Текст книги "Окно напротив (СИ)"

Автор книги: Лена Сокол

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Да ну тебя! Я же серьезно спрашиваю.

– Я вполне серьезен. Мужик он мощный, правда, не такой красивый, как я. – Из трубки опять послышался самодовольный, с нервическими оттенками, смешок. – Но у меня пока нет никаких оснований задерживать его. Разве что из ревности.

Девушка предпочла сделать вид, что не расслышала последнюю фразу.

– У меня еще один вопрос к тебе.

– Говори.

У Марьяны в горле вырос комок. Она знала, что Серега будет ругаться. И нужно было рассказать ему раньше. Но все эти операции, беготня и кофе с подозреваемыми…

– Позавчера вечером я видела, как к нему заходила моя соседка Лиза...

– Ты, вообще, смотришь куда-то помимо его окон? – Голос Сергея вдруг приобрел тревожные нотки.

– Я не видела, как она уходила от него. Меня отвлекли. – Марьяна подождала, когда пройдут посторонние и заговорила вновь. – Что самое странное, ее машина стоит во дворе. Она обещала своей подруге, что приедет к ней. Но исчезла. Дверь не открывает.

– То есть последний раз, когда ее кто-то видел, был позавчера?

– Да. И так вышло, что ее подруга Марина с алкогольным отравлением попала ко мне в отделение. Этот Павел… Он помог мне довезти ее сюда.

Она услышала обеспокоенный кашель Сергея.

– К-к-как он там оказался? – строго спросил он, прочистив горло.

Ей померещилось, или он начал заикаться?

Марьяна выдохнула и принялась быстро-быстро рисовать пальцем узоры, чтобы успокоиться.

– Искал Лизу. Она забыла в его квартире визитницу.

– Мари, – Сергей остановился, чтобы подобрать нужные слова. – Послушай, я уже ничего не понимаю. Лучше приеду к тебе, хорошо?

– Давай. Я сейчас на работе.

– Тогда жди, скоро буду. Хочу, чтобы ты разложила мне все по полочкам. И держись подальше от этого типа! О чем, вообще, ты думала?! Как? Зачем… – В трубке зашуршало, послышались посторонние голоса. – Жди секунду.

– Хорошо, – ответила Марьяна и вытянула ноги.

Она почувствовала радость от ожидания встречи. Этот мужчина опять, помимо воли, проникал в ее кровь, подобно наркотику. Странное состояние. Хотелось рыдать и смеяться одновременно. Она крепче сжала телефон в руке и закрыла глаза.

– Как выглядит твоя Лиза? – спросил Сергей спустя полминуты.

Его голос показался ей не на шутку встревоженным. Она открыла глаза, выпрямилась и прижала трубку к горящему уху.

– Стройная, высокая. Каштановые волосы, правильные черты лица. Ухоженная.

На заднем плане послышались тихие, едва различимые, перешептывания.

– В чем ты видела ее последний раз?

По спине Марьяны пробежал холодок.

– Она стояла у него в прихожей в своей норковой шубе, черных брюках и черных сапогах. В руке была коричневая сумка.

– Ясно. – Смятенно проговорил Сергей, словно обдумывая что-то. – Никуда не уходи, ни с кем не общайся.

– Что происходит? – громко спросила Марьяна.

– Если заявится Камышев, не подходи к нему! – В трубке послышалось копошение. Кажется, бывший муж одевался на ходу. – Сразу звони мне, поняла?!

– Сереж, что случилось?!

– Найден еще один труп. Похоже, что это твоя соседка.

Глава 4

– Ого, – сонная Мурзя предстала передо мной босиком и в длинной ночной рубашке.

Она потерла глаз ладонью и оглядела меня с головы до ног. Я догадывалась, как выгляжу. Еще бы, пройти такое расстояние пешком. Ночью. В мороз. Всю дорогу мне хотелось, чтобы меня сбила случайная фура или растерзали дикие звери, притаившиеся в лесу. Но почему-то Бог решил меня пощадить.

Ноги сами привели меня к Маше. Видимо потому, что ужасно не хотелось идти домой, в пустую квартиру, где никто уже не ждет.

