Текст книги "Бывший муж. Семья, я вернулся! (СИ)"

Автор книги: Лена Лорен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Глава 8

Я резко разворачиваюсь, крепче прижимая к себе Кристину, и стремительно иду к выходу.

Слезы ярости и боли пеленой застилают глаза, но я грубо смахиваю их тыльной стороной ладони.

Мы должны уйти отсюда. Немедленно.

Кристина дрожит, обнимая меня за шею, и шепчет одними губами:

– Мам… я хочу домой…

– Сейчас, солнышко… мы скоро уже будем дома, – выдавливаю я, стараясь придать голосу хоть толику спокойствия. Внутри же меня всё клокочет.

– Марина, стой! Я… пожалуйста, подожди! – Захар несется за нами по мраморной лестнице, и его шаги гулко отдаются в пустом холле. – Я не хотел! Клянусь, я забыл… Честно, просто вылетело из головы! Я же не со зла!

Я не оборачиваюсь. Молчу.

Его оправдания – всего лишь пустой звук, жужжание надоедливой мухи.

Но Захар не отступает, следуя за нами по пятам.

– Мариш, я… я виноват, да! Но я не хотел, пойми же! Ну что, меня теперь убить за это?

Я усмехаюсь. Глухо, зло, страшно даже для себя самой. Этот смешок полон отчаяния.

– Убить тебя мало…

– Пап… зачем ты дал мне это пирожное? – вдруг произносит Кристина дрожащим голоском, наполненным неподдельной болью. – Ты же знаешь, я не ем арахис… должен был знать…

Дочь смотрит на своего отца с таким упреком, что я почти физически ощущаю, как что-то надламывается в нем.

Захар краснеет, открывает рот, но слова застревают.

Мы уже почти у выхода, как вдруг дверь сама распахивается изнутри.

Я вздрагиваю, крепче прижимая к себе Кристину.

На пороге стоит девушка. Красивая. Стройная, ухоженная, с идеальной укладкой, но лицо… Лицо опухшее от слез, глаза красные. Она выглядит потерянной и несчастной.

Мы с дочкой замираем, уставившись на нее.

Захар тоже застывает на середине лестницы, как вкопанный. Его рот приоткрывается от изумления.

– Виола? – выдыхает он глухо, с удивлением, с отчетливой нотой паники. – Как… как ты сюда вошла?!

В этот момент я слышу грохот собственного сердца. Оно колотится, как в клетке. А имя “Виола” звучит набатом в голове.

Это же та самая Виола. Та, которую я застала тогда с Захаром, в нашей квартире. На нашей постели.

Женщина, ради которой он разнес мою жизнь, отрекся от дочери.

И вот она здесь.

– Двери были открыты, – тихо бормочет она, глядя не на него, а на меня. Ее взгляд скользит по мне, по Кристине в моих руках, и в глубине ее глаз я вижу целый спектр эмоций: вину, боль, растерянность. – Мне нужно поговорить. Наедине, если можно.

– Проваливай ко всем чертям! – рычит Захар, спускаясь на ступень ниже. – Я тебе всё сказал!

Я моргаю. Смотрю на нее, затем медленно поворачиваю голову к нему. Но мой мозг отказывается складывать картинку.

Это же его женщина. Та, ради которой он всё бросил.

Почему он с ней так разговаривает? И почему она смотрит на него с такой мольбой?

– Что? – шепчу я. – Проваливай? Это… это же мать твоего сына, Захар. Ты что, с ума сошел?!

Захар обрывает меня взглядом.

– Не начинай, Марин…

Виола делает шаг вперед, и я вижу, как трясутся ее руки.

Между ними что-то явно надломилось. С треском. Необратимо.

– Захар, пожалуйста, – молит она надрывным шепотом. – Это ты. Ты отец моего сына. Только ты. Тот тест… он ошибся. Клянусь, я тебе никогда не изменяла! Это твой ребенок! Твой! Вернись к нам, прошу… умоляю!

Она плачет настоящими, горючими слезами, умоляя его и совершенно не замечая меня и Кристину.

Ее мир сузился до этого человека, который смотрит на нее с холодным, брезгливым презрением.

Захару явно не по себе от этой сцены. Он бросает на нас быстрый, нервный взгляд.

– Я сказал, проваливай! – рявкает он, злость сочится сквозь каждое слово. – Тест ДНК не ошибается! По анализам это не мой сын! Так что иди к тому, от кого нагуляла своего выродка, и не позорься здесь!

