Текст книги "Бывший муж. Семья, я вернулся! (СИ)"

Автор книги: Лена Лорен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Глава 4

Войдя в дом, я заглядываю в гостиную. Мама сидит на диване, убаюкивая колыбель, где сладко посапывает Богдан.

Я вижу, как он улыбается во сне, как сжимает и разжимает крохотные кулачки. И вся злость, весь ураган внутри меня затихает, замирает, уступив место безграничной нежности.

Нет, я не позволю. Никаким судам, никаким деньгам, никаким угрызениям совести разрушить беззащитный, совершенный мирок сына. Никогда.

– Марин? – голос мамы мягкий, но в нем слышится тревога. Она смотрит на меня внимательно, как только матери умеют. – Что-то случилось?

– Всё в порядке, – отвечаю я машинально и отвожу взгляд.

Я прохожу мимо нее в кухню. Рывком открываю холодильник, и холодный воздух бьет в лицо.

Хватаю огромную коробку с тортом. Руки дрожат, упаковка выскальзывает из пальцев.

Я успеваю поймать ее в последний момент, прижимаю к груди.

– Черт... – ворчу сквозь зубы, изо всех сил стараясь унять дрожь.

Слышу за спиной шаги. Мама подходит ближе.

– Марина… – тихо зовет она меня, но я не оборачиваюсь, упираюсь взглядом в белую глазурь под прозрачной крышкой.

– Со мной правда всё в порядке, – повторяю я, стараясь убедить больше себя, чем ее. – Абсолютно.

– Не ври мне, дочка. Я же вижу, что-то не так, – мама переводит взгляд в окно, и ее лицо тут же меняется, брови хмурятся, губы превращаются в плотную линию. – Это Захар во дворе или мне кажется? Он что, пришел?

Я замираю. Все мускулы напряжены до боли.

И вдруг из меня будто вышибает пробку. Плечи опадают, спина сгибается.

Я осторожно ставлю коробку на стол и опираюсь на столешницу ладонями, чувствуя, как весь мир уходит из-под ног.

– Да, – выдыхаю я, и это звучит как стон отчаяния. – Этот… этот козел заявился сюда, как ни в чем не бывало. Он требовал… показать ему Богдана.

Мама ахает, подступает еще ближе, и ее теплая рука ложится мне на спину.

– Но как? Откуда он мог узнать?

Я устало закрываю глаза. Перед ними возникает счастливое личико дочери.

– Кристина… сказала. Не специально, конечно… но она… хотела познакомить его с Богданом.

Мама молча обнимает меня, и от этого простого жеста по спине разливается долгожданное тепло.

Чувствую, как комок в горле тает.

Я готова расплакаться, но мама уже отстраняется, держа меня за плечи и заглядывая прямо в глаза.

В ее взгляде нет ни паники, ни тревоги, а только ясная, холодная решимость.

– Мариш… Ты только не вини Кристину. Она еще дитя. А дети тянутся к родителям, какими бы они ни были. Нет греха в том, что она выболтала твой секрет отцу.

Я оседаю на стул, пальцы судорожно впиваются в виски.

– Но теперь Захар знает. Он видел, как она сияла, когда говорила о Богдане. Теперь он точно не отстанет. Я нутром это чую.

Мама кладет ладонь мне на плечо. Теплую, уверенную, сильную.

– Значит, надо готовиться.

– К чему? – выдыхаю я. – К войне?

– К защите, – спокойно отвечает она. – Мы не дадим ему разрушить жизнь твоих детей.

Я вскидываю голову.

– Но он же ее отец, мам… У него есть права…

– Права, говоришь? Отлично. Пусть докажет, что он их заслуживает. Сначала – исправные алименты, регулярные встречи с Кристиной, которые не будут срываться в последнюю минуту. Потом, может быть, мы подумаем о Богдане. Но решать тебе, Марина. Только тебе. А мы в любом случае всегда будем рядом.