– Семь утра! – Мурзеева, кажется, не поверила своим глазам. – А я думала, что проспала. Иначе бы зачем тебе приходить за мной, мы ведь обычно встречаемся на перекрестке. Я ждала тебя вчера до посинения! Звонила! Ты бы хоть предупредила, я там себе чуть все прелести не отморозила. Эй! – Она подошла ближе и пристально взглянула в мои глаза. – Марь, а что случилось?

Я сжала губы и уставилась в пол. Мне вновь захотелось уйти. Нет, убежать. Быстро, чтобы боль, идущая по пятам, не смогла меня достать.

Мурзя больше не улыбалась. Она долго смотрела, а потом, молча, принялась расстегивать на мне шубу. Я в первый раз видела ее такой. Не пытающейся улыбнуться даже уголками губ, даже глазами.

– Черт, да ты вся ледяная! – прошептала она, сняв с меня варежки.

Пальцы не слушались.

Она не вернется. Никогда не вернется. Ее больше нет.

Почему все продолжают жить, как ни в чем не бывало? Эти мысли больно стучали в висках.

– Садись, – приказала Мурзя.

Я поняла, что не могу сесть. Не могу идти. Не могу говорить, думать, жить, дышать…

Маша подтолкнула меня к низенькой лавочке и аккуратно усадила. Сама села на колени и осторожно стянула с меня сапоги. Я вдруг почувствовала странную ломоту в ногах. Не то боль, не то щекотка. Противное, колкое пощипывание.

– Марьяна, – встревоженно спросила подруга, – а ты чувствуешь ноги?

Я смогла лишь выдохнуть и взглянула на нее. Маша была вне себя от испуга. Она будто понимала, что произошло нечто страшное и непоправимое. Ее руки крепко обхватили меня за предплечья, глаза молили рассказать, готовые принять на себя часть этой боли.

– Мама умерла. – Отчаяние в моем голосе заставило ее вздрогнуть.

– Господи, – почти беззвучно прошептала она и уткнулась носом в мой живот.

– Что случилось?

– Инсульт.

Я услышала, как она шмыгает носом.

– И ничего нельзя было поделать?

– Ничего.

Время замерло. Мы сидели, обнявшись, словно две статуи, отлитые из уныния и печали, и стрелки на настенных часах в коридоре не смели даже шелохнуться, чтобы не вспугнуть мысли, витавшие в воздухе над нашими головами.

Я почти чувствовала, как моя душа рвется наружу из тела. Так неуютно было мне здесь, на Земле.

– Все будет хорошо. Пошли, – прошептала Маша и подвела меня к своей постели.

Она уложила меня на нее прямо в одежде и накрыла теплым одеялом, еще хранившим ее запах. Меня должно было колотить от холода, но почему-то этого не происходило. Лишь ноги от тепла невыносимо заныли.

Я зажмурилась.

Темные. Почти черные. Цвета ночи с кофейным оттенком. С мелкими бурыми точками, похожими на брызги шоколадной глазури. Его глаза.

Я столько раз рисовала их на полях тетрадей во время лекций, но никак не могла подобрать нужного цвета. Всегда нестерпимо хотелось увидеть их вновь.

Забыть.

Нужно было все пережить и забыть.

– Я поставлю чайник, – Мурзя метнулась на кухню.

– Не хочу, – прохрипела я.

Мой голос прозвучал глухо и надтреснуто, будто с губ слетела стая черных ворон.

Подруга села на краешек кровати и поправила одеяло.

-Согреваешься?

– Не знаю.

Маша не стала меня дергать. Она все-таки ушла на кухню, чтобы вернуться через пятнадцать минут с двумя чашками горячего чая. Поставила их на стол, проверила мои ноги, руки и крепко обняла.

– Где ты была?

Я безразлично уставилась в стену и принялась пересчитывать лепестки огромных цветов, изображенных на обоях.

– Не знаю, – наконец, прошептала я.

Она приподняла меня за плечи и усадила к стене, оставив укрытыми лишь ноги.

– Ты что, не помнишь, куда ходила? Обросла льдом, будто сидела на лавке у подъезда несколько часов в мороз.

Я с благодарностью приняла кружку из ее рук. Мне захотелось вылить этот кипяток себе на лицо, чтобы заглушить одну боль другой.

– В город, – вместо этого слабым голосом ответила я.

Маша покачала головой. Она протянула руку и медленно расчесала пальцами густые, упрямые пряди моих волос. Совсем как моя мама когда-то. Также заботливо и нежно.