Он кричит так, что у меня звенит в ушах.

Виола всхлипывает, закрывая лицо руками.

– Поверь мне, прошу! – шепчет она.

В голове что-то щелкает. Пазл складывается.

О, Боже.

Так вот оно что.

Захар… Он променял нас на нее. На эту женщину. Изменил мне. Предал.

А она… предала уже его. Она наставила ему рога!

Ха!

И теперь его собственная сказка о новой семье и заветном наследнике дала трещину. И не просто трещину, а полетела в тартарары.

Уголки моих губ дергаются. Я не могу сдержать короткий, хриплый смешок. Он вырывается против моей воли. Горький и ядовитый.

Вот это карма. Вот это, черт возьми, бумеранг во всей красе.

Тем временем смех уже рвется из меня, сначала сдавленно, потом всё громче и громче.

Я сгибаюсь, прижимая Кристину к себе, но не могу остановиться.

Это звучит ужасно, я знаю. Как будто я сошла с ума. Может, так и есть.

Захар замирает. Смотрит на меня, как на дикарку.

Взгляд полон недоумения и злости. У его виска нервно пульсирует жилка, словно отсчитывает секунды до взрыва.

– Ты… чего это ржешь, а? – рычит он, голос скрежещет, как камень о камень. Затем он делает шаг вперед, нависая надо мной, но я инстинктивно отступаю. – Что тут смешного, я спрашиваю?!

Я запрокидываю голову, вытирая слезы ладонью.

– Ты это серьезно? Захар, да это же… – выдавливаю я сквозь хохоток. – Твоя, так называемая, великая любовь... она тебе, получается, рога наставила? Или ты просто идиот, который поверил первой встречной. В то, что она от тебя забеременела?

Его лицо искажается от злости и унижения. Захар не знает, что сказать. Он пойман. Пойман на своем же эгоизме.

– Это не твое дело, – цедит он сквозь зубы, пытаясь сохранить жалкие остатки достоинства.

– О, еще как мое! – перебиваю я его. – Ты разрушил нашу семью ради нее. Бросил меня с маленькой дочкой на руках. А она, выходит, тебя обвела вокруг пальца? Изменяла тебе? Тебе, Захар! И ребенок получается, не от тебя. О, Господи… Это… это просто за гранью!

Захар бледнеет так, что даже губы теряют цвет.

– Заткнись, – выдыхает он.

– А я-то думала, ты правда одумался… Что ты наконец вспомнил о том, что у тебя есть дочка. Что решил наладить хоть что-то, – выплевываю я. – А на деле ты просто цепляешься за нас, потому что осознал, что у тебя не осталось ничего, кроме… – я окидываю взглядом роскошный холл, – кроме этого дома.

– Замолчи, Марина! Закрой свой рот! – ревет он так, что Кристина вздрагивает и прижимается ко мне.

Я прикрываю дочь рукой и шиплю в ответ:

– Не смей повышать на меня голос при ребенке!

– Я не на нее! – он в бешенстве хватает себя за голову, будто не знает, куда деть руки. – Черт!

А Виола рыдает, падает на колени прямо на мрамор, всхлипывая:

– Захар… ну пожалуйста… поверь мне… Я люблю тебя… я не могла… я не изменяла… ну может, всего раз, когда мы поссорились, но я точно забеременела от тебя.

Его взгляд мечется от нее ко мне, и я вижу, как его корежит от злости, как он сходит с ума. Я качаю головой, глядя на него с таким презрением, что он отводит глаза.

– Ты жалок, Захар. Так сделай хоть раз что-то правильно – исчезни из нашей жизни и никогда больше не появляйся.

Не дожидаясь его ответа, я крепче прижимаю к себе притихшую Кристину, чьи глаза, полные испуга, впитывают эту сцену взрослого безумия. И, развернувшись, ухожу.

Прочь из этого дома!

В спину мне ударяют истеричные рыдания Виолы и приглушенный, полный ярости рык Захара.

Следом я слышу глухой стук. Кажется, он врезал кулаком в стену.

Захар понимает, что проиграл. И это бесит его больше всего.

Глава 9

Захар

Слова Марины вонзаются в меня, как раскаленные ножи. Как точные удары под дых. Безжалостные. Выворачивающие наизнанку всю мою ложь, всю мою выстроенную картинку.

