Текст книги "Мое простое счастье"

Автор книги: Лаура Дейв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

14

Домой я вернулась только затемно. Оставив Гриффина в ресторане, я села в машину и поехала покупать себе пальто. Я была не в состоянии переварить все те сведения, которые беспрестанно вываливали на меня окружающие – Джесси, Гриффин, Джиа… А вот покупка нового пальто – это вполне мне по силам. Однако на тихих улицах Уильямсберга – удивительно тихих и почти безлюдных – мне встретился только один магазин одежды (вернее, винтажной одежды), и тот, видимо, уже закрывался, потому что свет в окнах не горел.

Когда я вошла, стоящая за прилавком девочка-старшеклассница покосилась на меня, как на ненормальную. Хотя, возможно, мне просто так показалось: хорошенько разглядеть ее лицо мешала огромная фиолетовая шляпа и того же цвета очки.

Я поздоровалась, и продавщица кивнула мне.

– Очень тихо сегодня на улицах, правда? – сказала я.

– Обычное дело после пяти.

– Да, конечно… – пробормотала я и растерянно добавила: – Подождите… что вы имеете в виду?

– Правило пяти, – пожала плечами девушка.

Сначала я подумала, что она узнала во мне неместную и просто хочет надо мной подшутить. Я рассмеялась, не желая ударить в грязь лицом, но продавщица даже не улыбнулась.

– А что тут смешного? Это же просто правило!

Она закатила глаза, словно поверить не могла, что до меня до сих пор не дошло.

– С ноября по март после пяти вечера на улице редко бывает больше пяти человек, – объяснила она.

– А вот в Лос-Анджелесе люди ходят по улицам в любое время дня и года.

Я снова засмеялась, но лицо продавщицы осталось непроницаемым.

– Могу я вам чем-то помочь? – спросила она.

– Просто покажите, где тут у вас зимние пальто.

Продавщица кивнула на дальнюю стену, где висело всего два предмета одежды: черное шерстяное пальто размера S, усыпанное красными и зелеными стразами в форме сердечек, и та же модель размера XL.

Когда я вернулась домой в отвратительном и неимоверно огромном пальто размера XL, Джесси, по-прежнему в костюме, сидел за кухонным столом и ел прямо из коробочек китайскую еду, запивая пивом – перед ним стояли две упаковки по шесть банок каждая.

– Шикарное у вас пальто, мадам! – сказал он вместо приветствия.

Я села напротив него:

– Только не надо меня подкалывать.

– А кто тебя подкалывает? Пальто – класс! Просто класс!

До меня не сразу дошло, что Джесси говорит серьезно.

Он протянул мне коробку с китайской едой:

– Как насчет креветок ло-мейн?

– Нет, спасибо, я не голодна.

– Уверена?

Я заглянула внутрь, полюбовалась на яркую, аппетитную лапшу…

– Ну хорошо, сдаюсь… Похоже, я всегда хочу есть, даже когда у меня депрессия. Вот почему между размерами S и XL долго выбирать не пришлось.

Джесси недоуменно посмотрел на меня:

– Пожалуй, я просто сделаю вид, что все понял.

– Правильное решение.

Джесси подал мне ло-мейн и пакетик острого горчичного соуса и, пока я поливала им лапшу, принялся за коробку с надписью «Говядина с брокколи по-пекински».

– А почему у тебя депрессия? – спросил он с полным ртом.

Я немного помолчала, а потом ответила:

– Я встретила Джиа.

Глаза у Джесси вылезли на лоб.

– Джиа Генри?

– А ты знаешь еще какую-то?

По лицу Джесси я видела, как у него в голове постепенно выстраивается логическая цепочка: дети – школа, школа – Джиа, Джиа – пальто со стразами в виде сердечек.

– М-да… – протянул он. – Получается, я вроде как виноват.

Я пожала плечами:

– Это же Гриффин прожил с ней тринадцать лет и даже не счел нужным сообщить, что они недавно расстались… и что она до сих пор живет на соседней улице…

– Не надо на него злиться. Тут каждый до сих пор живет на соседней улице. Из Уильямсберга никто не уезжает. А если уезжает, то недалеко. Все мы – одна большая неблагополучная семья.