Я поджимаю губы. В груди скапливается тяжелый ком, но сквозь него пробивается решимость.

– Ты сильнее его, Марин. Всегда была. – Мама сжимает мою руку. – И ты обязана защитить своих малышей. Ты это прекрасно знаешь. А Захар… Он может рвать на себе рубаху, бить себя в грудь, кричать про отцовские права. Но где он был два года? Где он был, когда ты рожала? Когда ты ночами качала Богдана? Когда Кристина плакала от тоски? Думаешь, он выстоит против тебя? Ошибаешься.

Я всхлипываю, но тут же отмахиваюсь.

– Я не позволю ему отравить детство Богдана. Не позволю Кристине снова засыпать в слезах. Никогда.

Мать кивает, и в ее глазах я вижу не только поддержку, но и гордость.

– Вот именно. Поэтому мы будем действовать с холодной головой, а не поддаваться эмоциям.

Я моргаю, и в голове выстраивается цепочка мыслей.

– Он сказал… что подаст в суд.

– Ну и ладно, – ровно отвечает мама. – Пусть подает. Судьи любят факты. А факты на твоей стороне. Он два года не интересовался детьми, не платил алименты, не участвовал в их жизни. У тебя имеются доказательства, а у него что? Да ничего… кроме пустозвонства и самомнения.

Ее слова словно выстраивают вокруг меня прочную стену.

Хаос в голове стихает, сменяясь четким, пусть и тяжелым, пониманием того, что делать дальше.

Я сжимаю коробку с тортом так, что пальцы белеют, но теперь это уверенная хватка.

– Ты права, – говорю я, глубоко вдыхая и расправляя плечи. – Что бы Захар ни сказал, что бы он ни сделал, я найду, чем ему ответить. И этой дешевой истерикой он ничего не изменит. Пусть знает: я его не боюсь.

В уголках маминых губ проступает едва заметная, но гордая улыбка.

– Вот это моя дочь!

Глава 5

С тортом в руках я выхожу на крыльцо, где взрывы хлопушек, детский визг и музыка сливаются в один радостный гул.

Улыбаюсь, но никто, ни одна душа, не догадывается, что внутри меня бушует шторм.

– Ура-а-а! Торт! – детвора тут же обступает меня, хлопая в ладоши.

Я ставлю коробку на стол, ловким движением разрезаю этот сладкий кремовый шедевр на куски и раздаю детям.

Их глаза сияют. Они визжат от восторга, а я киваю, словно и сама счастлива.

Только вот счастья во мне нет ни грамма.

Мой взгляд всё время ускользает в сторону, выискивая его…

Захара. И Кристину, стоящую рядом с ним.

Прильнув к его руке, дочка что-то оживленно щебечет, смеется, игриво дергает за ладонь.

И, Боже, ее глаза...

Они горят. Моя девочка светится так, как не светилась давным-давно.

Меня прошибает током.

На секунду появляется дикое желание взять этот торт и швырнуть прямо в его самодовольную рожу.

Но я слышу в голове мамин голос:

“Мы будем действовать с холодной головой, а не поддаваться эмоциям”.

Я сглатываю. Прячу нож, подальше от греха.

Улыбаюсь соседскому мальчишке, протягиваю ему самый большой кусок.

А сама краем глаза наблюдаю, как Кристина всё глубже и глубже погружается в этот разговор с Захаром.

Друзья уже зовут ее играть, тянут за рукав, но ей всё равно. Ей нужен только он. Отец. Предатель.

В груди что-то болезненно разрывается. Но я делаю шаг назад, опираюсь ладонью о стол и глубоко вдыхаю.

Спокойно, Марина. Ты сильнее. Ты умнее. Ты не позволишь ему забрать ее. Ни ее, ни Богдана.

Но внезапно меня захлестывает ревность.

Не злость. Не раздражение. А именно ревность.