“Ты жалок, Захар”.

А ее этот хриплый, полный ненависти смех… Он звучит у меня в ушах, не умолкая.

Я стою, опершись лбом о холодное стекло панорамного окна, и смотрю, как Марина с дочкой отдаляются. Выходят за ворота.

Но черт возьми… Марина права. Она чертовски права во всем.

Я жалкое ничтожество. Эгоист. Конченный лжец.

А ведь раньше я не был таким. Не был предателем.

Я любил свою жену. Любил Кристину. У нас была счастливая семья.

Но я всё похерил.

Почему?

Ответ уже стоит прямо передо мной.

Потому что появилась Виола. Эта навязчивая, двуличная дрянь.

Она льстила, она нашептывала, что Марина меня не ценит, что я достоин большего… Сына. Настоящего наследника, которого она мне может подарить.

И я, ослепленный своим эго, своим глупым желанием доказать что-то миру, поверил.

Я променял тепло и доверие на блестящую мишуру. На ложь и расчетливость.

Потому что эта стерва действительно оказалась беременна, но не от меня… А я узнал об этом слишком поздно.

Правда, сомнения о нашем родстве с Мишкой возникали и раньше. Он ведь совсем на меня не похож. Рыжий, конопатый. Но решился я на тест на отцовство только неделю назад.

А надо было раньше! Сразу же!

Тогда бы еще можно было достучаться до Марины. Она бы простила меня! Я уверен.

Но теперь уже поздно...

Теперь у меня не осталось ничего. Ни жены, ни дочери, ни сына.

Один только этот проклятый дом и осознание того, что я – последний дурак, которого обвела вокруг пальца первая же проходимка.

Сзади раздается всхлип. Я медленно оборачиваюсь и морщусь от отвращения.

Виола всё еще стоит на коленях. Лицо обезображено потекшей тушью. Такое жалкое и отталкивающее.

– Захар, пожалуйста... – хрипит она, и мое терпение лопается.

Вся ярость, весь стыд, вся боль тут же вырываются наружу.

– Ты всё испортила, дура! – ору я, резко делая шаг к ней, и она отползает, испуганно прикрываясь руками. – Вот зачем ты приперлась? Кто тебя просил? Я же ясно сказал! Я выродка от шлюхи не приму! Убирайся с глаз моих, пока я тебя не придушил!

Она отшатывается, всхлипывает, слезы катятся по щекам.

А стены собственного дома давят на меня. Я не могу… не хочу здесь оставаться.

Мысли путаются, сердце бьется в лихорадке, выбивая один-единственный ритм: “Верни их. Верни любой ценой”.

И я незамедлительно срываюсь с места. Выскакиваю на улицу, как зверь из клетки.

Марина уже успела усадить Кристину в машину. Она обходит вокруг, собираясь сесть за руль.

– Марина! Стой! – я бегу, не чувствуя под собой земли, хватаю ее за руку, когда она уже тянется к дверце.

Она оборачивается. Лицо каменное.

А я… я останавливаюсь прямо перед ней, задыхаясь.

“Не прикасайся ко мне”, – читается в ее глазах.

– Отстань, Захар! Я всё тебе уже сказала.

– Нет! Не всё! – выдыхаю я, отпуская ее руку, но преграждая ей дорогу. Дышу тяжело. – Ты права! Ты во всем, черт побери, права! Я был слепым, самовлюбленным идиотом! Но я правда... я правда думал… я верил, что у меня будет сын. Я мечтал о нем! Ты же знаешь, как я хотел пацана!

Я хватаюсь за голову, потом снова беру Марину за руку, но она тут же отдергивает ее с отвращением.

Да скажи ты уже что-нибудь!

Но она молчит и просто смотрит на меня. Без эмоций. И это в тысячу раз хуже любой истерики.

– Это не оправдание, я знаю! – продолжаю я, чувствуя, как голос срывается. – Ничто не оправдает того, как я обошелся с тобой и с Кристиной! Но вчера, когда получил ДНК-тест... и узнал, что сын не мой…. Я всё осознал! Я понял... понял, что потерял. Всё, что имело хоть какой-то смысл. И пришел я на день рождения не за тем, чтобы что-то доказать или отобрать у тебя дочь! Я пришел... – я резко замолкаю, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, – я пришел домой. Это был мой шанс... мой последний шанс всё исправить!

