Текст книги "Другая жизнь"

Автор книги: Лайонел Шрайвер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Порой Флика и сама забывала, что ей уже шестнадцать, и сейчас она прижалась к отцу, он подхватил ее на руки и понес наверх.

* * *

– Не переношу, когда она говорит такие вещи, – сказала Кэрол, когда они ложились в постель. – Понимаю, она не хотела сказать ничего плохого, возможно, она в в таком настроении после клонопина или депакота. Они оба вызывают «суицидальные мысли», таков побочный эффект. Она и сама не понимала, что говорит, но тем не менее мне очень неприятно.

– Возможно, она имела в виду совсем не то, что ты поняла.

– В таком случае она очень жестока. Кто о нас подумает? Все время напоминает нам о том, как ей трудно, словно мы сами этого не знаем. Она использует СВД, чтобы воздействовать на нас.

– Разумеется. Мы все пользуемся тем, что под рукой, верно? – Когда Кэрол расстегнула бюстгальтер, Джексон ощутил легкий толчок, а затем острую нестерпимую боль в паху.

– Что за запах? Джексон зашмыгал носом.

– Ничего не чувствую.

– Он преследует меня весь вечер. И в кухне так пахло. Я уже думала, что в кладовке что-то протухло, а теперь тот же запах и в спальне.

– Ох, – проблеял Джексон, – у меня что-то живот пучит, может, от нута.

– Я знаю, какой запах бывает в таких случаях, Джексон. Это не аммиак, это еще хуже. Похоже на запах тухлятины.

Он поежился и пожал плечами:

– У тебя всегда было превосходное обоняние. Я ничего не чувствую.

– Как думаешь, может, под дом заполз какой-нибудь зверек и умер? Может, кошка или енот. Если вонь не выветрится, придется тебе залезть и проверить.

– Хорошо, когда в доме есть опытный мастер. С такой веселой работкой я каждый день сталкиваюсь в «Наке». – Откинув простыню, Джексон направился в ванную.

– Опять начинаешь, – проворчала Кэрол.

– Что? – прокричал он, стараясь заглушить звук льющейся мочи; струя словно обжигала его изнутри.

– Закрывать дверь, когда писаешь. Ты так делаешь уже несколько недель. С чего это ты такой стеснительный? Я тысячи раз видела, как ты писаешь.

На прошлой неделе Кэрол попыталась войти в ванную и обнаружила дверь запертой. Это было не принято; она решила, что муж сошел с ума – он стал путано объяснять, что привык запирать за собой дверь на работе, а сейчас просто не подумал; на его счастье, она не вспомнила, что в кабинках с писсуарами в офисе просто-напросто нет дверей. В любом случае, чтобы не вызвать излишних подозрений, в будущем ему следовало быть внимательнее. Сегодня она вошла внезапно.

– Да ладно, – кокетливо произнесла Кэрол. – Ты же знаешь, мне это даже нравится.

Он в последнюю минуту успел натянуть штаны.

– Поздно! Придется подождать следующего раза.

– Я уже с нетерпением жду.

Кэрол обняла его за талию и прижалась к спине обнаженной грудью. Господи, он рассчитывал, что его тайна если и раскроется, то не так скоро, и ведь уже близок тот день, когда «кожная инфекция» должна пройти. Кэрол может не купиться на его объяснения.

Однако он решил, что сможет продержаться еще несколько вечеров, так бывает, когда из пустого тюбика с зубной пастой, к большой радости, удается выдавить еще пару сантиметров.

– Я бы с удовольствием, солнышко, – сказал он, поспешно застегивая пуговки на трусах, – но ты же знаешь, что сказал врач.

Он чувствовал, как Кэрол внутренне напряглась и опустила руки. Увлекая ее в спальню, Джексон едва сдерживал внутреннюю дрожь. Неужели настал момент, когда следует признать, что тюбик «Колгейта» окончательно опустел.

– Не все кожные заболевания заразны.

– Ну, ведь это-то заразно. – Ему было немного не по себе, словно он плохо продумал все вопросы и ответы.