Острая. Неприятная. Почти стыдная.

Я ревную не мужчину. Не бывшего.

Я ревную собственную дочь.

За то, с какой легкостью она открылась ему. За ту улыбку, которую я не видела давно. Такую солнечную, искреннюю.

Он ведь просто исчез. И только спустя два долгих года объявился вновь. И ей, кажется, этого достаточно.

А мне?

Мне больно от мысли, что моя девочка может снова поверить в его сказки. Что он своим легким, беззаботным отношением к жизни, своими внезапными подарками и пустыми обещаниями выстроит в ее голове хрупкий замок, который рухнет при первом же его исчезновении.

И я боюсь, что это разобьет ей сердце окончательно, подорвет ее доверие. Ко всем. Ко мне. К миру. К самой идее, что слово “папа” должно означать что-то надежное и постоянное.

Как мать, я, конечно же, попытаюсь склеить ее разбитое сердце, но я не смогу объяснить, почему человек, которого она так ждала, в которого так верила, снова оказался лжецом и предателем.

Внезапно я замечаю, как Кристина выныривает из толпы детей и подбегает ко мне. Горящие глаза, юбка перекошена от беготни.

– Мам! Папа сказал, что хочет показать мне свой дом! Представляешь? У него теперь собака есть! И качели во дворе! – Она хватает меня за руку и тянет в сторону. – Поедем? Ну, мамочка, поедем, пожалуйста!

Слова застревают комом в горле, перекрывая кислород.

Я чувствую, как всё внутри медленно встает на дыбы.

Позади себя слышу его шаги. Он не подходит вплотную, но стоит достаточно близко, чтобы ощущать его хищный взгляд, прожигающий меня насквозь.

Он ждет. Наблюдает, как я буду выкручиваться из этой ситуации.

А я улыбаюсь Кристине. Натянуто. Лишь слегка, чтобы не выглядело фальшиво.

– Но как же твои друзья, Кристюш? Мы ведь только торт начали есть. Ты же сама с таким нетерпением ждала прихода гостей.

Кристина хмурится. Не так, чтобы всерьез, просто обиженно дует губы, рассчитывая на безотказность этого приема.

– Ну давай всем скажем, что я ненадолго уеду?! Я быстро! Папа говорит, он недалеко живет! Всего на чуть-чуть, мам, ну пожалуйста…

Краем глаза я замечаю, как Захар ухмыляется.

Он даже не пытается скрыть удовлетворение. Его губы чуть поджаты, и в этой полуулыбке есть что-то хищное. Победное.

Он не вмешивается. Не торопит. Он просто смотрит. И ждет, пока я скажу “да”.

Блестяще, Захар. Просто мастерски.

Сделай так, чтобы я стала плохой. Чтобы я, отказав дочери, превратилась в змею. В зануду. В маму, которая портит праздник.

А ты, весь такой открытый, щедрый, классный. С новой собакой, с качелями. С обещаниями, которые снова начнешь нарушать уже через неделю. Если не раньше вообще.

Я делаю глубокий вдох. Пытаюсь обуздать рвущихся наружу демонов.

– Послушай, солнышко, – я присаживаюсь перед Кристиной на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. – Сегодня твой день рождения. Все пришли ради тебя. Мы не можем просто взять и сбежать. Это будет невежливо. Может, все-таки в другой раз? Папа ведь никуда не уедет?

Кристина колеблется. Смотрит на меня. Потом оборачивается к нему.

Захар улыбается и кивает, будто заранее знал ответ.

– Конечно, мы можем в любой день. Главное, чтобы мама разрешила, – произносит он таким приторно-послушным тоном, что мне захотелось запустить в него чем-нибудь тяжелым.

«Главное, чтобы мама разрешила.»

Конечно. Сделай из меня злодейку ещё и публично.

Кристина снова смотрит на меня. Сначала с обидой. Или с сомнением. А потом вздыхает и просто кивает.