– Пешком? – ее голос вырвался из груди, словно маленькая испуганная птичка.

Я поняла, что она очень мне сочувствует.

– Туда на автобусе. А обратно…

Мурзя выпрямилась и отставила кружку с чаем на стол.

– Марьяна, что происходит? – она легонько постучала по моей спине, возвращая к реальности. – Я ничего не понимаю.

Солнце залило всю комнату ярким светом. Лучики пробивались сквозь заледеневшее стекло и разбегались по подушке, словно желтые цыплята. Я замолчала и принялась вертеть головой из стороны в сторону, отказываясь отвечать.

Мурзя тяжело выдохнула.

– Я чего-то еще не знаю?

Пришла пора произнести то, чего больше всего не хотелось бы произносить вслух.

– Аня не брала трубку. И я поехала в город. Нашла ее у Сереги в комнате.

– Не может быть. – Изумленно вскинула руки подруга. – Они что, того?

– Ага, – мне самой не хотелось в это верить.

– Ты видела их? Прямо видела? Или они тебе сами сказали? Не может быть!

Я почувствовала, что мои ноги согрелись. Пошевелила пальцами. Вот, у меня снова появились руки.

– Нет. Она открыла мне. На ней была его рубашка.

Мурзя заметно помрачнела.

– А ты?

Перед глазами вновь всплыла эта картина. Длинные голые ноги в дверном проеме. Бесконечные, как ее огромное предательство. И жестокие слова: чем могу помочь? Чем могу помочь? Как ножом по сердцу. И ее улыбка, которая связывает меня туже веревки.

– А я ушла.

Маша отчаянно замотала головой, словно отказывалась смириться с произошедшим.

– Ну, так, может, ничего и не было.

Меня словно встряхнуло от ее слов, но тут же невидимой рукой опустило обратно на землю.

– Когда у тебя ничего нет с парнем, ты приходишь и надеваешь его рубашку на голое тело?

Взгляд подруги стал слишком напряженным.

– Нет.

Я уронила голову на руки и набрала побольше воздуха, чтобы успокоиться.

– Я не хочу больше об этом думать.

– Подожди, она же твоя сестра. У меня в голове не укладывается!

– Она улыбнулась и спросила «Чем могу помочь», понимаешь?! Как чужому человеку. Просто хотела поиздеваться надо мной! – почти закричала я, глядя Мурзе в лицо.

Во мне в этот миг нечто светлое и огромное вдруг превратилось в прах. Наверное, моя душа. Рассыпалась на миллионы пылинок и исчезла, подхваченная холодным ветром. И так происходило всякий раз, когда я возвращалась мыслями к тому моменту.

– Жестоко, – вздрогнув, произнесла подруга.

– Я хочу скорее забыть об этом.

– А что Серега?

– И о нем забыть.

– Нет. А вдруг он не виноват? Вдруг, у них ничего не было? Нужно поговорить с ним, встретиться, объясниться.

Я посмотрела на нее так, будто она предлагала мне червивое яблоко, и отрицательно покачала головой.

– Не хочу. Я пока даже не представляю, как пережить встречу с сестрой.

Маша кивнула.

– Ты ей сказала про маму?

– Да.

– А она что?

– Не знаю. Я убежала.

– Давай переедем в город и подадим документы в академию?

– Не хочу. Пока Аня не закончит учебу, я туда не ногой.

– Аня?

– Да.

Мурзя сердито скрестила руки на груди.

– А что тебе от нее? Тебе не нужно ни ее разрешение, ни одобрение. Ты можешь ее вообще не замечать! Если она действительно увела у тебя парня, то пусть превратится в обезьяну! Не прощай ее никогда. Забудь навсегда! Его и ее. Пусть остаются в прошлой жизни. Ты начнешь новую!

Я закрыла глаза и мысленно побежала. Быстро-быстро. Далеко-далеко. Меня затрясло изнутри. Ярость и беспомощность, боль и предательство, все это смешалось внутри и рвалось наружу.

– Из меня не выйдет врача, – вместо гневного, разъяренного крика с моих губ сорвался жалкий писк.

– Почему это?

– Иначе бы мама не умерла. Я должна была это предвидеть, должна была помочь.

– Что за бред? – Маша погладила меня по спине. – Тебе ли не знать, что в этой профессии всегда бывают случаи, когда ты бессилен чем-то помочь. Ты либо принимаешь это, либо такая работа не для тебя.