– Я искала в Гугле название твоей болезни. Ни одного совпадения.

– Я же говорил, – он снял часы и повернулся спиной к жене, – она очень редкая.

– Невозможно, чтобы названия заболевания, которое обнаружили у нескольких человек, не было в поисковой системе.

– Может, ты неверно написала.

– Генитальный кортамакриас, так? – Господи, название его ложного скрофулеза до смешного схоже по звучанию с кортомалофрином Хитер, ему ни за что нельзя сдаваться. – У этого слова не так много вариантов написания. Я их все перепробовала.

– Похоже, Ай-би-эм понапрасну платит людям деньги! Она не оценила его шутки.

– Это не объясняет, почему я ничего не нашла. Простая сыпь не может быть настолько опасна. А если все действительно так плохо, тогда мне тем более надо посмотреть. Эта часть твоего тела отчасти и моя тоже.

– Я не могу переступить через мужскую гордость. – Джексон осторожно стянул слаксы, чтобы ненароком не сползли трусы. Они уже растянулись от носки, да и трикотаж был достаточно тонкий. – Мазь мне помогает, просто надо лечиться дольше, чем я предполагал.

– Какая мазь?

– Просто мазь! Господи, к чему этот допрос с пристрастием, когда я всего лишь забочусь о тебе? – Воистину лучшая защита – нападение, смешение ужаса и обиды – для большего эффекта Джексон всплеснул руками. – Мне тоже неприятно спать рядом с тобой обнаженной в трусах. Мне тоже нужен секс. Но я не имею права рисковать твоим здоровьем, да и своим то…

И тут случилось то, что и должно было случиться. Кэрол воспользовалась тем, что он размахивал руками, потянулась и стащила его трусы до колен. Отшатнувшись, она сделала шаг назад и закричала.

Кэрол нельзя было назвать впечатлительной особой; она с легкостью сама могла бы спуститься в подвал с фонариком, чтобы поискать случайно попавшего туда енота, по складу характера она больше подходила для этого, чем муж. Честно говоря, он раньше никогда не слышал, чтобы она так кричала. И очень испугался. Ужас, застывший на ее лице, был связан не с чем иным, как с видом его пениса.

Прежде всего, он был неприятного цвета. Красный, но не того бодрящего розовато-красного цвета, который приобретал в моменты физической активности, а багрянистого, как кусок сырой печени.

Плоть была воспаленной, неправильной формы, желтоватая жидкость сочилась из нее тонкой струйкой. Отвратительный запах стал более отчетливым и быстро распространился по всей комнате. Осознание собственной ущербности вызвало у Джексона тошноту. Отвратительное животное добралось с нижнего этажа до самого верха.

Хуже всего было то, что форма его пениса даже отдаленно не напоминала пенис.

Откровенно говоря, он никогда не был озабочен размерами, как многие мальчики в определенном возрасте. Однажды, когда ему было лет восемь, девочка на игровой площадке увидела, как он писает в кустах, и завизжала приблизительно так же, как сейчас Кэрол. Вероятнее всего, она просто впервые увидела пенис.

– Ой, что это за штука? Какая гадость! – воскликнула она и убежала прочь.

Был и еще один случай, в подростковом возрасте. У него уже начался пубертатный период. Он тогда вышел из душа в раздевалке после физкультуры и слегка замерз. Тем не менее старшие ребята посмотрели на него и не удержались от насмешек: «Похоже, ты засунул в штаны маленькую морковку и пару бобов». После этого к нему накрепко прилипло прозвище «вегетарианец», вполне невинное на первый взгляд, что позволяло одноклассникам избежать наказания за сквернословие и травлю, доведись учителям его услышать. С тех пор слово пенис стало для него синонимом чего-то нелепого и ничтожного. Сколько Джексон себя помнил, собственная пятая конечность казалась ему предательски чужеродной. И это ощущение отстраненности от предмета позволяло ему всячески экспериментировать с ним.