Марина сжимает губы. В ее взгляде мелькает что-то... но нет, это не жалость. Скорее, усталое презрение.

– Дай мне шанс, Марина, умоляю! – говорю я тише, с отчаянной мольбой. – Я буду делать всё, что скажешь! Буду зарабатывать твое доверие, твое прощение каждый день! Я же люблю тебя! Люблю Кристину! И... и Богдана, я даже не видел его еще, но я уже люблю его, клянусь!

Она медленно качает головой.

– Слишком поздно, Захар. Я не верю тебе. Ни одному твоему слову. И никогда уже не поверю.

– Марина... – это уже не мольба, а стон.

Отчаяние сгибает меня пополам. И прежде чем я понимаю, что делаю, мои колени сами предательски подкашиваются.

Я падаю на асфальт перед ней. На колени. Прямо здесь, у ее машины, на глазах у всей улицы.

– Прости меня. Пожалуйста. Прости. Давай начнем всё с чистого листа. Просто дай мне шанс! Еще один шанс!

Марина смотрит на меня сверху вниз, но ее лицо нисколько не смягчается.

– Вставай, Захар. Ты унижаешь и себя, и меня. Твое покаяние... оно фальшивое, как и всё в тебе. Ты же не раскаиваешься. Ты просто испугался остаться один. Но знай, – ее голос становится стальным, – если ты еще раз появишься рядом с нами, если попытаешься приблизиться к детям, я обращусь в полицию. По факту похищения. По факту того, что ты чуть не угробил свою дочь. Я уничтожу тебя. Понял?

Эти слова бьют по мне сильнее, чем удар молота.

Я замираю. Смотрю на нее, на Кристину… и понимаю: всё. Конец.

Марина даже не ждет ответа. Она резко открывает дверь и садится за руль.

Я тянусь к ней, но она захлопывает дверцу с такой яростью, что мои пальцы чудом избегают увечья.

Машина трогается с места, а я остаюсь на коленях. Глядя на то, как они удаляются и растворяются в сумерках.

В этот момент дверь моего дома снова открывается. На крыльце появляется Виола вся в слезах.

– Захар… – шепчет она, захлебываясь рыданиями.

Я медленно поднимаюсь. И вся боль, всё унижение, вся клокочущая ярость находит свою жертву. В ней.

– Ты… – шагаю к ней, и она, испуганно съежившись, отступает в холл. – Всё из-за тебя! Из-за твоей лживой, продажной рожи! – кричу ей в лицо так, что брызги летят изо рта. – Да лучше бы я тебя вообще никогда не встречал! Ты же всё у меня отняла! Семью! Дочь! Сына! Абсолютно всё! Я повелся, как последний болван! Тебе это и надо было?! Денег? Дома? Получай! – я с силой бью кулаком по полке, смахивая на пол дорогую вазу, и она разлетается вдребезги. – Проваливай! Исчезни из моей жизни! Чтобы глаза мои больше тебя не видели! Ни тебя, ни твоего выродка!

Я хватаю ее за руку и с силой выталкиваю за порог.

Захлопываю дверь перед ее носом, а затем падаю на пол в опустевшем холле и, наконец, разрешаю себе то, чего не делал с самого детства.

Я плачу. Тихо, безнадежно, как совершенно одинокий и бесконечно виноватый человек.

Эпилог

Восемь лет спустя

Я стою в дверях спальни моей дочери и наблюдаю за тем, как она, вся взволнованная и сияющая, мечется между гардеробной и зеркалом.

– Мам, серьги эти или те? – Кристина подбегает ко мне, размахивая двумя парами.

– Те, что с жемчугом, – авторитетно заявляет бабушка. – Смотрится солиднее. Ты же не на дискотеку, в конце концов, идешь, а в ресторан.

– Бабуля права, – улыбаюсь я. – И не забудь взять автоинъектор.

Кристина с наигранным страданием закатывает глаза, но послушно роется в косметичке.

– Ма-ам, ну вот что ты со мной как с маленькой? Я уже сто лет арахис не ела.

– А вдруг в соусе попадется? Или в торте? Береженого Бог бережет. Положи в сумочку, пожалуйста.

Сегодня ей восемнадцать.

Восемнадцать!

Кажется, только вчера она сидела у меня на коленях и слушала сказки, а сегодня она уже совершеннолетняя. Взрослая, цветущая, уверенная в себе девушка.

Моя гордость.