– Я буду мыть полы. Самые грязные полы в самом грязном общественном туалете. Вымою километры полов, пока мне не станет легче. Не вижу себя врачом, вообще больше себя в этом мире не вижу!

– А вот так не надо. Это неправильно. – Я чувствовала, как ее рука продолжает разглаживать воспаленные нервы на моей спине.

– Мне кажется, что я потеряла в один день не только мать, сестру и любимого. Я потеряла себя.

Подруга убрала руку, села рядом и положила свою голову мне на плечо.

– Почему ты не пошла учиться в художку? Ты так тонко видишь мир, без тебя я никогда не узнала бы, что небо фиолетовое.

– Оно голубое, Мурзя, – в отчаянии сказала я.

– Нет. Помнишь то утро, когда мы взобрались вместе на крышу перед лекциями? Ты мне тогда рассказала про утренний туман, про музыку, которую рисует горизонт на границе дня и ночи, про яркие отблески и небрежную красоту рассвета, прорывающуюся сквозь листву деревьев. Мне было жутко стыдно, что я не замечала этой красоты! Если тебе дано так видеть мир, почему бы не попробовать себя в живописи?

– Я хочу приносить пользу.

– Люди будут ходить в галерею, смотреть на твои картины и восхищаться! Будут получать положительные эмоции.

– Сомнительная польза.

– Ты права. Тогда пошли в академию, ты же бросала мне вызов.

– Я пока и жить-то не хочу, не то, что учиться.

– Поплачь, – предложила Маша, крепче обхватывая меня за руку, – тебе должно стать легче.

– Я не умею.

– Ну… представь, что твое сердце стало огромной скалой. Заберись на нее, раскинь руки, как крылья, и спрыгни. Пусть ветер треплет твою одежду, хлещет по щекам. Не оборачивайся назад. Ударишься головой о землю, и станет легче.

– Ты мне сейчас самоубийство предложила?

– Нет же! Хотела ввернуть пару красивых метафор в твоем духе. Черт, черт! А что вышло-то! – Она засмеялась, а я почувствовала, как несколько горячих капель катятся по щекам. – Вот, правильно. Так. Иди сюда!

И я утонула в Машкиных объятиях на целую вечность. И очнулась только, поняв, что промочила ее ночную рубаху насквозь.

– Всё пройдет. – Она принялась вытирать тыльной стороной ладошки мои слезы. – А хочешь, мы с тобой сделаем одинаковые, до усрачки уродливые татуировки? Во все лицо! Хочешь сплавимся на байдарках или уйдем в монастырь? Или давай сделаем эти какашки из головы? Как они называются?

– Дреды…

– Ты сейчас поспи, – Мурзя прижала руку к моему лбу, – а потом, когда тебе станет лучше, мы пойдем к тебе домой.

– Тебе же пора на учебу.

– Да не пойду я никуда!

– Спасибо, – прошептала я, чувствуя, что поток слез уже не остановить.

– Ерунда.

– Без тебя вчера было ужасно скучно. – Сказала она, вытирая мои слезы. – Но ты ничего не пропустила. Мы были в инфекционке. Там одни блюют фонтаном, другие срут дальше, чем видят.

Я улыбнулась и вдруг почувствовала, как меня захлестывают волны смеха. Стало очень смешно. Машка повторила еще раз, и меня прорвало.

Я смеялась до слез. Подруга подхватила и тоже начала хихикать, хватаясь за живот. Мы обе упали, скрючиваясь от хохота, а через секунду буквально ржали, как лошади. Прошло несколько минут, прежде, чем мы пришли в себя, и я снова разразилась слезами.

– Мне нужно быть сильной, – размазывая сопли по лицу, твердила я.

– Я не знаю никого сильнее тебя, – вытирая меня платком, убеждала Мурзя.

***

Почему она обняла меня?

Мои руки, словно плети, безвольно болтались вдоль туловища. Все мое естество отчаянно отталкивало эти объятия. Они были чужими и неприятными до тошноты, холодными и коварными. Такие привычные, но такие наигранно фальшивые.

Мне стало понятнее, когда я, подняв голову, обнаружила, что наша квартира заполнена людьми. Со всеми этими переживаниями у меня из головы совсем вылетело, что маму еще нужно будет хоронить.

