Текст книги "Лев правосудия"

Автор книги: Леена Лехтолайнен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

9

Я едва удержала фургон в ряду. Проворно увеличив скорость, пронеслась мимо внедорожника, за рулем которого был Транков, да и не стоило медлить на левой полосе – на моем заднем бампере уже висели. Какого черта Транков делает в Финляндии, да еще в компании Сюрьянена? Транков захватил депутата финского парламента, а двумя годами раньше ему запретили въезд в страну и выдали распоряжение о его задержании на границе. Оно потеряло силу? Знает ли об этом депутат Хелена Лехмусвуо? Она уверяла меня, что морально и физически от похищения почти не пострадала, но встреча с похитителем могла разбередить ее раны.

И что теперь делать? Следить за Сюрьяненом и Транковым? Я не знала, видел ли меня Транков. Для Сюрьянена я была никто, он меня не узнал. Но куда может завести это преследование? И есть ли в нем смысл?

У Суоменойя я поднялась к съезду и повернула к Хельсинки. В ресторане меня ждала Моника, но сначала нужно было встретиться с Лайтио. Надеюсь, он на Урхейлукату, а не в Йокиниеми. Одновременно смогу полюбопытствовать насчет Рютконена. Однако в Руохолахти движение на дороге замерло. И зачем всем непременно надо лезть в центр на собственных автомобилях, почему не использовать общественный транспорт? В большей части «священных коров» сидел только один человек. На соседней полосе женщина красила губы и одновременно говорила с помощью гарнитуры по мобильнику, ожидая, когда рассосется пробка. Вот уж, в самом деле, что значит проводить время с пользой. Наверное, она из тех, кто смотрит телевизор, занимается физкультурой на эллиптическом тренажере и все время жарит пирожки в виде мешочков из теста. Такие заставляют меня жаждать квасу и сигару.

Когда я в последний раз приезжала на Урхейлукату, все до единой стоянки были заполнены. Не хотелось оставлять фургон фирмы в неположенном месте: штраф был бы плохой рекламой ресторану с хорошей едой. Поэтому я законопослушно отвела фургон за Ледовый дворец и к жилищу Лайтио отправилась пешком, порой переходя на бег. Пробежки я теперь почти не делала: мне хватало физических нагрузок в ходе ремонта.

– Здесь ничего не покупают, – послышался резкий ответ из домофона, но я только обрадовалась: Лайтио был дома.

– Это Илвескеро. Дело осложняется. Транков в Финляндии! Только что его видела, и, вдобавок ко всему, он шофер Сюрьянена.

– Юрий Транков? Этот внебрачный сын Паскевича? Он же не должен появляться в стране. Сейчас впущу тебя в подъезд, но подожди там минутку. Я не вполне прилично одет.

Я медленно поднималась по лестнице, пытаясь не думать, что Лайтио имел в виду под не вполне приличной одеждой. Одновременно злилась на себя за то, что не рассмотрела номер машины Сюрьянена. Что говорил Майк Вирту? Даже при смерти мы не должны ослаблять наблюдательность. А я так растерялась от встречи с Транковым, что упустила важные моменты.

Мне пришлось подождать перед дверью, пока она наконец открылась. У Лайтио опять был «горчичный день», но сегодня на воротничке рубашки под шерстяной кофтой не обнаружилось галстука. Возможно, его приберегали только для начальников. В квартире сильно пахло картошкой фри, и у меня забурчало в желудке: организм реагировал на запах, как собака Павлова.

Лайтио кивком предложил мне войти. Вопреки обыкновению, в кабинете не висел дым столбом, помещение казалось недавно прибранным и проветренным. Лайтио открыл помятый громадный кожаный портфель, вынул ноутбук и с пыхтеньем запустил.

– Нет больше ни настоящей картотеки, ни архива. Все здесь, за паролями. А если они потеряются или попадут в чужие руки? То ли дело раньше. Было много замков и чертовски злая Эйни Рантанен на страже, чтобы служебная информация ЦКП не попала в руки кому-то из посторонних. Будь ты президент или высший полицейский начальник, это не помогло бы, нужно было объяснять, какие запрашиваешь данные. Даже Койвисто [19]19
  Мауно Хенрик Койвисто– девятый президент Финляндии (1982–1994). (Прим. перев.)