Он никогда не понимал, почему женщины считают его пенис весьма привлекательным – с тонкой сморщенной кожей, шарообразными отвисшими яичками, густо покрытыми волосами, маленькой грибной шляпкой на конце, которая, по его мнению, не имела ничего общего с нормальной мужской плотью. В состоянии покоя он выглядел поникшим и безвольным; в приподнятом настроении нахальным, покачивающимся из стороны в сторону, словно желающим привлечь внимание. Он никогда не верил в искренность симпатии к нему Кэрол; она была по натуре человеком добрым, а посему не вызывающим доверия. Видимо, человеколюбие Кэрол имело свои пределы, поскольку она даже не пыталась скрыть своего отвращения, и у него существовали определенные границы недовольства своим фаллосом. Он предпочитал придерживаться в этом вопросе своей версии.

Комковатая опухоль между ног была похожа на надувные фигурки животных, которые дети любят скручивать из трубок на день рождения. Там, где обычно было утолщение, плоть съежилась, а в узком месте, наоборот, стала неестественно толстой, покрывая всю верхнюю часть. У основания его толстого пениса появились валики, с одной стороны большие, чем с другой, будто выросло третье яичко. Головка казалась маленькой, словно крошечный леденец. Он весь как бы удлинился. Создавалось впечатление, что пенис растет непосредственно из яичек. Открывающаяся картина резала глаз, как надписи на стенах мужского туалета. Воспаленное, раздутое, с сочащейся субстанцией, его мужское достоинство было похоже на гноящуюся конечность, пораженную гангреной, которую врачи во время Гражданской войны ампутировали до основания.

– Что ты наделал? – произнесла Кэрол, едва переводя дыхание.

– Мам? – послышалось за дверью. – Что случилось?

– Хитер, дорогая, возвращайся в постель. Мама просто увидела кое-что и испугалась. Это мышь.

– Ой, я так боюсь мышей! Вдруг она заберется ко мне в кровать!

– Нет, милая, эта мышь не тронет ни тебя, ни маму, это уж точно. Знаешь, это оказалась совсем и не мышь. Просто носок. Свернутый и вонючий носок, но я не смогла сдержаться. Извини, что напутала тебя. Иди спать.

Со спущенными до колен трусами Джексон чувствовал себя унизительно, поэтому воспользовался моментом и сбросил их, пока Кэрол разговаривала с Хитер. Он уселся на край кровати, прикрыв промежность руками.

– Я не хочу больше будить детей, – прошептала Кэрол. – Ты должен ценить, что мне удалось сохранить внешнее спокойствие. Внутри меня все до сих пор кричит от ужаса.

Когда она надела халат и дважды завязала пояс, Джексон понял, что должен был надеть трусы, пока имел такую возможность. В данный момент его положение было весьма невыгодным. Ему приходилось вести разговор голым, поскольку одеваться, будучи разоблаченным, представлялось ему чем-то вроде сокрытия улик – все равно что прятать в карман шоколадный батончик в магазине, когда тебя уже поймали на воровстве. Он и не помнил, когда последний раз ощущал себя нашкодившим маленьким мальчиком.

– Я верно предположила, что ты сам это сделал с собой? Что это было? Ты повредил свой пенис на работе и постарался скрыть инцидент?

Тон ее при этом стал ледяным: «предположила». И она никогда раньше не называла его пенис. Кэрол не была ханжой, поэтому предпочитала называть его ласковыми словами. Но то, что находилось сейчас у него между ног, было именно пенисом – раздражающее слух сочетание мягкого «п» и твердого «н», тягучего «и» и змеиного «с».

– Я думал…

– Ты сделал одну из этих отвратительных операций?

– Мы столько спама получаем по электронной почте и…

– Реклама по теме удлинения полового члена – одна из причин, почему Бог создал клавишу «Удалить». Только не говори мне, что ты нашел эту дрянь в Интернете.

– Нет! Я получил направление. Все же я думаю, они не делали бы такую рассылку, если бы у них не было… То есть ведь многие это делают.

– А еще очень многие употребляют героин. Очень много людей совершает самоубийство. Многие нарушают правила дорожного движения и врезаются в бетонные ограждения. Значит, ты тоже станешь все это делать?