Тяжелый деревянный ящик, стоящий посреди зала на трех старых табуретках. Гроб, обитый дешевой красной замшей. А в нем мама. В застывшей позе. С руками, сложенными на груди. В бежевом брючном костюме, который она никогда не любила.

Как она могла? Это неправильно! Где мамины любимые клетчатые платья? Подошло бы любое! Мама никогда не обретет покой, пока ей некомфортно!

– Нужно ее переодеть, – сказала я на ухо сестре и бросилась снимать сапоги.

– Не ори так, – гневно скривив губы, зашипела она в ответ. – Приди в себя. Пока ты где-то шаталась, я все организовала. Так что просто скажи спасибо и прекрати истерику!

Ее руки больно вонзились в мои плечи. Глаза угрожающе буравили мое лицо. Я заметила, что ее трясет. Эти вибрации вернули меня к реальности. Круги под глазами сестры, опухшие щеки, красный нос, – все это напомнило мне, что она тоже потеряла маму.

Я остановилась, чтобы одним взглядом дать ей понять, что не прощу никогда. Аня не опустила глаз. Но мне так и не удавалось разглядеть в них ничего кроме равнодушия.

– Раздевайся и веди себя достойно, – приложив платок к черным от туши слезам, – сказала она.

Не помню, как сняла и повесила шубу. Помню, что передо мной мелькало много людей: знакомых, малознакомых, совершенно чужих. Все в черных одеждах и со скучающим выражением лица.

Кивнув каждому в знак приветствия, я села на диван возле гроба и осторожно дотронулась до маминой руки. Так странно: вместо тепла ощущался лишь лед. Ее конечности были твердыми, как дерево, и холодными, как гранит. Это была все та же мама, только похожая на лежащую без движения статую с закрытыми глазами. Мозг отказывался верить в то, что переде мной всего лишь ее бренная оболочка.

Я сидела и ждала, когда же она моргнет. Но это не происходило. Грудь не вздымалась в такт ее дыханию, губы не шевелились, веки не дрожали. Наклонившись вплотную, я не услышала ударов сердца, и все равно продолжала надеяться на чудо.

Аня заливалась слезами. Ее отчаянными рыданиями пропитался весь воздух в комнате. И был у них такой же приторный привкус, как и у ее объятий.

– Не плачь, она в лучшем из миров, – доносилось с одной стороны.

– Бедная деточка, – с другой.

– Ах, если бы я была здесь, – отвечала Аня, сморкаясь в платок, – был бы шанс спасти ее!

– Не вини себя, маленькая, ты ведь училась.

– Да, мне хотелось вытянуть свою семью из нищеты!

И новый поток рыданий обрушивался на комнату. И миллион сочувственных слов и поглаживаний опускался на ее плечи.

Я прижала голову к гробу, закрыла уши и стиснула зубы. Свою печаль мне не хотелось делить ни с кем.

– Нам так жаль, так жаль! – Их причитания становились еще громче. – В это невозможно поверить!

– Смотрите, – в меня летели десятки косых взглядов, – она даже не пролила ни единой слезинки. Неужели не стыдно перед матерью?

– О, не вините ее, она слишком молода, – слышался Анин шепот, – Марьяна не знала, как правильно ухаживать за такими больными. Мало бывала дома, чтобы вовремя заметить. Подростки кроме себя ничего не замечают.

Я почувствовала, как перед глазами темнеет. Даже стены в этом доме сгорбились от моей боли, воздух стал удушливым и серым, окна сузились до размеров спичечной головки. Мои щеки горели, голова гудела, а чувства закручивались, рождая ураган, стремящийся найти выход наружу.

– Ты так на нее похожа. Волосы, губы.

Даже не оборачиваясь, я догадывалась, что эти слова предназначаются не мне. Дочь, которая не оплакивает мать, пока ее сестра заливается слезами. Бесчувственная, она даже не заметила предвестников надвигающейся болезни. Ни к чему приносить ей соболезнований.

Все вокруг крутились возле Ани, и я была ей благодарна. В таком состоянии мне ничего не стоило вылить всю тьму, что скопилась внутри меня, на любого, кто посмеет подойти ближе, чем на метр.