[Закрыть]однажды пришлось ждать почти полчаса, прежде чем Эйни принесла ему необходимые сведения. Но тогда господа не должны были сами видеть хлопоты поисков. Сейчас все иначе. И к каким чертям опять пропала эта мышь? – Лайтио потыкал как попало по сенсорной мыши и снова выругался.

– Я посоветовала бы обычную мышь.

– Обычная мышь у кошки! Ну так, посмотрим-ка. Транков, Юрий Валентин… Здесь. Что за чертовщина! Запрет на въезд в страну утратил силу в начале июня этого года!

Хелена Лехмусвуо никогда не выдвигала обвинения в похищении, дело не было предано огласке. Мне не хотелось защищать министров, принявших решение, и боссов СУПО, [20]20
  Полиции государственной безопасности. (Прим. перев.)


[Закрыть]но я сделала так, как просила Хелена, и не слила информацию пытливым журналистам. Майк Вирту так усердно вбивал в наши головы понятие лояльности, что я придерживалась этих принципов даже тогда, когда мне не было от этого пользы.

– Кто мог принять такое решение? У кого есть на это полномочия?

– Боссы, черт их побери, у нас или в СУПО, конечно, провели уже что-то вроде тайного предварительного расследования и решили, видимо, не предъявлять обвинения. Или же Транков был впущен в страну, потому что с его помощью можно схватить какого-нибудь более крупного негодяя. Возможно, речь идет о его папочке? У Паскевича могут быть незаконченные дела с бизнес-партнером своего покойного врага Васильева, Сюрьяненом. Сюрьянен ведь прикинулся невиновным, заявил, что ничего не знал о темных делишках Васильева. Представить все в таком свете было легко, раз свидетели умерли.

– А разве нельзя было спросить у Сталя, насколько ко всему этому причастен Сюрьянен?

– Что же ты не спросила? – Лайтио недоверчиво посмотрел на меня.

– Пыталась. Но из этого мужчины не вытянешь лишнего даже в постели! – с душевной болью почти выкрикнула я. – И Сталь не интересовался Сюрьяненом, только Васильевым и его сделками. Что в вашей электронной картотеке есть о Стале или Сюрьянене?

– Зачем я буду это тебе рассказывать, Илвескеро?

– Разве не здорово будет подложить свинью Рютконену? Знает ли Рютконен, что за расклад был пару лет назад?

– Я не имею понятия обо всем, что знают начальники! Сюрьянен… Посмотрим… Конечно, здесь что-нибудь найдется. – Лайтио тыкал в клавиатуру одним пальцем, и процесс набора шел мучительно медленно. – У Сюрьянена так много штрафов за превышение скорости, что ими оплачено несколько наших месячных зарплат. Права, по-видимому, из-за них как раз сейчас «на полке». Неудивительно, что он пользуется услугами шофера. Номера внедорожника «ауди» УСК-ноль-три. У него несколько таких машин, номера УСК от двойки до шестерки. Единица могла уже пойти на металлолом.

– Парень хочет видеть свое имя повсюду. И яхта была окрещена «I believe».

– Сейчас у него «I believe»-два, длиннее прежней на три фута. Сюрьянен не в пуговицы играет. Но я не нахожу здесь, в нашей картотеке, правонарушений, более горячих фактов. Возможно, мне не дают допуска. Я попытаюсь выяснить, почему приказ о задержании Транкова отменен. Может, получится еще прижать боссов. Не все они хотят попасть в газеты.

Мой желудок забурчал требовательнее прежнего, так что Лайтио услышал.

– Ты на какой-то диете, кажется, есть хочешь?

– Я не на диете, просто пропустила обед.

– Дамы всегда сидят на диете. Дочка сейчас вообще не ест углеводов, а жена выдерживает, на удивление, курс диетических супов в пакетиках. Эти пакетики стоят столько денег, что можно купить целую гору бифштексов. Женскую логику трудно понять. Ну, если ты прямо сейчас от голода не откусишь мне голову, то посмотрим, допустят ли меня к сведениям о Стале. Может, будут новости.

Из соседней квартиры послышался стук, будто что-то тяжелое упало на пол. Затем послышался пронзительный крик – знакомые звуки. Фрида издавала похожие вопли, когда злилась.

– Черт, Кокки опять безобразничает. Надеюсь, это та чертовски уродливая ваза, унаследованная женой от тети. Киска получит от меня лишнюю порцию креветок, если этот ужасный горшок раскололся. Подожди, я пойду посмотрю. Жена уже, кстати, того мнения, что от кошки нужно избавиться, потому что она может написать на длинношерстный ковер. У Кокки вкус на обстановку лучше, чем у нее.