– Кэрол, мы говорим совсем о другом. Разумеется, не все операции проходят удачно.

– Это бич нашего времени. Как ты мог решиться на это, не посоветовавшись со мной?

– Хотел сделать сюрприз, – печально вздохнул он.

– Поздравляю. Тебе это удалось. Более того, я просто ошарашена. Ты вел себя как индивидуалист, как наше правительство, которое принимает решения самостоятельно, полагая, что все мы, Слюнтяи, должны принимать их как должное. Как ты мог, это же так… пошло?

– Сначала я счел эту операцию глупостью. Но то, что у меня есть твердые политические убеждения, не означает, что я не хочу реализоваться как мужчина, говоря литературным языком. – Причастность к тому классу американцев, которые способны грамотно употреблять книжные выражения, наполняла его чувством гордости.

– То, что ты там сотворил, предназначалось мне?

– Э, да, разумеется. Ты бы меня не одобрила. Это же совсем не обсуждение, когда ты просто накладываешь вето на любые мои предложения. Ты сама сказала, что мой петушок отчасти и твой тоже, очень мило, конечно, но все же он не твой. Я согласен давать тебе его иногда напрокат. Но в целом он принадлежит только мне.

– Да уж! Теперь больше чем на сто процентов.

– Я думал, тебе понравится, пусть и не сразу. Помнишь, мы ведь частенько занимались этим… до того, как появилась Флика.

– Когда нам приходится вставать каждую ночь в час мне и в четыре тебе? Дело вовсе не в отсутствии желания, а в элементарной усталости.

– Да, но вот уже год, как Флика сама проделывает необходимые процедуры по ночам, а мы так и не… Частота не так важна, да? Верно?

– Секс – это привычка, как и все остальное. И от этой привычки можно избавиться. В принципе ничего ведь не изменилось; не кормление, так что-то другое все равно происходит, и мы по-прежнему устаем. Но дело не в этом. Если ты хочешь чаще заниматься сексом, надо было просто сказать об этом.

– Я решил, что мой поступок стал бы для нас хорошим толчком. Я думал, тебе понравится, как он теперь выглядит. Тебе будет приятнее.

– Ты действительно сделал это для меня? Ни на минуту в это не поверю.

– Хорошо, я думал, что так будет лучше и для меня. Он всегда казался слишком маленьким, понимаешь. Ну, в сравнении. Женщинам этого не понять. Например, я не понимаю, почему вы считаете, что толстеете во время месячных, хотя я не вижу никакой разницы.

Она заставила его посмотреть ей в глаза:

– Маленьким по сравнению с каким?

– Ух.

Она неотрывно смотрела на него, пока он не отвел взгляда, признавая тем самым ее догадки.

– Говори, – настаивала Кэрол. – Разве я когда-нибудь тебя с кем-то сравнивала?

– Нет, но ты бы никогда и не призналась. Просто у тебя хороший характер.

– Я ни с кем тебя не сравнивала, потому что у меня не было проблем. А теперь есть.

– Я все улажу, – твердо сказал он, хотя в душе понимал всю голословность этого обещания; как и у всех мастеров в «Наке», у него в последнюю очередь доходили руки до того, чтобы повесить вешалки для полотенец или починить выключатель в собственном доме, если вообще доходили.

– Ты же понимаешь, что потребуется пластическая операция, которую наша страховка не покрывает. Нам и так приходится много оплачивать из своего кармана, плюс еще несколько тысяч ежемесячно на «Комплит» для Флики!

– Я найду деньги, – печально произнес он. – Я всегда могу взять дополнительные заказы в «Наке» и работать ночами.

– И ты будешь обманывать Шепа.

– Нет, я буду обманывать Погачника. Я никогда не скрывал от Шепа левые заказы. А надуть Погачника будет даже приятно.

– Насколько я помню, страховка не оплачивает членовредительство. Сколько ты заплатил?

Джексон смутился:

– Несколько тысяч.

– Сколько?

