, чем отец Игнаций!

Его следующая проповедь была о том, как важно проявлять доброту к людям, которые стараются нам угодить. И все же, несмотря на странности, в нем была святость.

– Я сходил в баню раньше, надеясь, что она присоединится ко мне, но ничего не вышло. Однако, пан Конрад, у тебя ведь был повод, чтобы прийти сюда. Чем могу быть полезен?

– Отец, я пришел исповедаться.

– Конечно, сын мой, если тебе это нужно. В церкви сейчас много народу, но здесь достаточно уединенное место. Тебя устраивает?

Я согласился и рассказал ему об убитых мной людях, соблазненных девушках, а также о том, что несколько минут назад вожделел его жену.

Первые два «греха» он даже не счел таковыми, а наоборот, поступками, достойными любого разумного мужчины. Что же до последнего…

– Ты должен учиться противостоять плодам своего воспитания. Если бы ты увидел ее одетой, ты бы признал ее красавицей, но у тебя не было бы похотливых мыслей. На ней было то, что дал ей Бог, грех в твоих глазах, пан Конрад.

Я подумал об этом и решил, что священник прав. Впоследствии я узнал, что Франсин – личность неординарная и по-своему творческая. Я понял, что мое первое впечатление о ней было обманчиво. Она не скромная и застенчивая домохозяйка. В ней немало развратного и стервозного. Но я забегаю вперед.

Я ушел, получив епитимью из одного «Отче Наш» и трех «Аве Мария». Меня это немного удивило; мое удивление возросло еще больше, когда я увидел, как Франсин, обнаженная, возвращается из сауны через заполоненную народом церковь. Надо было видеть ее величественную походку!

По-моему, ее поведение во многом напоминало обращение в религию поэта-безбожника.

Через полчаса мы сидели за деревянным столом на помосте, недалеко от алтаря. Нас было пятеро: граф Ламберт, пан Мешко, я, отец Иоанн и Франсин. Шесть пустых стульев предназначались для дворовых девушек. Правда, сидеть им некогда, потому что они обслуживали пирующих. Но все равно девушки имели право сидеть во главе стола, даже если у них нет на это времени.

Попробуйте представить себе современных шестерых четырнадцатилетних девочек, ответственных за банкет на двести персон! И все же они отлично справились.

Всех взрослых простолюдинов рассадили за длинными узкими столами с одной стороны. Между каждой парой столов было свободное пространство, чтобы «прислуга» могла пройти. На самом деле роль прислуги выполняли женщины-крестьянки. Составили специальное расписание, согласно которому каждая женщина помогала разносить определенные блюда, но большую часть времени быть в качестве гостьи.

Здесь собрались все. Ворота Окойтца не просто были оставлены без охраны – их открыли! Если бы вошел известный преступник, его обслуживали бы вместе со всеми до конца праздника. А потом повесили.

Детей усадили в проходе, ведущем в графский зал. Их кормила часть музыкантов. Самые маленькие были еще дальше, в коридорах и пустых комнатах для гостей. Их матери сновали туда-сюда, им помогали шестеро наших дворовых. Даже поварам удалось побывать в роли гостей. А вот девушкам этим вечером не удалось. Зато в течение последующих двух недель они были распорядительницами, знатными дамами.

Борис, сидевший среди гостей в окружении женщин, помахал мне рукой. Я помахал в ответ, и толпа зааплодировала.

Передо мной стоял обычный прибор: чашка, ложка, глубокая тарелка, большой кувшин вина (простолюдинам подали пиво) и солонка, сделанная из крутого теста с углублением наверху. Длинная скатерть заодно служила и салфеткой.

У нас, на главном столе, у каждого было по полному набору, потому что шесть мест были пусты. Простому народу один набор полагался на двоих, почти всегда на мужчину и женщину. Не из-за нехватки посуды, а просто так было принято – делить ложку и чашку с сестрой или женой.

Музыканты играли по очереди – на флейте, свирели, дудке, бубне, рожке и волынке. Конечно же, это была не боевая шотландская волынка, а благозвучная польская версия, более высокого тона. Вероятно, музыканты долго репетировали накануне праздника. Только после окончания пира они сыграли все вместе.