Я запомнила все еловые веточки, что бросали на снег по пути следования похоронной процессии. Сосчитала все кочки, собранные автобусом. Перебрала ногами каждый камушек и каждый ком песка на грязном снегу возле ямы, в которую опускали гроб с телом матери. Но не слышала более ни единого слова, произнесенного присутствующими, словно оглохла.

Когда сестра билась в истерике на коленях возле могилы, я просто сверлила заледеневшую землю взглядом и не могла поверить, что «все». Мама остается там, а я здесь. И если у нее вдруг вновь забьется сердце, мне не услышать.

Я не села в автобус, который вез всех в столовую. Мне было дико в такой момент сидеть за столом. Просто развернулась и пошла прочь. Подальше от нарочитых, фанерных поминальных речей того, кто был мало знаком с моей матерью, и пришел лишь выпить водки и закусить морковным пирогом. Подальше от бессмысленных слов поддержки родственников и обвинений предательницы-сестры.

Сняв шубу, сапоги, носки и бросив все это на пол в коридоре, я босыми ногами прошла в комнату. За окном смеркалось, и в помещении тоже было уже довольно темно. Мне хватило света, чтобы найти свои вещи и сложить в большую текстильную сумку. Трудно было назвать это вещами: мамины поделки, вязание, тетради и пара учебников, документы. Из одежды – колготки, джинсы, свитер и пуховый платок.

Мне некуда было идти. Но я знала, что Мурзя что-нибудь придумает. Обязательно. Под моими ногами лежал коврик, связанный мамой. Маленький островок из прошлой жизни, и целый материк воспоминаний. Стоптанный, старый, и, как книга, хранящий память о самом дорогом.

Я наклонилась на подоконник.

За окном что-то быстро промелькнуло. Прислонившись к стеклу, я заметила в лунном свете знакомый силуэт. Даже в куртке в нем легко угадывалась фигура Сереги. Это точно был он. Высокий, стройный, – пролетел, словно вихрь, и скрылся в подъезде. Хлопнула дверь. Мое сердце застучало, как паровоз.

Через секунду я услышала громкий стук и медленно пошла в прихожую. Ноги отказывались слушаться. Дверь тряслась уже так, будто в нее швыряют камни.

Наверное, не стоило открывать. Он жаждал увидеть вовсе не меня. Но я уже повернула ручку, и свет из подъезда упал на мое, залитое горем, лицо. Перед тем, как зажмуриться, я подняла взгляд и увидела его. В расстегнутой куртке, без шапки и шарфа. Серега стоял передо мной и дышал, как загнанный зверь.

Мне захотелось сказать «уходи», но получился лишь вымученный вздох.

Его глаза. Глаза! С этими черными, как сажа, зрачками, с бесконечно длинными ресницами. Они выглядели совершенно безумными. Губы были приоткрыты, словно ему не хватало воздуха. И мне захотелось прижаться к ним, чтобы не потерять сознание. Сейчас же. Немедленно.

Я отошла на шаг, пытаясь запомнить каждую черточку его лица, и разочарованно покачала головой. Такой родной. Любимый. Не дававший ни единого повода сомневаться в нем. Как он мог?

С моей единственной сестрой!

Лучше бы я увидела в его глазах презрение, чем жуткое смятение и эту льющуюся через край любовь.

– Я все знаю, – с сожалением качая головой, прошептал он, вошел, захлопнул за собой дверь и стиснул меня в своих объятиях. – Мне так жаль!

Его руки сомкнулись на моей спине, словно тяжелые крылья. Почувствовав запах пота, смешанный с туалетной водой, я обмякла и, уткнувшись носом в Серегин свитер, наконец, дала волю слезам.

– Я с тобой, я здесь. – Его голос звучал так отчаянно и так искренне, что я почти до боли сжала руки на его спине.

Что мне было делать со своей любовью? Перед глазами одна за другой проносились картины, когда мы были невыносимо счастливы друг с другом. Слезы катились по моим щекам, но мозг умолял не поддаваться.

Я ждала, когда он уберет руки с моей спины, но он не торопился этого делать. Что-то бормотал и сжимал еще крепче, пока, наконец, не положил свою ладонь на мое лицо и не посмотрел пристально.

Время остановилось.

Даже в темноте я увидела ослепляющий свет его глаз. То, что между нами, оно сильнее всего. Сильнее смерти, лжи и обид. Сильнее нас самих.