Кэрол всегда сможет узнать расценки и понять, что он наврал. Если она начнет копаться, то выяснит, что во время одной операции не увеличивают и длину и толщину, но он уговорил врача сделать это тайно и сразу. Ему следовало подумать о том, что хирурга интересуют только деньги и ради них он готов нарушить любое правило.

– Э… семь или восемь.

– Восемь тысяч долларов! Бог мой, откуда ты взял такие деньги?

Нормальный мужчина, настоящий мужчина, всегда лично занимается финансами в семье. Они никогда не говорили «финансы», но в доме Бурдины Кэрол сама контролировала все расходы, вплоть до цента. Почему ее так удивляет, что он хочет иметь большой член?

– Собаки, – обреченно сказал Джексон.

– Ты обещал мне, что не будешь играть! Представить не могу, что все эти проблемы свалились на меня только потому, что одна борзая оказалась резвее другой. Если бы можно было повернуть время вспять, я бы размозжила голову этой собаке.

– Я никогда не играл и играть не буду.

Разумеется, все, что он рассказал, было полной ерундой, но версия с собачьими бегами была единственной, которую Кэрол с легкостью бы приняла. На самом деле он просто открыл свой собственный счет – что странного в том, что мужчина сорока пяти лет решил открыть личный счет? – на который клал все чаевые и деньги, заработанные на заказах, полученных за многие годы в обход фирмы Погачника. Таким образом, у него тайно накопилась сумма, чтобы оплатить даже больше, чем ежемесячный взнос по кредитной карте, о которой Кэрол тоже ничего не знала, с этой «Визы» он и оплатил счет в 8700 долларов, который в результате и разрушил его жизнь. Она по натуре была человеком беспокойным и сразу бы начала волноваться о долгах по кредитной карте, о которой еще не знала, так же как беспокоилась о том займе, который они взяли, чтобы оплатить дополнительные расходы на операцию Флики. Он не испытывал никакого удовольствия от необходимости скрывать собственные доходы, просто стремился таким образом сохранить равновесие в душе жены.

Кэрол закрыла глаза, потерла лицо руками и с шумом выдохнула. Кажется, ей удалось справиться с нервами, означает ли это, что она больше не завизжит.

– Было больно? – наконец задала она вопрос. – Похоже, что да.

– Да, было больно.

– Очень?

– Очень.

– Лучше бы ты сразу мне показал.

Она положила руку ему на бедро, и по смягчившемуся выражению ее лица он понял, что буря миновала. Он убрал руки и чуть выпрямил ноги. Она осторожно коснулась его пениса и посмотрела на него с интересом, повернув сначала в одну, потом в другую сторону. Джексон вздрогнул.

– Что за мясник такое сотворил?

– Я узнал о нем от моего кузена Ларри, когда мы прошлым летом вместе пили пиво. Ларри сказал, что врач «настоящий кудесник» и его девушка пришла в восторг от результатов его работы. Он сделал его значительно больше – «значительно больше», как он сказал. Черт, Ларри даже не стеснялся говорить об этом, не старался хоть от кого-то хранить тайну. Сказал, что я «обязан попробовать». Он так был благодарен доктору, что собирался еще раз к нему обратиться, чтобы увеличить еще на размер.

Она округлила глаза.

– Такое впечатление, что размер пениса можно выбирать, как размер ботинок. Ты хоть видел результат операции?

– Конечно нет! Я что, должен был попросить его выложить свое хозяйство на барную стойку? Мы сидели не в таком заведении.

Кэрол положила руку на воспаленную кожу.

– Горячий. Он работает?

– Похоже, да. Я не проверял. Слишком болезненно.

– Он такой раздутый, что даже сложно представить, как будет выглядеть, когда спадет опухоль. Все это ужасно. У тебя может быть сепсис. Ты принимал антибиотики?

– Еще бы, но курс уже закончился. И мазал бацитрацином.

Она убрала руку и провела по его щеке, отчего ему показалось, что он чувствует запах инфекции.

– Тебе надо в больницу. Джексон отвел глаза:

– Мне стыдно.