– Не слишком утешительно.

– Может, тебя утешит, что на самом деле она живет не на соседней улице, а улицы через три? Сначала нужно повернуть на Норт-Фармс-роуд. Оттуда – на Маунтин-стрит… – Он размахивал руками, показывая, как добраться до ее дома. – Потом – через мост и на Хай-стрит.

Лапша все еще была у меня во рту – горячая, жирная, скользкая, – и только страшным усилием воли я заставляла себя жевать.

– Она жила здесь? В этом доме?

– Скорее да, чем нет…

Что же тут удивительного? Тринадцать лет… Где же еще им жить, как не в одном доме? Моем доме… А до этого – ее доме…

Джесси пододвинул ко мне банку пива. Я взяла ее и открыла.

– Отличный выдался денек, ничего не скажешь… – заметила я.

– Не понимаю, чего ты психуешь? Вы с ней совершенно разные.

– Потому и психую. Я, правда, совсем ее не знаю, но на первый взгляд она подходит Гриффину гораздо больше, чем я.

– Первое впечатление обманчиво, – отмахнулся Джесси. – И вообще, у них все держалось на верности, а не на любви.

Я взяла банку и сделала большой глоток. Потом еще один.

– Что ты имеешь в виду?

– Люди живут вместе по разным причинам, и со временем эти причины меняются. – Он снова пододвинул к себе лапшу. – Со стороны всегда видно, когда мужчину и женщину связывает настоящая любовь, а когда скорее дружба.

– И Гриффина с Джиа связывала скорее дружба?

– Ну, сначала-то нет. Сначала-то они друг по другу просто с ума сходили…

Джесси засмеялся – вспомнил, наверное, как мой муж с ума сходил по своей бывшей девушке. Действительно, что может быть смешнее?.. Поймав мой взгляд, Джесси замолчал, глаза у него расширились и забегали, и он попытался сменить направление, которое принимал разговор:

– В общем, да, конечно, сначала они любили друг друга, но потом что-то изменилось. Они стали одной семьей, но того первоначального влечения уже не было.

– А разве его можно сохранить навсегда? Разве кому-нибудь за всю историю человечества это удавалось?

Джесси поднес вилку с лапшой ко рту и задумался.

– Джоан Вудвард и Полу Ньюману… и, возможно, еще кому-нибудь…

Я невольно рассмеялась. Наверное, слова Джесси должны были меня утешить: он не заговорил бы о любви и верности, если бы не считал, что наши с Гриффином отношения основаны на любви. Но мне стало обидно. Обидно за себя и за девушку с прекрасными светлыми волосами – за всех тех, кто посвящает годы жизни любимому человеку, а взамен слышит от него, что он не настолько уверен в своих чувствах, чтобы за нас бороться.

– По-моему, все несколько сложнее, – сказала я.

– Возможно, – пожал плечами Джесси.

– Я думаю… по крайней мере, раньше думала… что настоящая любовь приходит со временем, когда то первое влечение, о котором ты говоришь, приобретает новую форму. Когда понимаешь, что вас связывает нечто более существенное.

– А разве я сказал не то же самое?

– Не знаю. Не знаю даже, представляю ли я, как сохранить любовь.

– М-да, и это говорит жена моего брата!

Я улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку. Но мне вспомнились слова Джордан, Джордан, которую я старательно избегала – отделывалась короткими имейлами и не отвечала на ее звонки и гневные сообщения. Что она тогда сказала? «Иногда у мужчин случается амнезия. Со временем они забывают о том, что имеют, – забывают ценить».

Может, переход от любви к чему-то, больше похожему на верность, и есть та самая амнезия, о которой говорила Джордан? Может, для Джесси этот переход – просто предлог, чтобы изменить жене? А для Ника? А для моего нового мужа?

И вообще, что я тут делаю?

Я не была готова ответить на эти вопросы, особенно на последний, к которому прибавился еще один, настойчиво меня преследовавший: что именно я собираюсь тут делать?