Я не поверила своим глазам: Лайтио встал из-за стола и, не выключая ноутбук, перешел в другую квартиру. Должен же он знать, что я сразу брошусь штурмовать его компьютер! Он был в ЦКП ходячим риском для информационной безопасности, так как оставил свой пароль на виду на главной странице. Я записала его и имя пользователя в свой мобильник, а когда Лайтио вернулся, снова сидела на стуле, и мой живот продолжал бурчать.

– Ей удалось свалить только стул, пока она играла клубком. Способен еще старый кот на буйства. Я сказал старухе, что, если кошка уйдет, с ней уйду и я. Временно подействовало.

Я никогда не видела членов семьи Лайтио, и он не имел привычки говорить о них. Он понимал, конечно, что ему могли бы навредить через родных. Если кому-то понадобится оказать давление на Лайтио, стоит, очевидно, захватить в заложники его кошку.

Старший констебль опять уселся за компьютер и продолжил тыкать указательным пальцем по клавишам. Кажется ведь, в полицейской школе во все времена учили печатать десятью пальцами?

– Вот черт, ведь досье на Сталя исчезло отсюда еще летом, после того как Рютконен приступил к делам. Ничего нового. У меня есть копии с тех старых бумаг, но в них ничего такого, чего бы ты не знала. Карузо пытался выследить Дольфини, но это плохо получается, когда нет денег на подкуп. Чертовски жадные эти итальянские стукачи. А нет тела – нет дела. Эти парни из Италии свою работу знают. Соседи Дольфини запуганы и молчат. Послушай, Илвескеро, обстоятельства складываются таким образом, что самое лучшее для нас сейчас – заниматься своими делами. Когда большие боссы решают молчать, то лев правосудия только жалкий котенок, которому могут свернуть шею в любой момент.

– Почему ты стал полицейским, Лайтио? – спросила я, и мой живот поддержал вопрос заинтересованным бурчанием.

– Ах да, чуть не забыл. – Лайтио откопал в кармане выцветшей кофты банан. – Съешь это, чтобы стало потише. Моя жена говорит, в одном банане так много калорий, что женщине достаточно на ланч.

Банан мог удовлетворить мой голод не более, чем тощая белка способна насытить рысь, и то я приложила усилия, чтобы не накинуться на него со всей жадностью. Это могло бы удивить Лайтио.

– Ах, стать полицейским… Разговор перешел на личности! Из голой жажды власти, полагаю: так чертовски приятно ловить этих разбойников. Можно делать гадости совершенно законно.

Лайтио открыл верхний ящик комода, где хранил свои сигары. Гильотина для сигар слегка щелкнула за крышкой стола, затем «Коиба» переместилась в его рот. Спичка зажглась только с третьей попытки. Сейчас, когда даже голод больше не давал мне предлога для поспешного ухода, я не осмеливалась устремиться за ближайший компьютер изучать служебные материалы ЦКП.

– А ты выучилась на телохранителя, пытаясь возместить твоей матери то, что оказалась не способна спасти ее от отца. – Изо рта Лайтио вылетел первый завиток дыма, в глазах засияло счастье.

– Доморощенная психология третьего класса! Мне было четыре года, как такой ребенок может воспрепятствовать убийству!

– Дети как раз нередко думают, что виноваты во всем. Слышала о Кейо Куркимяки в последнее время?

Я напряглась, как всегда, когда упоминали моего отца. Хотя какой он мне отец! Этот человек только произвел меня на свет и оставил в наследство гены убийцы. Я покачала головой. Подростком я воображала самые жуткие способы расправиться с ним. Дядя Яри забеспокоился, когда я заказала в областной библиотеке книгу с описанием наиболее жестоких пыток.

– Пожалуй, следовало бы для книг ввести возрастные ограничения, – сказал дядя, взяв в руки англоязычный опус, рассказывающий об инквизиции. Из текста он ничего не понял, но картинки орудий для колесования и дробления были достаточно красноречивы. – С какой стати ты такое читаешь, золотце? Неудивительно, что ты потом кричишь во сне, конечно же, видишь кошмары. Надо ли тебе пойти поговорить с каким-нибудь… как же они… блин…

– Мне не нужен никакой психиатр! – ответила я тогда. – Просто хочу знать, чего следует остерегаться.