– Ладно. Но потом точно, да?

Я нежно обнимаю ее. Чтобы она не чувствовала, как мне больно. Чтобы знала, что я хочу ее защитить. От этой иллюзии, в которую она так отчаянно хочет верить.

– Конечно. Потом обязательно, – говорю я с самой теплой улыбкой, на какую только способна, но внутри меня бушует пламя. Такое убийственное, что обжигает даже душу.

Глава 6

На следующий день

Сегодня не рабочий день, а сплошная суматоха. Отчеты, звонки, совещания.

Я как села за компьютер в девять утра и только сейчас понимаю, что время уже перевалило за пять вечера.

Ни воды толком не пила за день. Даже не обедала. Забыла.

Экран монитора рябит от уведомлений и писем заказчиков.

Я закрываю ноутбук, выдыхаю, чувствуя тупую боль в висках.

Хочется просто упасть лицом на стол и не вставать до самых выходных, но нельзя… На мне, как ни крути, держится весь отдел маркетинга.

– Марин, да ты прямо как после кораблекрушения, – усмехается Сергей из финотдела, проходя мимо моего кабинета с дымящейся кружкой. – Может, кофе выпьешь на дорожку? Хоть взбодришься немного.

– Лучше сразу буксир до дома, – вздыхаю я, с трудом фокусируя взгляд на нем. – Голова гудит просто ужас.

– Ага, знакомое чувство. Но ты держись. Завтра пятница, скоро выходные.

Скоро.

Но до “скоро” еще надо дожить.

Собрав сумку, я тянусь к своему телефону, чтобы позвонить Кристине и спросить, что купить ей в магазине. Но вдруг замечаю, что батарея почти разрядилась, всего один процент остался.

– Вот блин… – шепчу, понимая, что звонить придется из машины.

– Слушай, а давай я тебя до метро подкину, а? – предлагает Сергей. – Всё равно нам по пути.

– Спасибо, Сереж, но я на машине, – отвечаю, пытаясь ответить как можно вежливее.

Сергей уже пару месяцев проявляет ко мне знаки внимания, но я стараюсь не давать ему никаких надежд. Он хороший парень, правда. Только мне сейчас совсем не до этого.

– Ну, как знаешь. Только не рухни там по дороге в голодный обморок, ладно? Ты же сегодня даже не обедала, – замечает он и уходит, напевая себе под нос.

Я хватаю сумку, пихаю почти сдохший телефон в карман.

Спускаюсь в паркинг, сажусь в машину.

Попробую хоть немного подзарядить телефон в дороге…

Втыкаю кабель в прикуриватель, подключаю – и ничего. Ноль. Зарядка не работает!

– Серьезно?! – стучу ладонью по рулю. – Только этого не хватало!

Секунда колебания: заехать в магазин по пути и купить новый провод или не стоит?

За полчаса пути, думаю, ничего не случится. Дома зарядок полно, дома и заряжу.

Я завожу двигатель и выезжаю со стоянки.

Через двадцать минут я понимаю, что судьба, кажется, решила сегодня проверить меня на прочность.

Я попала в адскую пробку!

Дорога забита так, будто весь город одновременно решил выехать на трассу

Впереди, насколько хватает глаз, стоят машины, мигая аварийками.

В воздухе висит тревожный гул сирен. Скорая стоит, полиция.

Я включаю радио, и по новостям сообщают о крупной аварии впереди. Несколько машин. Говорят, есть пострадавшие, среди которых ребенок примерно десяти лет.

Сердце неприятно екает. Минуты ползут.

– Дыши… просто дыши, – шепчу я себе и проверяю зеркало. Никуда не денешься. Встали намертво.

Тянусь к телефону, а он уже сдох окончательно.

Тревога нарастает с каждой секундой. Наконец, поток медленно ползет, объезжая место ДТП.