Я поплотнее запахнула пальто, царапая руки о стразы.

– Ну и как прошла встреча с научным руководителем? – спросила я, переводя разговор в более мирное русло.

– Так себе.

– Она не продлила срок?

– Не-а, – ответил Джесси, принимаясь за яичный ролл.

– Просто взяла и отказала?

– Просто взяла и отказала. У меня два месяца, и точка. Два месяца до защиты, а мне и восьми бы не хватило. Что поделаешь! Джуд не хочет входить в мое положение.

– А она знает?

– Она знает.

Я подумала, что он не так меня понял.

– В смысле, Джуд в курсе, что происходит в твоей личной жизни? Она знает про женщину, которая ждет от тебя ребенка?

– Вполне вероятно, – ответил Джесси, отправляя в рот весь ролл целиком. – Особенно учитывая, что это она и есть.

Я не нашлась что сказать. Я-то думала, Джесси сделал ребенка какой-нибудь магистрантке или даже студентке, рядом с которой чувствовал себя молодым и любимым, – девчонке лет двадцати двух, перепутавшей беззаботность с безрассудством и закрутившей роман с женатым мужчиной, отцом двоих детей. А выходит, это совсем другая история со своими особыми сложностями. И, похоже, дело тут не обошлось без оптических полей…

Я подняла руку, не давая ему продолжить:

– Послушай, мне очень жаль, что тебе не продлили срок на диссертацию. Правда жаль. Но мне сейчас не до того.

– Угу, – кивнул Джесси. – Вот и она сказала то же самое.

Через минуту он снова повернулся ко мне, словно что-то вспомнил:

– Кстати, звонил твой редактор – я только-только успел войти. Британец. Питер Шеперд, кажется? – Имя Джесси произнес с британским акцентом.

– Да, это он, – кивнула я.

– Мне показалось, он немного чопорный.

– Питер такой и есть.

– Голос у него был не слишком довольный. Он сказал, что не может дозвониться до тебя по мобильному с тех пор, как ты переселилась в какое-то захолустье. Меня так и подмывало ответить: «Приятель, это вообще-то западный Массачусетс, а не подножие Грейт-Смоки-Маунтинс». Наверное, хорошо, что я промолчал, – все равно он не понял бы разницы.

– Наверное.

– В любом случае не хотелось бы тебя огорчать, но, думаю, сюрпризами ты и так сыта по горло. Он просил перезвонить, как только сможешь. Прямо так и сказал. Похоже, у него плохие новости.

Я запахнула пальто еще плотнее, больше не чувствуя царапающихся страз.

– Даже не сомневаюсь.

15

За все те годы, что я вела «Сто открытий», в офисе Питера в Мидтауне[9]9
  Мидтаун – часть нью-йоркского района Манхэттен.


[Закрыть] я бывала лишь несколько раз. Зато звонками мы обменивались постоянно, и со временем пожилой редактор превратился для меня в бесплотный, полный спокойствия голос на другом конце провода, а его доброе лицо было отчасти плодом моего воображения. Вот почему я чувствовала себя не в своей тарелке, сидя за стильным блестящим столом напротив Питера, над головой у которого висела черно-белая фотография столь любимого им Стейнбека. Питер выглядел не так, как я ожидала, – менее добродушно, более сдержанно; на кончике носа – довольно крупная родинка. Как я не замечала ее раньше?.. И почему теперь не могла оторвать от нее глаз?

Прошло пять дней с тех пор, как Питер позвонил. Пять дней с тех пор, как он сказал, что нам нужно поговорить лично. И вот я сижу напротив него в черном платье-футляре, черном блейзере и со скрученными в узел волосами – ну точно на похороны собралась. Сижу и жду, когда он сообщит мне то, что хотел сообщить, чем бы это ни было.

– Любовь моя, знаешь анекдот – врач говорит больному: «У меня две новости – плохая и хорошая»?

Похоже, этим чем-то был анекдот.