Месяц назад Кристина закончила школу с золотой медалью. Поступила в университет на бюджет и даже начала встречаться с хорошим парнем.

– Ох, как же быстро выросла наша девочка, – вздыхает мама. – Совсем уже взрослая барышня.

Богдан усмехается и протягивает сестре телефон.

– Эй, барышня, тут тебе твой жених звонит. Наверное, хочет узнать, почему ты так долго наряжаешься.

Кристина выскакивает из гардеробной, выхватывая у брата свой телефон.

– Богдан! – цыкает она, закатывая глаза. – Он мне не жених, а парень. И нечего тут дразниться.

– Ага, ага, парень, – тянет он с нарочитой серьезностью, но уголки губ предательски выдают веселье.

– Иди лучше уроки делай, двоечник!

– А я уже всё сделал! – парирует Богдан. – Так что нечего мне тут указывать!

Они хоть и перебрасываются колкостями, но в их перебранке нет ни тени злобы. Только теплые, привычные подколы.

Богдану не так давно стукнуло восемь. И с каждым годом он всё больше становится похож на Захара. Та же линия подбородка, те же карие глаза с золотистыми искрами, тот же упрямый изгиб бровей. Те же ямочки на щеках и тот же упрямый вихор.

И порой мне становится не по себе от этого сходства.

Кристина почти не вспоминает о Захаре. В первые год-два, бывало, конечно, грустила, спрашивала. Потом всё реже и реже. А сейчас почти никогда.

Она оттаяла, перестала ждать. Выросла.

А вот Богдан…

Иногда он смотрит на старые фотографии, где мы все вместе, и тихонько спрашивает: “А папа какой был?”

И мне приходится выдумывать что-то нейтральное, невинное. Просто чтобы не ранить ребенка.

Он ведь ни разу не видел отца вживую. Не слышал его голоса. Не знает о его подлостях.

И не узнает. До тех пор, пока мой сын не вырастет. Пока он не будет готов услышать правду.

– Ну всё, родные, я пошла! – Кристина напоследок кружится перед зеркалом, а затем хватает сумочку и чмокает меня с бабушкой в щеку. – Не скучайте тут без меня!

– В одиннадцать чтобы была дома как штык! – кричу ей вдогонку.

– Ну, блин, ма-ам, мне уже восемнадцать!

– А мне всё равно. В одиннадцать и ни минутой позже, – говорю нарочито строго. – И напиши, когда доберешься до места.

В ответ доносится лишь веселое мычание, хлопок входной двери, а затем тишина на миг накрывает дом.

Я смотрю в окно, как Кристина садится в машину к парню, и сердце сжимается. От счастья, от гордости... и от легкой грусти.

Да… Моя девочка уже совсем взрослая.

– Красавица-то какая выросла, – тихо шепчет мама, глядя вслед удаляющейся машине. – И умница. Золотая медаль… Кто бы мог подумать!

– И в кого она у нас такая? – приподнимаю я бровь, лукаво прищурившись.

– Уж точно не в того прощелыгу, – отрезает мама, явно намекая на отца Кристины, и в ее глазах на мгновение вспыхивает давно погасший уголек злости.

Я киваю, но где-то в глубине памяти всплывает образ, стертый временем, но не забытый сердцем. Лицо, которое я не видела уже восемь лет.

Захар.

Вспоминаю, как он стоял тогда передо мной на коленях, молил о шансе, обещал горы свернуть….

Иногда я слышала краем уха, что Захар продал всё свое имущество и уехал куда-то почти сразу после того нашего последнего разговора.

Восемь лет назад.

Куда? Не знаю. Да и знать не хочу.

Нам и без него хорошо. Мы счастливы. У нас есть всё.

Богдан вдруг поднимает на меня свои большие глаза, точь-в-точь как у отца.

– Мам, а папа тоже хорошо учился в школе?

Я замираю на секунду.

Мама переводит на меня встревоженный взгляд.

– Нет, – отвечаю я честно, подходя и опускаясь рядом с сыном на ковер. – Не очень, вообще-то. Зато он здорово рисовал. Прямо как ты.

Богдан задумчиво кивает, а я ласково глажу его непокорный вихрь на макушке.

Сердце наполняется любовью и какой-то тихой, светлой грустью.

Но грустью не о прошлом, а о несбывшемся. О том, что могло бы быть, но не случилось.

И, наверное, это даже к лучшему.

Определенно, к лучшему…