Я прибавляю скорость, стараясь не смотреть, но краем глаза всё равно вижу. Искореженный металл, превращенный в груду. Осколки стекла, обсыпавшие асфальт. И… детскую ручку. Маленькую ручку в крови….

Меня трясет. В груди холодеет.

Я резко жму на газ, стараясь убраться отсюда как можно скорее и вытесняя страшную картинку из головы.

Но она въедается в сетчатку. И почему-то мысленно я молюсь, чтобы моя Кристина была дома. Чтобы она была в безопасности.

Вскоре я въезжаю во двор, ощущая, как сердце бешено колотится в горле.

Едва я глушу двигатель, как входная дверь распахивается, и на крыльцо выбегает мама. Лицо ее бледное, испуганное, в руке она сжимает свой телефон.

– Марина! Наконец-то! Почему у тебя телефон недоступен? Я целый час тебе дозвониться не могу! – ее голос дрожит, срываясь на высоких нотах.

Ошеломленная, я вылезаю из машины, всё еще не понимая масштабов катастрофы, которая явно произошла здесь, в нашем доме.

– Мам, у меня телефон сел… Что случилось? Почему ты так паникуешь?

– Захар! – выпаливает она, и от этого имени у меня холодеет всё внутри. – Он приезжал! Забрал Кристину! И увез ее куда-то!

Мир сужается до точки. Я ничего не понимаю. Не могу понять.

– Ч-что? Как… увез? Куда? Ты же была здесь!

– Я пыталась его остановить, – голос мамы срывается до шепота, а в глазах стоят слезы беспомощности. – Но Кристина… она сама так рвалась! Говорила, что он купил щенка, обещал показать! Уговаривать ее было бесполезно, она умоляла, плакала… Я не могла силой удерживать! Я тебе звонила, звонила…

Щенок. Качели. Его дом. Всё, о чем она мечтала.

И вдруг перед глазами снова всплывает та авария. Искореженный металл. Детская ручка в крови.

Мысли смешиваются в один жуткий, панический вихрь.

Эта машина… эта разбитая машина… а если это его?

Если Захар был за рулем? А с ним… Кристина…

Боже… Только не это…

Ледяной ужас пронзает меня насквозь.

Я оббегаю маму, влетаю в дом. Дрожащими руками втыкаю шнур зарядки в телефон.

Каждая секунда ожидания кажется вечностью.

Наконец, на экране появляется значок батареи.

Я тут же набираю Захара. Длинные гудки.

– Возьми, скотина… – шиплю я, но никто не берет трубку. Еще раз. И еще. Тишина в ответ страшнее любых слов.

И тогда я вспоминаю про геолокацию. Если Кристина взяла телефон с собой, ее можно отследить.

Хоть бы… Хоть бы сработало!

С бешено колотящимся сердцем я открываю приложение.

Полоса загрузки тянется мучительно долго.

Наконец карта открывается… и….

Слава Богу!

Точка мигает на другом конце города. В незнакомом районе.

Это не она… Не она была в той аварии...

Волна облегчения окатывает меня, но не надолго. Ее тут же сменяет обжигающая, всепоглощающая ярость, которая бьет в голову.

Да как этот подонок посмел? Как он смеет забирать мою дочь без моего разрешения, пугать до полусмерти меня и маму?

Она же с ума тут сходила!

Не раздумывая ни секунды, я выбегаю обратно к машине.

– Мам, я знаю, где они! – кричу я, уже поворачивая ключ в замке зажигания.

– Марина, успокойся! Позвони в полицию! Не езди одна!

Но я уже не слышу.

Во мне говорит только один инстинкт – инстинкт матери, чей ребенок в руках человека, которому больше нет доверия.

Я срываюсь с места, сливаясь с потоком машин и держа курс на мигающую точку на карте навигатора.

Глава 7

Дорога тянется, словно резиновая петля, затягивающаяся на шее.

Каждая минута превращается в пытку, медленно высасывающую остатки терпения.