– Нет, кажется, не знаю…

– Так вот… Врач входит в палату и говорит пациенту: «У меня две новости – плохая и хорошая. С какой начать?» – «Давайте с плохой». – «Жить вам осталось всего несколько месяцев, так что приведите дела в порядок». – «Ну а хорошая?» – спрашивает убитый горем больной. Доктор довольно улыбается и отвечает: «Я сегодня выиграл в лотерею!»

Я вежливо улыбнулась:

– Забавный анекдот.

– Смешной, правда? – проговорил Питер, смеясь и тряся головой. Продолжил он уже серьезно: – Итак, с какой же новости начать, любовь моя? С хорошей или с плохой? Тебе выбирать.

– Видимо, я должна ответить: «С плохой»?

– Будь по-твоему. Итак, плохая новость: меня выживает с работы новый главный редактор, Калеб Беккет Второй – молокосос и выскочка, который за всю свою жизнь ни дня не проработал журналистом.

– Подожди, я что-то не понимаю, – сказала я, вспоминая наш разговор несколько месяцев тому назад, когда газета сменила владельца. – Ты же говорил, что тебе нравится новый издатель… называл его истинным джентльменом…

– Так и есть. Но тогда я говорил о Калебе Беккете Первом, а сейчас – о Калебе Беккете номер два, его сыне. Первый Беккет только что назначил Второго главным редактором и предоставил ему полную свободу действий. В общем, этот молокосос вправе вытворять все, что ему вздумается. Разве что машину напрокат взять не может.

Я склонила голову набок, пытаясь понять, что Питер имеет в виду.

– Ему двадцать четыре[10]10
  Большинство американских агентств не сдает машины напрокат водителям младше двадцати пяти лет.


[Закрыть], – пояснил он.

– А, понятно.

– Ну ладно, вообще-то он скорее твой ровесник, но по поведению – мальчишка мальчишкой. Австралиец, что с него взять…

– Питер, что именно случилось?

– Калеб на все должности назначает своих дружков-телевизионщиков – бывших однокурсников из Йельского университета, которые и газет-то не читают, а новости узнают из Интернета.

– Мне очень жаль, Питер. Очень жаль. Ты потрясающий редактор. Они просто не понимают своего счастья. И поверь, мне совершенно не улыбается работать с такими людьми.

– Ну вот мы и добрались до самой плохой новости: работать с ними ты не будешь.

– В смысле?

– В следующем месяце твой контракт заканчивается, и они не собираются его продлевать.

Я потрясенно посмотрела на Питера:

– То есть колонка выходить больше не будет?

– Нет, любовь моя. «Сто открытий» закрываются!

Я хмуро взглянула на него.

– Что, разве неудачный каламбур? – искренне удивился он.

– Но ты же говорил, что они от меня в восторге… что я привлекаю рекламодателей, на мне держится весь раздел о путешествиях и колонку сто процентов трогать не будут.

– Похоже, сто процентов – понятие растяжимое.

Я опустила взгляд и уставилась в стол. Неужели я действительно потеряла работу? После стольких лет? Как же так?! Ведь не было никаких звоночков. И потом, уж на что, на что, а на числа, казалось бы, можно положиться. Многие из них говорили в мою пользу: количество статей, лет, читателей… И все они постоянно росли.

Или звоночки все-таки были, а я не обращала на них внимания? Не прислушивалась? Или старательно затыкала уши? Делала вид, будто их нет, и не желала замечать того, о чем они пытались мне сообщить?

– Они хотят вывести весь раздел о путешествиях на новый уровень, привлечь иностранных читателей. Сейчас из всего на свете делают бренд, чтобы потом выпустить фильм по мотивам и коллекцию игрушек в «Хэппи мил». Только так и продаются сегодня газеты. Понимаешь, о чем я?

– А сам-то ты понимаешь?

– Во всем есть свои плюсы. В последнее время ты не так сосредоточена на колонке, как прежде. Может, тебе пора двигаться дальше?

Он все говорил и говорил, но я уже не слушала – просто сидела и пыталась осмыслить, что произошло. Я потеряла работу. Потеряла «Сто открытий» – то единственное в моей жизни, на что, как мне казалось, можно рассчитывать. Единственное, что делало меня свободной.

Наконец я подняла взгляд на Питера:

– А хорошая новость?