– Лучше перенести стыд, чем получить заражение крови, ели ты не обратишься к врачу, он может совсем отвалиться. [ бы сию же минуту отвезла тебя в «Нью-Йорк методист», ели бы там принимали взрослых. Завтра же утром ты берешь

выходной, и, когда дети уйдут в школу, мы едем в больницу. Обещаю, я поеду с тобой, хоть ты этого и не заслуживаешь.

– Кэрол, мне очень важно сохранить это в тайне. Умоляю, никому не рассказывай. Если узнает кто-то из «Нака», я не переживу.

– А Шеп знает? О том, что ты натворил?

– Нет! Прежде всего ему не говори.

– Меня поражает мужское понимание фразы «лучший друг». Зачем он тогда вообще нужен?

– Просто обещай мне.

– Последнее, о чем мне хотелось бы всем сообщить, – это то, что я вышла замуж за идиота. Кроме того, ты сам не умеешь держать рот на замке. Ты первый разболтал всем в офисе о Глинис, хотя Шеп просил тебя молчать.

– Я сделал это для его же пользы. Они подтрунивали над ним из-за Пембы, Погачник старался вести себя любезно, а у него за спиной издевался больше всех.

Ему было все равно, осуждает ли она его; говорить о чем-то, кроме его пениса, было уже огромным облегчением. Почистив зубы, Кэрол скинула халат и скользнула под простыню обнаженной.

– Как приятно, что сейчас, – сказал Джексон, с трудом находя положительные стороны произошедшего, – мне не надо спать рядом с тобой в трусах.

Кэрол повернулась и выключила свет.

– Честно говоря, милый, мне было бы приятнее, если бы ты их надел.

Глава 10

Шепард Армстронг Накер

Номер счета в «Мерил Линч» 934-23F917

1 апреля 2005 – 30 апреля 2005

Стоимость портфеля ценных бумаг: $571 264,91

Он знал, что был не прав. Однако всю жизнь его взгляд был устремлен в будущее – наивно, исходя из того, что впереди неизвестность. Он пытался запрещать это себе, очертив линию на песке, его рассудок рвался вперед и преодолевал, и восторженно врывался туда, о чем недопустимо было даже помышлять. Думы о песке были своеобразными; все самые страшные последствия, о которых вы были предупреждены, безусловно будут иметь место, если вам суждено преступить линию на песке. В его фантазиях песок представлялся обязательно белым, мангровые леса изредка прерывались пляжами, усыпанными самодельными каноэ, он белыми брызгами разлетался из-под колес повозки, запряженной волами, рядом вспыхивали разнообразием цвета яркие одеяния канга. Если Шеп Накер когда и рисовал линию на песке, то это было на побережье Пембы.

Он сидел в своем кабинете и выписывал чеки. Эта комната была кабинетом, а не домашним офисом, но его бухгалтер посоветовал ему «списать» это на «расходы по бизнесу» для уменьшения налогооблагаемой суммы. Дейв сказал, что это, как красная тряпка, и делает вероятным проверки на самом высоком уровне. Каждый год в апреле – прошедший месяц не стал исключением – Джексон ругал налоговую за то, что на первой странице сайта «1040» они написали «Использовали ли вы оформление домашнего офиса для налогового вычета?», должно быть, это главное, что их интересовало после граф «Фамилия» и «Адрес».

– Может, в следующий раз им придет в голову спросить, не пытаюсь ли я списать клейкую ленту на «расходы по бизнесу»? – Он просто кипел от злости. – Потом они станут требовать номер социальной карты, когда будешь сдавать старую одежду в Армию спасения? Нет! Всеми своими раздражающими вопросами они провоцируют вас на то, чтобы пропустить легитимный расход, который поможет сохранить больше, чем цена какого-нибудь пончика, и вырвать собственные деньги из их вороватых ручек.

Если это одна из мер запугивания, она сработала.