Я поняла это. Мы оба осознали. И в этот момент Серега наклонился и крепко поцеловал меня. На удивление, я не оттолкнула его. Наоборот. Не сдерживая стона, провела рукой по его волосам и притянула к себе с такой силой, что мы стукнулись зубами. Его рот был таким мягким, язык горячим, что не хотелось останавливаться.

Мы продолжили целоваться. Яростно, страстно, прикусывая губы и дрожа всем телом. Он вдруг отстранился и прошептал мое имя. Наши губы были всего в нескольких миллиметрах, мы касались лбами друг друга. Он повторил еще раз, и его дыхание буквально обожгло мою кожу. Голос прозвучал так хрипло, обрывисто, что мои ноги перестали слушаться.

Я словно отдалась на волю неведомых сил: бросилась целовать его с такой силой, будто пыталась компенсировать все месяцы разлуки. Между нами случился взрыв, накрывший наши головы и плечи миллионами горячих осколков.

Люблю. Люблю его сильнее всех на свете. Никогда больше не скажу, но люблю. Всем сердцем. Навсегда.

– Все будет хорошо, – послышался его печальный голос.

И притяжение сделало свое дело. Я не находила больше сил бороться. Мои руки содрали с него куртку, свитер, дрожащие пальцы расстегнули брюки. И он обрушился на меня, теряя голову.

Подхватил и, умудрившись стянуть с меня кофту, уложил на диван. Его руки держали мое лицо, гладили волосы, разметавшиеся по подушке, он целовал меня медленно и глубоко. Мое тело пылало и требовало, чтобы это никогда не заканчивалось. Задыхаясь, я запрокинула голову и застонала, чувствуя, как он опускается ниже и языком ласкает мою грудь. Пальцы впились в его плечи, нырнули в волосы, моя спина изогнулась, моля о пощаде.

Эти новые для меня ощущения заставляли сгорать дотла.

Избавившись от остатков одежды, моей и своей, Серега взял меня за бедра и притянул к себе. Меня внезапно затрясло, и от этого затрясло и его тоже. Его губы вновь коснулись моих. И он замер.

В полной тишине молотом стучали наши сердца.

Мы встретились взглядом. Он ждал от меня ответа. Я желала его больше, чем когда-либо. Закрыв глаза, я услышала свой стон и почувствовала, как его рука скользит от моей шеи вниз, по талии к бедрам. Пальцы заметались и остановились между ног, опустились ниже и наткнулись на горячую влагу.

Мы одновременно прерывисто выдохнули. Желание опустилось в эту самую точку и почти отдалось болью в конечностях. Серега убрал мокрые пальцы и сжал ими мои ягодицы. Я подалась ему навстречу, умоляя не затягивать пытку. Он опустился на меня медленно, и его ноги оказались на моих, голый живот коснулся моего живота.

– Я умирал без тебя, – прошептал он, придавливая меня своим весом.

Я развела ноги в стороны, боясь, что вот-вот задохнусь. Серега завис надо мной, глядя прямо в глаза. Его взгляд был открытым и взволнованным. Он улыбнулся мне лишь уголками губ и осторожно опустился ниже. Еще ниже. Его дыхание коснулось моей щеки. В этот момент между ног я почувствовала, что-то горячее и твердое. Скользнув по влаге между моих ног, оно неожиданно резко ворвалось внутрь.

– Ох!

От испуга я ухватилась руками за Серегины плечи и шею. Он прикоснулся своими губами к моим и замер. Я буквально вдохнула в него свой стон. Улыбнувшись, парень обвел мое тело глазами и продолжил осторожно двигаться, причиняя все больше боли.

Это было не так, как показывают в фильмах. Единственное удовольствие первого раза – единение с любимым человеком. Остальной процесс больше походил на поглощение меда с острыми иглами. Вспышки боли несколько раз молнией прошивали низ живота, жгли изнутри, как раскаленным железом, а затем сменялись непонятными ощущениями присутствия в тебе чего-то давящего и горячего.

Серега чувствовал смятение и нежно сцеловывал каждый мой вскрик. Я благодарно прижималась к его груди, ожидая, когда уже все закончится. Когда он часто задышал, его губы вдруг жадно впились в мои. Несколько сильных, резких толчков, и мы, купаясь в поту друг друга, уже лежали рядом. Я почувствовала, как между нами растекается что-то липкое и теплое, и поцеловала его еще раз. Страстно и трепетно.