– Хорошая новость? – Он расплылся в улыбке. – На этой неделе я продал свой роман успешному молодому редактору одного местного издательства. Где-то через год книга появится в магазинах.

Я улыбнулась – настроение у меня немного улучшилось.

– Здорово, Питер! Просто здорово!

– Правда, редактор говорит, что по стилю роман напоминает скорее Джека Лондона, чем Джона Стейнбека. Можешь себе представить? Видимо, такие вещи нам неподвластны.

– Видимо, нет.

Я заставила себя улыбнуться шире и посмотрела прямо на Питера, стараясь сдержать слезы.

Он наклонился ко мне через стол и взял меня за руку:

– Не расстраивайся, любовь моя. Что ни делается, все к лучшему. В твоем городе масса хороших изданий, куда можно устроиться на работу: один из самых популярных журналов о путешествиях – раз, «Лос-Анджелес таймс» – два… У «Лос-Анджелес уикли» тоже есть кое-какие интересные проекты…

Мое сердце сжалось, а потом словно заполнило собой всю грудь.

– Я ведь живу в западном Массачусетсе, помнишь?

– Так ты переехала туда насовсем? – искренне удивился он.

– Питер…

– Ну ничего, это еще не конец света. У меня есть кое-какие знакомые в Уильямстауне. Наверняка там можно найти интересную работу – что-нибудь связанное с театром и искусством.

– Я живу в Уильямсберге.

– Ну да, это несколько осложняет дело.

Я ощутила удар с новой силой. Остаться без работы в Лос-Анджелесе тоже страшновато. Но там у меня были связи, возможность развиваться, найти другое место… В Уильямсберге мои перспективы практически равнялись нулю.

– Питер, можно задать тебе один вопрос?

– Конечно, любовь моя.

– Ты сказал, что в последнее время я не сосредоточена на работе. Разве мои статьи тебя не устраивали?

– Разумеется, устраивали, но с некоторых пор ты стала другой.

– Что ты имеешь в виду под словом «другой»?

– Другой – частично или полностью отличный по своей природе, форме или качеству. Иной, непохожий…

– Применительно ко мне, я имела в виду.

– Любовь моя, ты можешь написать свои тысячу пятьсот слов и с закрытыми глазами. Ездить по городам и описывать их великолепие ты тоже можешь с закрытыми глазами. Я прекрасно это знаю, и дело не в том.

– В чем же?

– Ты правда хочешь вести «Сто открытий» до конца своей жизни?

– Не уверена, – честно ответила я.

– Я знаю и это. Есть время собирать камни, любовь моя, и время разбрасывать камни.

Я кивнула:

– Но что мне делать теперь?

Я словно ждала от Питера ответа, но, думаю, мы оба понимали: обращалась я скорее к себе самой.

И неожиданно мне вспомнился тот вечер, когда Ник сказал, что мне цены нет. Я помогла ему подкорректировать последнюю сцену фильма, он произнес: «Тебе просто цены нет!» – и добавил, что у меня хороший глаз. Тогда я подумала о зеленой, обтянутой тканью коробке под кроватью, где хранила фотографии – сотни, тысячи фотографий, которые сделала за годы работы в колонке.

Я показывала Нику некоторые из них, и он меня хвалил – обычно сдержанно, иногда с энтузиазмом. И вот после того, как он сделал мне этот комплимент, я набралась смелости и задала вопрос, который не решалась задать раньше: не попробовать ли мне заняться фотографией всерьез? Но пока я медлила, Ник уже с головой ушел в сценарий, исправляя что-то еще. Я не стала его отвлекать и так и не узнала, что бы он ответил.

Я посмотрела на Питера:

– Может, все еще образуется? Может, мне поручат какую-нибудь другую колонку? Это ведь не исключено, правда?

Питер снова перегнулся через огромный стол и крепко сжал мою руку:

– Правда. Но не думаю, что стоит на это рассчитывать. Говоря словами Стейнбека, «после долголетней борьбы каждому становится ясно, что не мы командуем путешествиями, а они – нами»[11]11
  «Путешествие с Чарли в поисках Америки». Перевод Н. Волжиной.