Позволяя в последние несколько месяцев деньгам буквально испаряться из этой комнаты, он уже не обращал внимания, тысячей больше или тысячей меньше уйдет на налоги. Ужины с компанией из Аризоны с обязательным огромным количеством углеводов. Астрономические счета за отопление, поскольку Глинис постоянно мерзла, и во время непривычно холодной весны ему приходилось прогревать дом до семидесяти восьми градусов, а иногда и выше, когда она все равно зябла. Огромные счета за анализы крови, во время которых один вид иглы доводил ее до обморочного состояния. Операция, лишившая его значительной части счета в «Мерил Линч», который стал финансовым зеркалом, отражавшим мучения его жены, и, конечно, химия – каждая процедура уменьшала его состояние больше чем на сорок тысяч. И Шеп, некогда покупавший горчицу только сетевого бренда, перестал задумываться о деньгах, он стал к ним безразличен. Он вполне мог выйти завтра на улицу и сунуть пачку денег первому встречному прохожему: «Прошу, возьми их. Избавь меня от страданий расставаться с ними по частям». Это была пытка, смерть через четвертование, он готов был вспороть себе живот – наутро после мирового финансового кризиса его доллары превратились в простые прямоугольные бумажки, которыми можно было подтереть задницу.

Он оставил дверь приоткрытой, чтобы следить за тем, что происходит с Глинис, и быть уверенным, что услышит, если она решит встать. Уже второй час ночи, но бессонница началась у нее еще в клинике, это был один из побочных эффектов алимты (или, как предпочитала выражаться Глинис, «специфические эффекты»; это выражение придавало негативным последствиям химиотерапии некоторую театральность). Это. казалось несколько неверным, поскольку еще одним «специфическим эффектом» химии была апатия. Шеп обязательно попытается приободрить Глинис, но не сейчас. Сначала необходимо заняться собой, постараться подавить в себе чувство ожидания окончания того, что только недавно началось.

Целая полка над столом в его кабинете была заставлена тетрадями и блокнотами в твердых корочках, которые он годами заказывал в лондонском «Блэк-эн-Редз» – редкостное постоянство. На каждой фломастером было аккуратно выведено: «Гоа», «Лаос», «Пуэрто-Эскондидо», «Марокко»… Они содержали множество от руки написанных заметок: цены на молоко, масло, хлеб. Примерные расценки на аренду домов с двумя и тремя спальнями. Условия приобретения недвижимости иностранцами. Информация о телефонной связи, электричестве и почтовой службе. В связи с изменениями, произошедшими за последние десять лет, в перечень были включены условия подключения Интернета. Описания крупных городов и окрестностей. Уровень преступности. Погода. Специальные, отдельно стоящие блокноты содержали подробные данные о материалах, необходимых для работы в кузнице, – серебро, припои, флюс, – и расстояние, которое им е Глинис предстояло бы преодолеть, чтобы пополнить запасы ацетилена. После ее возвращения домой работа в мастерской совсем прекратилась, и записей стало меньше, а те редкие, которые он иногда делал, служили лишь для поддержания мифа о том, что она не перестает думать о работе, серьезно относится к статьям в иностранных газетах и журналах, а также время от времени поднимается к себе в мастерскую, чтобы поддерживать связь с тем, что всегда было для нее самым главным в жизни.

Все записи были сделаны только им самим: аккуратным округлым почерком студента-отличника: хвостики букв лихо закручивались близко к линии, каждое слово тщательно выводилось. В его почерке по-прежнему чувствовалось желание школьника угодить учителю, без единой помарки скопировать написанное на доске. Кроме подробных записей, на страницах были и фотографии: органично вписывающиеся в ландшафт пляжные бунгало в Кейптауне, Глинис, позирующая на фоне кучи огненных рамбутанов во Вьетнаме. Гостиничные открытки. Ресторанные меню. Адреса новых друзей, обычно членов небольшой местной общины англоговорящих экспатов, американцев или англичан, готовых оказать им помощь в благоустройстве на новом месте, если таковая потребуется. Они с Глинис, как и написано в катехизисе, были людьми, прагматичными; им требовалось общество лишь собственных детей. Сейчас те знакомства уже не имели значения,.они давно потеряли связь с людьми, которые признавали возможность строительства нового мира за пределами старого, как и неотъемлемую гнетущую тоску по нему. Однажды Глинис заставила его прекратить делать записи, и он больше не прикасался к тетрадям. Постепенно корешки покрылись слоем пыли.