Зазвонил мой телефон: Моника удивлялась, куда я подевалась, даже боялась, что я попала в аварию, и тем дала мне повод исчезнуть. Лайтио велел сообщить, если я еще столкнусь с Транковым, и пообещал навести справки о замыслах Сюрьянена.

В ближайшем кафе «Стокманн-Дели» я купила бутерброд с беконом и съела его по пути к пикапу. Идеология Моники насчет народной кухни внушала уважение, и я была не против на нее работать, но надо же иногда и согрешить.

Домой мы попали почти в полночь. Открытие было уже в следующую пятницу, часть выходных пройдет в Турку. Моника заснула сразу после душа, назначив подъем на семь. Я же тем временем проникла в базу данных ЦКП. Правда, меня слегка тревожило: а вдруг Лайтио понимает в компьютерах настолько, что догадается проверить, в какое время под его паролем в последний раз авторизовались? Но приходилось рискнуть.

Сначала я чувствовала себя малолетней взломщицей, проникшей в кондитерскую: делала случайные запросы на имена министров, руководителей предприятий и дутых знаменитостей: о каждом была информация. Здесь фиксировались не только правонарушения, но и сведения о частной жизни. Но потом я стала замечать, что конфеты здесь низкого качества, шоколад на сухом молоке, а фруктовая карамель на ароматизаторах: в редких файлах было что-то по-настоящему интересное. Это больше говорило о положении Лайтио в ЦКП: действительно серьезные досье оставались для него закрытыми.

Конечно, у меня хватило любопытства посмотреть, что там написано обо мне. В реестре преступлений я не числилась, так что неожиданностей не ждала. Однако, очевидно, Центральная криминальная полиция видела во мне потенциальную угрозу, так как обо мне нашлось больше сведений, чем о теперешнем премьер-министре. Кроме полного имени и прежнего имени (Хилья Канерва Суурлуото), имелся сжатый рассказ о том, что маленьким ребенком я стала свидетелем убийства матери, совершенного отцом, о моей учебе в Академии частной охраны в Куинсе, моя лицензия телохранителя и разрешение на ношение оружия (злоупотреблений нет), а также трудовая биография. Смерть Аниты Нуутинен и мое участие в этом деле обрисовывались коротко, в том виде, как это представили общественности: дескать, я уволилась со службы у Аниты за день до того, как неустановленный алкоголик застрелил ее в Москве в окрестностях станции метро «Фрунзенская» с целью ограбления. Хотя в это объяснение не поверила бы даже кошка Лайтио.

Я поискала сведения об Хелене Лехмусвуо: о похищении двухлетней давности упоминаний не было. Начинало казаться, что я заблудилась в отделе прошлогодних конфет с ликером. Бедняга Лайтио! Возможно, Рютконен и другие боссы Центральной криминальной полиции только радовались, что он не кружил на Йокиниеми, задавая неудобные вопросы. Прикрыв завесой сигарного дыма, его положили на полку на Урхейлукату, где он не помешает делам важных людей. Я проверила также мою электронную почту, но не пришла даже реклама виагры. Оставалось только выключить компьютер.

Кроме продуктовой, в Турку проводились также книжная и музыкальная ярмарки. Я всегда ненавидела места, где толклось много народу и никто не подвергался досмотру. Как знать, а вдруг какой-нибудь расстроенный начинающий писатель, произведение которого никто не согласился издать, решит отомстить здесь сразу всем? Правда, гуманисты, в своей наивности, первыми приходят в ужас от актов насилия, хотя своей беспечностью сами отчасти им способствуют.

Моника намеревалась в течение часа готовить повседневную мозамбикскую еду в кухне-студии, предоставленной для демонстрации этнической культуры питания. Я заранее затребовала план помещения и убедилась, что в случае чего к ближайшему запасному выходу придется пробираться через множество закоулков, в то время как узкие коридоры будут блокированы паникующей толпой. Организаторы предложили предоставить, по крайней мере, часть продуктов, но я запретила Монике их использовать, потому что хотела сама проверить каждую упаковку. «Санс ном» привлек интерес и вызвал шумиху в кругах финских рестораторов, а у Моники и раньше имелись враги. Ярмарочная кухня была прекрасным местом, чтобы попытаться ее дискредитировать.

– Хилья, я знаю, ты желаешь мне только самого лучшего, но не слишком уж ты недоверчива? – спросила Моника, когда мы на полной скорости проехали перекресток на Муурла по автостраде Турку.