[Закрыть].

Он выпустил мою руку, и я закрыла глаза.

– Питер, думаешь, тебе все еще следует цитировать Стейнбека?

– Нет, любовь моя. Наверное, нет.

16

Когда много путешествуешь, очень скоро понимаешь, что даже в самой жалкой, неудачной, отвратительной поездке бывает один незабываемый момент. Вообще-то именно на фоне такой незадавшейся поездки этот момент выделяется особенно ярко. Взятая напрокат машина ломается посреди ночи. Пятизвездочный отель оказывается пропахшей плесенью хибарой. Прямо из аэропорта тебя увозят в больницу с острым приступом гастроэнтерита. Но зато ты успеваешь прокатиться на велосипеде по залитому лунным светом берегу моря где-нибудь в Ирландии; совершаешь прогулку по окрестностям летнего Аспена; просыпаешься, полностью выздоровевший, на Ангилье в последнее утро перед отъездом и любуешься прекраснейшим в твоей жизни восходом. И кажется, что этот волшебный миг, стоивший тебе так дорого, и есть самое главное. Благодаря ему вся поездка становится ненапрасной.

На обратном пути из Нью-Йорка в Уильямсберг битком набитый поезд дважды отказывался ехать: первый раз мы простояли сорок пять минут при въезде в Стамфорд, штат Коннектикут, а второй – прождали больше часа у самого Бриджпорта. Когда я наконец добралась до дома, было почти десять вечера. Свет в окнах не горел, и я решила, что все уже спят – вернее, все, кроме Гриффина, который, наверное, до сих пор в ресторане. Оно и понятно: до предварительного открытия времени оставалось немного, и на его месте я бы тоже готовилась, не жалея сил.

К тому же в последнее время на меня обрушилось столько перемен – новый дом, новая жизнь, а теперь еще и потеря работы, – и я почти убедила себя, что даже рада немного побыть в тишине.

А потом я включила в гостиной свет и увидела Гриффина: он стоял, держа в правой руке нарцисс. Вся комната у него за спиной была заставлена такими же нарциссами в банках из-под желе, а на подоконнике выстроились свечи.

Мои губы сами собой сложились в улыбку.

– Что тут происходит? – спросила я.

Гриффин протянул мне цветок.

– Ничего особенного, – улыбнулся он. – Просто с этих пор я всегда буду так тебя встречать. Комната, полная цветов… Ужин при свечах… Могу даже приготовить омлет с омарами.

– А где Джесси? И близнецы?

– Я отправил их в соседний город – есть пиццу и смотреть кино. Дом в нашем полном распоряжении так долго, как нам захочется…

Я обняла Гриффина за шею и приникла к его груди. Он прижал мою голову к себе, и я почувствовала, как меня наполняет его сила.

– Прости, что все время пропадаю в ресторане… что бываю с тобой реже, чем хотел бы…

– Не надо просить прощения… Я не хочу, чтобы ты в чем-то себя винил… – ответила я и добавила: – Меня уволили.

– Я это предчувствовал.

Я со вздохом опустилась на мягкий диван и медленно провела пальцами по волосам.

Гриффин сел рядом со мной.

– Наверное, все к лучшему. В последнее время мне казалось, что колонка мне даже мешает: без нее я бы волей-неволей задумалась, чего на самом деле хочу. Но теперь, когда колонку у меня отобрали…

– Теперь, когда колонку у тебя отобрали?..

– Я поняла, что ее-то я и хочу!

Гриффин тихо рассмеялся и начал осторожно массировать мне спину.

– Все будет хорошо – обещаю, – сказал он. – Конечно, начинать сначала нелегко, особенно здесь. Бергширские холмы трудно назвать оплотом журналистики…

– Ты правда сказал «оплот» или мне послышалось?

– Правда. Подумал, тебе понравится.

– Мне понравилось, – улыбнулась я.

– Вот видишь? Уже шаг вперед.

Я невольно рассмеялась, но тут же посерьезнела:

– Я всю дорогу сидела и думала, что мне теперь делать. И так и не придумала ничего похожего на ответ.