И только полчаса спустя я сворачиваю в элитный поселок, огражденный высокими заборами, и с охраной на въезде. Но шлагбаум передо мной сразу же поднимается. Словно меня ждали.

– Ну и ну… – шепчу я, сжимая руль так, что костяшки белеют от напряжения.

Наконец, навигатор указывает на цель. Резко затормозив, я останавливаюсь у кованых ворот, прямо перед черным внедорожником.

И вот он этот дом. Точнее даже не дом, а дворец.

Белоснежный фасад, колонны, панорамные окна. Тот самый дом, которым Захар так хвастался вчера. Шикарный, вычурный, пафосный. С бассейном во дворе, детскими качелями и безупречным газоном.

Вот его оружие – роскошь, блестящая обертка. Ведь всё здесь кричит о деньгах.

Вот только от этого места веет такой же гнилой фальшью, как и от самого Захара.

Я резко глушу двигатель. Схватив сумку, где на всякий случай припрятан перцовый баллончик, вылетаю из машины и бегу к дому.

А сердце колотится так, что гул стоит в ушах.

Ворота распахнуты настежь. Дверь дома тоже. Как приглашение. Или дерзкий вызов.

– Захар! – мой голос гулко разносится в пустом холле с мраморным полом и стеклянной лестницей. – Захар, ты где?! Кристина!

Тишина. Только где-то тихо играет музыка.

И тут доносятся голоса.

Откуда-то сверху.

Замираю на лестнице, вслушиваюсь.

– …а мы с мамой правда можем жить здесь с тобой? – доносится щебетание дочери. Такое доверчивое, наивное, что у меня перехватывает дыхание.

– Ну, не обязательно с мамой, – поправляет он, и в его тоне сквозит яд. – Ты сама можешь приезжать ко мне на выходных. Или остаться навсегда, если захочешь. Тебе же нравится тут, правда?

– Очень! Особенно щенок! И пирожное такое вкусное! Спасибо, папуль!

Внутри меня всё обрывается, летит в пропасть.

– Не за что, солнышко. Ты просто знай, что я могу дать тебе всё, что пожелаешь. Только убеди маму...

Скотина.

Я уже лечу по лестнице, не в силах слушать эту мерзость. Перепрыгиваю через ступени.

Дверь в комнату на втором этаже распахнута. И та картина, что открывается передо мной, вышибает остатки разума. Топит их в кипящем гневе.

Кристина сидит на пушистом ковре, на коленях у нее копошится золотистый щенок ретривера, а в руке она держит тарелку с пирожным.

Сам Захар стоит рядом. Надменный и довольный, с самодовольной ухмылкой победителя.

– Мама! – радостно взвизгивает Кристина, увидев меня.

Но я не могу даже взглянуть на нее. Мой взгляд пригвожден к Захару.

– Ты… Ты совсем уже спятил?! – кричу я, дребезжа от ярости. – Как ты смеешь увозить моего ребенка без моего ведома?!

Его ухмылка становится только шире, наглее, вызывающе.

– Твоего ребенка? Нашего, Марина, нашего. Или ты забыла? Я имею право видеться с дочерью. А она имела право захотеть посмотреть на щенка. Взгляни на нее. Она счастлива.

Он говорит это так сладко, так ядовито, указывая взглядом на сияющую Кристину.

И я понимаю. Понимаю всю его тактику.

Он не будет бороться в суде. Он будет покупать ее любовь. Подарками, домами, щенками.

– Это не счастье, Захар! Это купленное внимание! На этом ничего не построить! – взываю я, но вижу в его холодных глазах глухую стену. Он не слышит. Не хочет слышать.

– Мама, – Кристина вскакивает, щенок вырывается и убегает под кровать. Она смотрит на меня испуганно. – Не ругайся, пожалуйста, на папу.

Но ее голос тонет в шуме крови, бьющей в висках.