Отец Иоанн прочел молитву.

Первым блюдом было рагу. Чья-то бабушка разлила его по тарелкам большинству гостей, но наш стол удостоила своим обслуживанием Кристина. Я подмигнул ей, и она подмигнула мне в ответ.

За рагу последовало жареное мясо. Янина положила передо мной толстый ломоть хлеба – прямо на скатерть, а девушка по имени Явальда, которой меня еще не представили, положила на хлеб сочный кусок мяса. Позже я узнал, что это мясо лошади, которую мы потеряли в снежную бурю вечером предыдущего дня. На вкус оно было весьма неплохим.

Одно блюдо сменяло другое, обычно мучное следовало за мясным. Свежих овощей не было вообще.

Когда настал черед последнего блюда, с места поднялся сам граф. Он взял у Натальи и Янины огромный поднос и лично вручил по небольшому куску пирога каждому из гостей, не переставая смеяться и шутить. Он прошел почти через всю церковь, а затем в свой зал, где лично угостил каждого ребенка. Потом прошелся по коридорам, раздав по маленькому кусочку каждому из младших детей или просто положив на пеленку. Затем вернулся в церковь и вручил по куску простолюдинам, которых пропустил.

Он подошел к главному столу, где положил по куску напротив каждого места, включая свободные места дворовых девушек. Словно ужаснувшись оставшимся на подносе кускам, вновь подошел к столу, удвоив под аплодисменты толпы порции «знати». Дойдя до конца стола, он взял в руку пять оставшихся кусков и сделал вид, что пересчитывает людей в толпе, и вдруг убрал куски в свой мешок. Народ одобрительно загоготал.

Я так внимательно наблюдал за этим представлением, что даже не попробовал пирог. Когда граф Ламберт сел рядом со мной – между нами было два пустых стула, – он сказал:

– Ну, ешь же, пан Конрад!

Я кивнул, улыбнулся и откусил от пирога. Неплохо, но это всего лишь медово-ореховый пирог. Не то что чудеса кондитерского искусства, которые делают в современной Торуни. Я жестом подозвал Кристину.

– Вкусно, господин мой. Позволь мне тоже внести небольшой вклад в пиршество.

Когда девушка подошла, я обратился к ней:

– Ну-ка, бегом! У меня есть кусок коричневого лакомства, завернутого в серебряную и коричневую бумагу. В последний раз я его видел на своей кровати. Принеси его сюда, да побыстрее!

– Какие-то твои сладости? – спросил граф.

– Что-то вроде этого. Шоколад.

Когда Кристина вернулась, остальные пять девушек раздавали простому народу булочки.

Осталось семь кусков шоколада. Естественно, невозможно угостить двухсот простолюдинов и такое же количество их детей. За главным столом сидят пять человек, плюс еще шестеро. Я разломал каждый кусок надвое, встал и положил по маленькому кусочку на каждое место. Поднялся граф.

– Это заморское угощение, – выкрикнул он. – Его очень мало. Поэтому хватит лишь для главного стола, плюс два куска для короля и королевы!

Эти слова также встретили возгласами одобрения. Если бы сейчас здесь проводились выборы, думаю, народ проголосовал бы даже за Чингисхана.

Я продолжал раздавать шоколад, не забыв и себя. Когда я вернулся на место, осталось три кусочка.

– Господин, что ты там говорил про короля и королеву?

Граф попробовал шоколад, и его глаза округлились от удивления.

– Мы собираемся выбрать их на время праздников – короля и королеву неповиновения. Видишь маленькие булочки, которые сейчас раздают? Пшеничные – мужчинам и ржаные – женщинам. В одной пшеничной и одной ржаной спрятано по горошине. Кому попадется горошина, те и станут королем и королевой праздника. Тогда ты и я, пан Мешко и отец Иоанн станем простолюдинами!

– Ты хочешь сказать, что король будет иметь право на Франсин? – спросил я.

– Она замужем. Хотя он может попробовать охмурить и ее, и, может, это ему даже удастся, пока не кончится праздник. А потом я этому ублюдку яйца отрежу! Если на нее не могу претендовать я, то, – будь я проклят, какой-нибудь чертов крестьянин – тем более.