– А что ты сама хочешь делать?

– Понятия не имею.

И тут в памяти у меня всплыл разговор с Ником, о котором я вспоминала у Питера в кабинете. Наш предпоследний разговор. Или, вернее, недоразговор.

– Что такое? – спросил Гриффин. – Ты о чем-то думаешь, я же вижу.

– Да так, пришла в голову одна глупость. Даже рассказывать не стоит.

– А ты все-таки попробуй.

– Когда я начала вести «Сто открытий», мне стало интересно, как живут люди в разных странах, и я решила фотографировать… дома. Дома, которые чем-то меня зацепили и могли научить, как создать свой собственный… если понимаешь, что я хочу сказать…

С минуту Гриффин молчал.

– Они у тебя здесь? – спросил он наконец.

– Кто? Дома?

Он улыбнулся, не обращая внимания на мой язвительный тон:

– Ну да. Или хотя бы фотографии.

– В зеленой коробке в спальне.

– Можно посмотреть?

– Прямо сейчас?

Гриффин поднялся и протянул мне руку:

– А почему бы нет?

* * *

Мы разложили их прямо на полу – фотографии, негативы, непроявленные пленки. Перед нами предстал плод моей шестилетней тайной страсти: дома в самых разных городах, от Хайфона во Вьетнаме до Мариетты в Джорджии, дома у подножия крутых утесов в рыбацкой деревне Клима на Милосе, загороженные ремонтными лесами дома на берегу крошечной речушки в Винчестере, штат Теннесси, одинокое кресло-качалка перед однокомнатным домом на Кубе…

Гриффин долго и не по разу рассматривал каждую фотографию, не произнося ни слова.

Наконец он заговорил – сначала серьезно, потом с улыбкой:

– По-моему, хорошо. Даже очень хорошо.

Я недоверчиво посмотрела на него:

– А ты мне не льстишь?

Гриффин покачал головой и снова принялся разглядывать фотографии.

– Думай что хочешь, но, по-моему, у тебя вполне профессиональные снимки – интересные, неожиданные, своеобразные. – Он посмотрел прямо мне в глаза и продолжил: – Если бы я увидел их до того, как мы встретились, мне бы захотелось с тобой познакомиться. А это верный признак, что передо мной нечто стоящее.

Я невольно улыбнулась:

– Правда?

– Чистейшая правда.

Я смущенно закрыла лицо руками.

– Пожалуйста, давай сменим тему… – Я осторожно выглянула между пальцев. – И спасибо…

– Не за что, – с улыбкой ответил Гриффин.

Он осторожно отодвинул фотографии в сторону и, уже менее осторожно, усадил меня к себе на колени так, что мои ноги обвили его талию.

– Но мне по-прежнему нужен план, – сказала я. – Еще ни разу в жизни я не оставалась без плана.

– Может, пришло время это изменить?

– Что-то я не очень тебя понимаю.

– По-моему, иногда мы строим планы просто потому, что не уверены в себе… – Гриффин немного помолчал. – У тебя есть дело, которое тебе нравится. Дело, которым ты умеешь и хочешь заниматься. Почему бы не начать с этого? Скажи себе: пока хватит и такого плана.

– Не могу же я просто взять и так себе сказать.

Гриффин наклонился вперед, почти касаясь губами моих губ:

– А ты попробуй…

Я поцеловала его – легко и нежно. Один раз, другой…

– Я очень тебя люблю, – проговорила я.

– И это взаимно.

Гриффин стал раздевать меня – сначала медленно, потом все нетерпеливее, беспорядочнее… Он ласкал мою шею, мои бедра – прямо так, на полу, не теряя времени на то, чтобы добраться до кровати.

И внезапно я осознала, как же я счастлива – несмотря на тяжелый день, несмотря на все последние дни. И я чувствовала, что еще об этом вспомню.

Пока Гриффин срывал с меня оставшуюся одежду, мне пришло в голову, чем станет для нас эта минута – поворотным моментом, новым началом в нашей новой жизни.

Но чем бы ни стала эта минута, для встречи со свекровью она явно не подходила…