И я уже надвигаюсь на Захара, как на заклятого врага.

– Марина, успокойся, – он надменно склоняет голову, бросая взгляд в сторону спрятавшегося щенка. – Неужели ты посмеешь лишить нашу дочь этой маленькой радости?

– Ты о качелях? О бассейне и гребаном щенке?! – Злой, отчаянный смешок срывается с моих губ. – Это всё, на что ты способен? Купить ее вздумал?!

– А что плохого в том, чтобы у Кристины было всё, о чем она мечтает? – произносит он с упреком, с издевкой. – Ты же не можешь дать ей и половины того, что могу дать я.

– Ты… – шиплю я, подступая вплотную, и наши лица разделяют жалкие сантиметры.

Я уже готова врезать ему, но вдруг Кристина издает странный, сдавленный хрип.

Я отрываюсь и смотрю на дочку, а та пытается вдохнуть, но не получается.

– Мам… – Кристина сжимает горло, лицо краснеет, глаза округляются. – Мне… тяжело… дышать…

– Кристина?! – вопль вырывается из моей груди.

А затем мир вокруг меня с треском рушится, рассыпаясь на осколки.

Я отталкиваю Захара в сторону и падаю на колени перед Кристиной. А она задыхается, губы синеют прямо на глазах.

– Что с ней?! – Захар бледнеет, его уверенность мгновенно испаряется. Он таращится на нее, не понимая, что происходит.

Мой взгляд тем временем падает на тарелку с наполовину съеденным пирожным.

Хватаю его, принюхиваюсь. И сквозь приторную сладость крема и шоколада я четко улавливаю запах арахиса…

Арахиса!

На который у Кристины жутчайшая аллергия. Отек Квинке. Анафилаксия. Смерть, если не помочь сейчас же.

– Ты... ты дал ей пирожное с арахисом? – цежу не своим голосом. Я смотрю на него, и в моем взгляде, должно быть, читается настоящий ужас. Весь ад, готовый вырваться наружу.

– Я... я не знал! – растерянно бормочет Захар. – Там же сверху ягоды были…

– Идиот! У нее аллергия на арахис! С самого детства! Ты должен был знать! – кричу я, срываясь на визг, и одновременно лихорадочно роюсь в своей сумке, вытряхивая всё содержимое на пол.

Губная помада, ключи, кошелек, перцовый баллончик – всё летит в разные стороны.

Да где же он?

Вот!

Небольшая ручка-шприц. Я всегда ношу его с собой. Всегда!

– Кристина! Держись, солнышко, держись!

Кристина почти без сил, глаза закатываются.

Руки трясутся, но годы страха и тренировок делают свое дело.

Я срываю колпачок с футляра, с силой втыкаю автоинъектор в бедро дочери. И молюсь. Молюсь, чтобы успеть.

– Дыши, моя девочка, дыши… Пожалуйста…

Секунды превращаются в вечность. Но вот Кристина наконец вздрагивает и через несколько мгновений делает глубокий, хриплый вдох.

Цвет лица начинает медленно возвращаться к норме.

Она плачет, тихо, испуганно.

Я прижимаю ее к себе, глажу по волосам, чувствуя, как собственное тело бьет крупная дрожь, а по щекам катятся соленые ручьи слез.

Потом поднимаю на Захара глаза. В них лед и презрение.

А он стоит рядом, растерянный, побелевший.

– Марин… я… я правда не знал…

– Да ты ничего о ней не знаешь! – кричу я, подхватывая Кристину на руки. – Ни-че-го! Ты не отец. Ты – жалкая пародия, представляющая лишь угрозу! Запомни это. И если еще раз приблизишься к Кристине… если ты хоть раз посмеешь заговорить о ней или о Богдане… Клянусь, я сотру тебя в порошок.

Он молчит.

И впервые за все годы в его глазах нет и намека на самоуверенность, лишь смутное отражение сомнения… или, может быть, страха.