И в целом мире остались лишь мы одни. И вновь будто стали единым целым.

Пока я вновь не вспомнила про Аню.

Мне захотелось содрать поскорее покрывало, чтобы застирать пятна крови, если они там были. Но Серегино плечо пригвоздило меня к дивану. Он продолжал тяжело дышать и смотрел так, словно не мог наглядеться. Его пальцы ласково перебирали мои волосы.

– Не смотри на меня так, будто решаешь, кто из нас лучше, – вдруг сказала я.

– Что? – удивился он, прижимая меня к себе. – Ты о чем?

Глава 5

– Я про свою сестру.

– Вот ты о чем…

Было заметно, что он напрягся.

Я вскочила с кровати и стала судорожно подбирать свою одежду. Белье отыскать все никак не удавалось. Где же эти чертовы трусы?

Серега приподнялся и сел, прикрыв причинное место покрывалом. Он поправил прическу и уставился на меня.

Неужели, ему нечего было больше сказать? Вот так просто. Будто, само собой разумеется. Подумаешь, спит с двумя сестрами одновременно. Ничего необычного. Зачем тогда было играть со мной в любовь? Или ничего не было? Я опять себе все напридумывала?

Я непослушными руками натянула на себя бюстгальтер. Еле-еле застегнув его на спине, ухватила кофту и надела сверху.

Мягкий свет фонаря струился через окно, освещая мои худые ноги. Серегин взгляд медленно скользил по ним вверх-вниз.

Еще и пялится!

Смутившись, я отвернулась и принялась перебирать лежавшие на диване вещи.

Перетряхнула разбросанную одежду, попутно нашла брюки и натянула на ноги теплые носки. Меня раздражало его молчание. В полутьме было видно, как высоко вздымается от тяжелого дыхания его грудь. Сказал бы хоть слово в оправдание!

Я нервно дернула за покрывало, нечаянно обнажив его достоинство. Оно все еще было в полной боевой готовности. Мои раскрасневшиеся щеки опять вспыхнули. Серега и не думал прикрываться. Он даже не шевелился. Пришлось быстро перевести взгляд на диван.

В темноте, возле его бедра, что-то светлело. Узнав свое нижнее белье, я протянула руку и тут же была схвачена им за запястье.

– Отпусти, – рассерженно произнесла я и сжала пальцы в кулак.

Он притянул меня к себе и пристально взглянул в глаза. В его взгляде, напоминающем сумрачное небо, вдруг появилась серьезность.

– Я не хотел тебе говорить.

– И не нужно, все и так понятно.

Глаза его стали такими мягкими, что мне захотелось в них нырнуть.

– Не знал, как мне реагировать.

– А мне?! – почувствовав опьяняющий запах его волос, его дыхание на своем лице, я попыталась высвободиться. – Как мне реагировать на то, что ты спишь с моей сестрой?!

– Что?!

Резко дернув руку, я отошла и наспех надела белье. Оставалось только найти, куда швырнула колготки. Серега вдруг тоже вскочил, натянул трусы и лихорадочно принялся искать свои брюки.

– У меня с твоей сестрой ничего не было! – вскричал он, прыгая на одной ноге, пытаясь попасть в штанину.

– Я была у тебя в общаге и все видела, – выпалила я, сдирая покрывало с дивана.

Серега застыл. Свитер чуть не выпал из его рук.

– Что ты видела?

Я скатала покрывало в большой комок и отнесла в ванную. Между ног все еще было горячо. Где-то, глубоко внутри, жгло и саднило.

– Что ты там могла видеть? – повторил он вопрос, разворачивая меня к себе.

Серега подошел ко мне так близко, что я при желании не смогла бы даже поднять руку и замахнуться. Мы словно приросли друг к другу, как два магнита. Я подняла голову и с вызовом посмотрела ему в глаза. В сумраке они казались еще темнее, чем были на самом деле. Черные, как бездна.

– Она была там, – голос, дрогнув, подвел меня, – Аня. Была у тебя.

– Когда? – перебил он.

Его пальцы все еще сжимали мои плечи.

– Я приехала, чтобы найти ее и сообщить, что умерла мама. Ты был единственным, кого я знала в городе. Нашла твою комнату. И дверь открыла она!