Поскольку они там так и не побывали, последний блокнот с надписью «Остров Пемба» был почти пуст. В него была лишь вложена распечатка из Интернета, в которой он маркером выделил основные ссылки на туристические сайты с информацией и фотографиями людей, отдыхавших там. От себя он внес только самые общие сведения. Пебма располагается в пятидесяти милях от Занзибара. Является колонией Португалии. На полях выращивают преимущественно гвоздику, но не только, также рис, манго и кокосы. На острове обитают летучие мыши, мангусты, кокосовые крабы и обезьяны гверецы. В национальной кухне преобладают блюда из морепродуктов: осьминогов, королевского горбыля, креветок.

Он никогда не ел горбыля и с удовольствием бы попробовал.

Население острова 300 ООО человек, хотя перепись населения давно не проводилась. Экспатов было немного, в основном они занимались отельным бизнесом. Чем больше он думал о Последующей жизни, тем отчетливее понимал, что у него не возникнет необходимости окружать себя большим количеством «себе подобных», одного приветливого соседа будет вполне достаточно, чтобы при желании поговорить об оставшемся в прошлом мире, своеобразная «тренировка для мозгов». Туристов на острове было немного, поскольку добраться до него было не просто, отчего он еще больше казался Шепу привлекательным. Кроме того, раз на остров сложно попасть, значит, и уехать проблематично.

Он внимательно переписал транскрипции крупных городов, стараясь верно их произносить: Кигомаша, Кинъясини, Кисивани, Чивали и Чапака. Пики, Тумби, Винги, Ниали, Мтпамбили и Мсука. Багамойо – деревня, название которой переводилось как «Старайся сохранить хладнокровие». Ему нравилось ощущение того, что он будет жить в стране, названия населенных пунктов которой его компьютер не понимает, а поэтому всегда подчеркивает красным. Он с удовольствием представлял, как приземлится в аэропорту Чака-Чака. Вспомнил, как делился этим с Глинис и как уже начинал испытывать волнующее ликование от звуков суахили. В прошлом иностранная речь его всегда пугала. Из всех трудностей Последующей жизни его больше всего настораживала необходимость освоить, например, болгарский язык, а еще хуже, возможно, и тайский. Суахили казался ему игрушечным, с множеством смешных повторений, так любят говорить маленькие дети: полеполе, хиви-хиви, асанте кушукуру. Язык не пугал его. Он казался привлекательной игрой.

Тайком выйдя в Интернет, Шеп отложил чековую книжку и покосился на дверь кабинета. Он чуть повернул монитор и направил курсор на ссылку. На экране возник вид чистейшей прозрачной воды. Яркий песок резал глаз. А он был достаточно искушенным знатоком пляжей. Хотя никогда не преклонялся перед их завораживающей белизной. Он отдавал себе отчет, каким песок бывает горячим, каким однообразным; неприятное ощущение высушенной солнцем соли на теле; песок постоянно забивался в волосы, поскрипывал на страницах книги и даже, казалось, проникал в легкие. Вокруг летали стаи мух, но это совсем не значит, что нужно с утра до вечера сидеть закрывшись москитной сеткой. После заката жара спадала, краски становились более глубокими. Было можно разглядеть живность, появляющуюся на пляже после отлива, разноцветных птиц, кокосовых крабов, подобный пейзаж просто не способен надоесть или вызвать тоску, как, например, вид торгового центра в Элмсфорде, штат Нью-Йорк.

– Шепард?

В дверях появилась Глинис, прижимавшая к лицу носовой платок. По рукам текла кровь. От неожиданности Шеп не сразу смог свернуть файл. Несмотря на то что голова была запрокинута, глаза Глинис все же были открыты. Он бы, наверное, меньше смутился, если бы она была абсолютно голой.