Фургон не мог выжать более девяноста километров в час, прочие машины постоянно нас обгоняли. По мнению Моники, малая мощность нашего транспорта шла только на пользу окружающей среде, и если бы не ящик с продуктами, который мы везли с собой, она бы, конечно, предпочла ехать поездом.

Я не ответила. Моника знала, что я и раньше совершала серьезные ошибки. Аниту Нуутинен убили, и хотя я фактически уже на нее не работала, все же по-прежнему чувствовала ответственность за эту смерть. Хелену Лехмусвуо похитили, когда я отлучилась. С Моникой я не допущу подобных ошибок.

Перед нами в кухне-студии хлопотал какой-то бразилец: готовил такие толстые бифштексы, что ими насытилась бы целая мозамбикская деревня. Моника лишь покачала головой. На прилавке с мясом большими буквами было написано: «Специальное предложение», и Моника, для которой родным языком был шведский, спросила у меня, на самом ли деле эти слова пишутся отдельно. Я посмеялась над ее дотошностью. После бифштексов маниока и курица пири-пири мало кого могли заинтересовать. Пожалуй, это то же самое, что представлять французам макаронную запеканку. Но было только к лучшему, что я могла держать присутствующих под контролем. Пара взволнованных тетенек в пестрых кардиганах остались поговорить с Моникой и после презентации, хотя ответственная за демонстрационную кухню начала уже гнать нас со сцены. Тетеньки работали в каком-то маленьком издательстве, выпускающем альтернативную литературу, и пытались вдохновить Монику на составление поваренной книги.

– Вначале «Санс ном» должен создать себе имя. – Моника сделала паузу, и тетки захихикали над ее шуткой.

Еще со времен своей прежней работы в «Чез Моник» я помнила, что для некоторых наш шеф-повар был гуру, но в принципе не понимала людей, которые стремились возвести кого-то на пьедестал и следовать его учению. Каждый должен жить своим умом. Майк Вирту тоже всегда на этом настаивал: академия, конечно, может дать нам необходимые для охраны людей навыки, но каждый будет сам отвечать за то, как мы их применим.

После выступления Моника захотела еще побродить по книжной ярмарке. Я неохотно согласилась. В фойе выставочного павильона звучал альт. Я избегала определенного типа классической музыки, хотя и не знала, каких композиторов имела в виду. Часть симфоний и опер была мне безразлична, но встречались пьесы, которые полностью захватывали. Мужчина со светлыми волосами, стянутыми в хвост, играл именно такую, и, конечно же, Моника остановилась послушать. Я глубоко дышала, пытаясь направить мысли в другое русло, но музыка проникала прямо в сердце, заставляя слезы катиться по щекам, принося одновременно мучение и беспредельный покой. Вдобавок ко всему альтист играл, обращаясь непосредственно к нам, смотрел по очереди то на Монику, то на меня, и казалось, его музыка пронзает меня насквозь. Вот пьеса закончилась, Моника вступила в беседу с музыкантом, а я предпочла уйти.

Я прошла на половину книжной ярмарки, хотя толчея чуть не заставила меня повернуть обратно. Около кафе в углу было все-таки попросторнее. Я бы выпила пива, но мне предстояло еще вести машину. По пути назад к Монике и альтисту мне бросилось в глаза знакомое лицо. Мартти Рютконен оказался любителем чтения: на столике перед ним лежала стопка тоненьких книг, очевидно стихов, а стакан был той формы, из которого пьют игристые напитки.

Возможно, музыка сделала меня беспечной. Я подобралась поближе и оказалась в паре метров от Рютконена. Павильоны на ярмарке отделялись друг от друга занавесями, я проскользнула за ближайшую и притворилась, будто изучаю развешанные на стенах обложки молодежных книг. Затем украдкой набрала номер Касси, одновременно краем глаза наблюдая за Рютконеном. Ну вот, начал поспешно рыться в карманах. Сперва вынул айфон, затем другой телефон. Ответил же только по третьему аппарату – ярко-красной допотопной «нокии».

– Рютконен.

– Слышу, – прошептала я по-шведски.

– Ланотте, это ты? – Шведский Рютконена так же сильно отдавал диалектом Саво, как и мой собственный. – Ты в порядке? Несколько недель назад мне звонил какой-то мошенник и сказал, что украл твой телефон. Никто ничего не слышал от тебя с апреля, даже Яан. Что на самом деле происходит?