– О… да. Осталось три куска.

– Хорошо. Один для короля и один для королевы. А последний… что ж, титул дает некоторые привилегии. – Граф собрался было положить его в свой мешок, но затем передумал и жестом подозвал Наталью. – Отдай это рыжеволосой дочери Петра Мороцека.

Когда девушка умчалась, он взглянул на меня и сказал:

– Кажется, ты лишаешь меня кое-кого из моих дворовых девушек, пан Конрад. Мне, пожалуй, пора набирать новых.

Пани Малиньская обнаружила в своей булочке горошину и стала королевой. Кузнец стал королем и приказал нам, «простым свиньям», убираться с главного стола. Для нас был приготовлен стол рядом.

Первым делом «король» выбрал себе шесть «придворных дам», а именно шесть самых пышнотелых женщин. Пани Малиньская потребовала себе «пажей», которые принялись ластиться к ней. Все это сопровождалось одобрительными выкриками толпы.

Король потребовал, чтобы граф выказывал больше почтения кузнецам, и, следовательно, должен попробовать себя в этой роли.

Принесли кожаный фартук и молот. Облачившись в наряд кузнеца и взяв в руки его орудие труда, Ламберт разыграл пародию, которая понравилась бы мне еще больше, если бы я был лучше знаком с кузнецом.

Пану Мешко поручили оставить свою жену и на «вакантное место» назначили другую женщину. Этой дородной матроне дали набитую перьями подушку, и он позволил ей гоняться за ним с подушкой по всему залу и лупить себя. Народ визжал от восторга. Пиво лилось рекой.

Настала моя очередь. «Король» решил, что поскольку у меня хорошо получается спасать младенцев, то я, вероятно, сам еще не вышел из нежного возраста. Это решение, очевидно, было придумано заранее, потому что слишком уж скоро меня окружили три незнакомые женщины и прикололи на мою тунику и брюки огромные пеленки. А я-то думал, что булавка – современное изобретение.

Затем мне под нос сунули шесть огромных сисек, три из которых принадлежали кормящим матерям. Меня насильно покормили грудью. Я выжил. В телевизионных комедиях юмор намного утонченнее.

Затем вызвали Франсин. «Король» заявил, что лишь немногим посчастливилось лицезреть ее прелести, а это несправедливо. Он приказал ей раздеться догола и пройти по залу, чтобы показать народу истинную красоту.

Я хотел вмешаться. Я готов стерпеть весь этот маскарад по отношению к графу, пану Мешко и к себе самому. Но не мог позволить, чтобы на моих глазах унижали жену священника, хотя сам факт наличия у священника жены немало удивлял меня.

Однако я даже не успел схватиться за меч.

Франсин встала из-за стола и сбросила с себя одежду. Толпа разразилась радостными возгласами. Я был в шоке. Она горделиво прошлась, покачивая бедрами, между столами простолюдинов, кого-то ущипнув за подбородок, кого-то поцеловав в губы или небритую щеку. Все это сопровождалось оглушительным ревом толпы, и Франсин упивалась всеобщим восторгом! Наконец она подошла к нашему столу. Пана Мешко она поцеловала в щеку, и тот даже не возражал. Граф потребовал большего и погладил ее от подмышки до колена. Мне же захотелось еще большего. Я усадил ее к себе на колени и поцеловал. Она тесно прижалась ко мне.

– Но все это во имя Церкви, – сказала она с притворной невинностью в голосе. – Нужно смешаться с варварами и следовать их обычаям.

Я не знал, чего мне хочется в первую очередь – шлепнуть ее или заняться с ней любовью, поэтому я просто передал ее законному мужу. Она осталась возле него до конца праздника, позволив, в конце концов, чтобы ей на плечи набросили плащ. Я не солгу, если скажу, что ситуация оставила у меня в душе неприятный осадок.

Священника и дворовых девушек не стали вовлекать в это шутовство; король с королевой переключили внимание на простолюдинов. Все музыканты дружно заиграли в надежде, что их не станут вызывать.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю