Текст книги "Поединок со смертью"

Автор книги: Лариса Миронова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

В густых сумерках тянутся вальдшнепы. Они летят низко-низко над землёй, над порубками и сырыми низинами. Что они там высматривают на земле? Ну самку, конечно. И приговаривают они при этом как-то так:

«Квог! Квог!»

Любят они тянуться тёплыми сырыми вечерами, перед дождём. Так и хоркают, так и хоркает, едва начнёт накрапывать. Если же бывает холодный ветер, кулики тянутся выше, и всё у них проходит быстрее, оно и понятно – кому охота предаваться романтическим мечтаниям на холоде и ветру?

Так что не до сантиментов в непогоду, конечно. Вот они и спешат. Самое безопасное место для кулика – земля. Его окрас – в тон сухих листье и хвои. Заслышав человека, он бросается вниз, на землю, прижимается к ней, и даже самый зоркий глаз теперь не отличит его от земли. А ещё птица умеет так замереть на ветке, что её легко можно принять за какой-то сучок. Потому она и подпускает к себе человека совсем близко. Она может находиться, прижавшись к земле и замерев, буквально под ногами человека, и оставаться незамеченной! Если хочешь наблюдать лес и его обитателей, научись вот также замирать и стоять неподвижно… Кроме птиц, есть ещё много занимательных обиталей в этих местах. Бегала у меня в огороде ласка – маленькая, длинная и гибкая, ласка кровожадна и смела. Поедает она весьма охотно полёвок. А в лесу может поймать даже птицу, правда, не очень крупную. Может ласка напасть и на токующего косача.

Здесь раньше было много волков, теперь они редкость, на людей почти никогда не выходят. Волчица забирается в моховые болота, чтобы устроить там логово и вывести детёнышей. Целую дюжину может она сметать за один раз. Во время войны, это одна моя знакомая старушка здесь вспоминала – восемь волком «гусём» шли вдоль дороги, друг за дружкой, долго шли, но людей не трогали.

Медвежьи следы видела в лесу часто, и даже медведицу с детёнышем встретила я как-то раз, собирая малину. Вот как это вышло. Страшно хотелось побыть одной, и я забрела в лесную чащобу подальше. Куда обычно ягодники не ходят, за вырубки. Ползаю по лесу и радуюсь – девственнй край! Хотя бы здесь не ступала нога цивилизованного человечика… Но вот какое-то сопение за кустом. Ладно, думаю, этого нахала я перехитрю, в таком большом лесу места ему мало! Вот вреднюга, не нашёл себе другого куста малины! Перебралась на другую сторону малинника, рву себе ягоды, ни о чём не беспокоюсь. Я была в коричневой вельветовой курточке, голова обмотана платком – от комаров, ползаю вокруг куста на четвереньках, потому что за день блуждания по лесу сильно ноги устали. И вдруг опять слышу сопение с другой стороны куста – смотрю, а это медвежонок за мной пристроился – ходит по малине, а мамаши его не видно, но, конечно, она где-то рядом. А может, и обрадовалась, что хоть на время «руки развязались»…

Я тогда на четвереньках почти до самой дороги «бежала», а потом так припустила по трассе, что только пыль за мной столбом… Медвежонок, наверное, к своей мамаше-медведице вернулся. Она, конечно, для виду наподдала ему горячих – тяжёленьких шлепков своей материнской косолапой ручищей, а сама при этом, небось, думала – и что не гулялось ему с этой тётей в вельветовой курточке? Ох, уж эти мамашки на вольном выпасе!

Ближе к маю от зимней спячки в наших болотах пробуждаются зелёные лягушки. И вот уже тёплыми вечерами громко звучат хоры самцов.

Крррасота!

Коричневая травяная лягушка, одномоментно сметав своих будущих детей в воду, перемещается на травку, на сырые места. Она своё дело сделала. Теперь можно гулять смело, и пусть одинокий самец рыщет по болоту и отыскивает плавающие там икряные сгустки… Такая любовь. Красавица жерлянка, имеющая яркое пятнистое брюшко, и лягушка-чесночница тоже найдут себе местечко где-нибудь на бучиле, под плотиной. А в лесу, между тем, обитает ещё один очень интересный персонаж – кукушка. Вот тоже существо… Гнезда не строит, яиц не высиживает, детей не кормит, зато точно знает, кому сколько жить на этом свете. Конечно, современное просвещённое человечество в этой услуге вовсе не нуждается, поскольку может на этот размытый вопрос получить вполне конкретный ответ, к примеру, у Глобы со товарищи. А уж он-то получает эту стратегическую информацию как раз там, где надо. Так что можно вполне доверять. В то время как наша кукушка, эта ветреная особа, у которой ни кола, ни двора никогда и не было, выдаёт за истину, скорее всего, свои собственные дурацкие измышления.

А каков её нравственно-моральный облик? Дети, заткните уши и зажмурьте глаза. Кукушка вас ничему хорошему не научит. Нахалка, легкомысленно подзалетев весеннею порой, тут же, в остром приступе прагматизма, пускается на поиск подходящих гнёзд птиц поменьше ростом, и когда придёт срок, без всякой договорённости, явочным порядком, раскладывает свои яйца, хорошо ещё, по одному, по чужим квартирам. Бедняжка приёмная мать обречённо высиживает это огромное яйцо, а вылупившийся кукушонок, едва появившись на свет, вместо благодарности, начинает тут же демонстрировать всеподавляющий либерализм – эгоистично требуя еды, много еды, и только лично для себя, совершенно не беспокоясь о том, а как там другие? А едва оперившись, он тут же продемострирует отягощённую наследственность – выпихинет других птенцов из гнезда и теперь уже без вяких дискуссий единолично пожирает весь корм, который приносит безутешная приёмная мать, в благодарность за свою доброту, вообще оставшаяся без потомства в этом сезоне. Единственным серьёзным оправдавнием существования этого оголтелого чуда в перьях на белом свете служит тот факт, что кукушка, по причине своей фантастической прожорливости, за один только день пожирает столько – просто немыслимое количество вредителей леса! – что и целой стае маленьких птах не съесть. В этом несомненная польза от этого олигарха леса – безжалостно истреблять мелкие хищнические корпорации вредителей.

Но если кукушка живёт беззаботно вне дома, и единственная её обязанность – учитывать чужие лета и плотно кушать, то птица сорока строит такое огромное и сложное гнездо, что ей даже может позавидовать иной архитектор. Гнездо сороки как шар – она строит над лотком ещё и крышу, потому что любит комфорт, и любит она комфорт настолько, что даже таскает у человека приборы – серебряные ложки, а также украшения и зеркала, чтобы, принарядившись, беспрепятственно любоваться собою. В гнездо она влазит непременно сбоку, делая вид, что у неё там солидная зверская дверь.

Ну чем ни человек?

А ещё в этих местах много летучих мышей. Иногда вечером сидишь на крыльце, а они – вжик, вжик вжик! Ну, прямо перед самым носом проносятся… Летают они очень быстро и совершенно бесшумно, неслышным полётом. Самая крупная, рыжая вечерница, летает рано, чуть только примеркнет. Вместо пар ног у них крылья из перепонок, между длинными пальцами, и переходят они на задние лапы и хвост. Зимой эти мыши впадают в спячку, полностью окоченевают, повиснув строго вниз головой. Пристанище себе находят на чердаках заброшенных домов или в больших дуплах старых деревьев. Висят ровно мёртвые. У этих зверушек суперосязание. Они никогда ни обо что не ударяются. У них в организме есть очень точный приборчик, который измеряет скорость отражённого от препятствия звука, ну и плотность воздуха, конечно. Глаза у них растут только ради красоты. Возможно, когда-то они ими что-то и видели.

А ещё интересные существа – муравьи. Жизнь их общины построена по строгому и чёткому трафарету. Каждый должен заниматься только своим делом, это как у американцев: узкий специалист, к примеру, по первой главе «Иллиады» может и вовсе ничего не слыхать об «Одиссее». Но зато первую главу он изучит «от и до». Муравьи без устали делают каждый своё дело – одни трудятся, строят, другие заботятся о пропитании, третьи ухаживают за яйцами и молодняком. Это чётко отлаженный, никогда не дающий сбоя механизм. У самцов во время брачного периода вырастают настоящие крылья (вот откуда это «крылатое» выражение – «у меня словно крылья выросли»! Эмбриональные или провидческие «воспоминания о будущем» – о том периоде эволюции, когда предки человека-мужчины ещё были (или будут) муравьями)… Потом, после благополучного завершения главного дела жизни, они свои крылья теряют. Кажется, Бредбери этот факт использовал в рассказе о гарпиях, которые после близкого знакомства с мужчинами перестают летать, так как крылья их обугливаются и отпадают… Ну, понятно, с больной головы на здоровую. Чисто мужской шовинизм…

У муравьёв, кроме девочек и мальчиков, есть ещё и совсем бесполые граждане – они но профессии простые рабочие. У пчел нечно похожее, у них есть матка-царица, она и окладывает яйца, остальные работают на неё. Но у муравьв всё обстоит гораздо сложнее. У них есть даже проффи-«озорники», то есть муравьи, которые профессинально занимаются разбоем, озорничают. Чем они промышляют? Нападают на чужие общины, крадут яйца, уносят к себе, и вылупившихся из них муравьёв превращают в своих рабов. Каковы, однако! Такие войны они ведут в большом порядке.

Другие, менее воинственные, не воюют, а занимаются животноводством – разводят стада тлей вокруг своего муравейника, их сладкое молочко является для муравьёв изысканным лакомством, они его вожделенно слизывают. Своё стадо муравьи бдительно охраняют и помещают каждую тлю собственнолапно на подходящие для тех растения. Это как бы их личный домашний скот. У муравьёв, как и у всякого уважающего себя общества, есть, конечно, и свой ОМОН. Это такие специальные воины с огромными жуткими челюстями. Они-то и возглавляют набеги на соседей. Муравьи очень хорошо понимают, кто есть ху в большом лесном мире. Своего от чужого они отличают мгновенно. Своим они охотно помогают в работе. А вот если чужой, по легкомыслию или по врождённой глупости, забредёт в их муравейник, они его, без лишних рассуждений о морали и решения суда, линчуют и съедят. Если один муравей тащит слишком тяжёлую ношу, он может её оставить, сходить за подмогой, и потом уже, артелью, они эту ношу дотащат до места. Можно предположить, не сильно фантазируя, что муравейник – это конечный этап эволюции всякого тоталитарного общества. Бог такой им положил конец. В назидание народам мира… Чтобы не ограничивались изучением первой главы…

…А вон там, если перейти длинное чёрное болотце, что вдоль дороги, как раз и выйдешь в темновые леса. Это настоящий девственный лес. Я там ожнажды чуть не наступила на жирного зайца. Звери в этом лесу совсем непуганные. Заяц лениво отпрыгнул в сторону и снова беспечно устроился досматривать сладкий сон – верно, про заячью капусту. В этом непроходимом лесу человек – лишний. Надо очень сильно любить лес, чтобы не затосковать, попав сюда. Здесь тишина полная, особенно ближе к полудню. Каждый шорох – как грохот. Не дикий ли зверь крадётся, чтобы разорвать свою жертву на части и со зверским аппетитом слопать? Множество самых разных растений толпятся без всякого порядка в этом лесу. И даже двух похожих рядом не сыскать. Это – неправильный лес. Он везде разный. Тут выше. Там ниже. А дальше очерк – линия дугой. Он всюду очень разной формы, различного цвета… Это ещё больше увеличивает его беспокойный вид.

А какие здесь, на одном и том же дереве, разные листья! Вот один, нежно перистый, а рядом, на той же ветке, как бы вырезан лопастями. То он узок, то широк, то заострён, как меч, то кончик его совсем круглый. Здесь он глянцевый и сочный, как молодая сила, а там сух и без всякого блеска. Словно старческая немощь. У иных листьев нижняя сторона вся покрыта волосками, и когда лёгкий ветерок шевелит листву, они кажутся то серебристыми, то совсем темными, даже не видно зелёного цвета, то – весьма оживлёнными, то – вдруг в полной меланхолии. В девственном лесу царит безбрежная демократия, полный её разгул. Пестрота индивидуализма, а если где-нибудь и есть однородная группа, то это, скоре всего, молодая поросль от старого ствола, отростки, поднимающиеся от его корней. Каждое дерево тесно окружено со всех сторон чуждыми ему формами, ожесточённо, бескомпромиссно оспаривающими у него пространство и воздух.

А там, где столько равноправных особей борются за обладание землёй, там ни одно дерево не имеет ни малейшего шанса разрастаться вширь или создавать надёжные коалиции… Здесь всё случайно. У них одна только перспектива – расти вверх. Теснота мешает деревьям распускать свои ветви в стороны, только поднявшись над соседями, может дерево, равноправный член демократического сообщества типа «девственный лес», достичь царства свободы и света. В награду за эту победу оно может там, в вышине, беспрепятственно распускать свою листву во все стороны.

Но здесь все стремятся к одному и тому же, а значит, и толстые, и тонкие деревья достигают почти одной высоты, и на стволах победителей красуются одинаковые символы победы – маленькие и малюсенькие кроны… Несмотря на свой оргомный рост и толщину ствола, вид они имеют очень странный – вроде как недоразвитые дети-переростки. А если сравнить их с дубами, которые растут сразу за селом, на горке, мне их хорошо видно с моего крылечка, то они, эти дубы, реально в два раза ниже и не с такими толстыми стволами, кажутся настоящими исполинами.

Дуб – царь леса. В девственном лесу он редко встречается. Ему нужна воля, он презирает демократию. Как легко, однако, ошибается глаз!

…Ближе к воде, к пойме реки, лес становится строгим и окончательно неприступным. Кроны вековых деревьев соединяются, образуют почти непроницаемый для солнечного света шатёр. Здесь, на пойме, почва жирная, покрыта слоем перегноя, на ней не растёт мелколесье, не распускаются цветы, здесь не летают бабочки. Одни лишь могучие деревья стоят бездвижно и мрачно, как могильные камни на кладбище…

А уж какой здесь кошмар ночью!

Загулявшись в ягодную пору однажды почти до темна, я незаметно удалилась от опушки, проскочила три знакомых поляны, закружилась за ягодой и незаметно потеряла ориентиры. Стемнело быстро, я уже не могла выйти из леса – потому что, на беду, пошёл дождик, и я решила переждать, под густыми кронами можно было, прижавшись к стволу, не слишком замокнуть. Но когда дождь закончился, было уже слишком темно, и пришлось провести эту ночь, сидя на ветке дерева. К тому же, постоянно крепенько пощипывая себя, чтобы невзначай не уснуть. Темнота пугает – не видно ни зги, только светляки тут и там светятся, но лучше бы они этого не делали. Изредка раздается дикий вой, похожий больше на тяжёлый жуткий стон…

И это чудо природы – апофез либерализма в мире растений! Тихий ужас, когда разразится гроза и буря над лесом. Внизу всё ещё спокойно, а наверху уже глухо гудит, будто проносится мимо табун диких лошадей. И вот уже постепенно свист и вой спускаются вниз, всё глубже, уже слышны удары верхних ветвей, молнии разрывают густую тьму, стоголосое эхо разносит раскаты грома по чаще… С корнем вырванное ветром, дерево с треском валится на землю, и в падении своём ломает, как былинки, соседние деревья, или вырывает их с корнем. Среди этих ужасных звуков – воющего и свистящего ветра и треска деревьев, различимы лишь крики обезумевших от страха диких животных. Здесь, за семнадцать лет моего пребывания, сильные бури были два раза. Зрелище угнетающее – лес после урагана. Приветливый более-менее вид девственный лес имеет лишь ранней весной, в начале апреля, когда только начинает проклёвываться молодая листва, и во всем растительном царстве пробуждается новая радостная жизнь… Особенно хорошо там, где поблизости есть вода. Можно забыться и думать, что находишься в потерянном и вновь обретённом земном раю.

Утро в девственном лесу – самое шумное время суток. Потому что хотя дневных зверей меньше, чем ночных, голоса их звучат более громко. Птицы не стразу начинают петь, они должны как следует прогреться. Чем выше солнце, тем громче поют они. Но вот полдень, и птицы постепенно умолкают. В это время у них законная сиеста – лес спит, наступает полная тишина. Там, где солнечные лучи пробиваются сквозь лиственный свод и весело играют на мелколесье, начинают порхать пёстрые бабочки, роятся блестящие жуки, а внизу, под кустом, может проползти блестящая змея… Все хорошо на солнышке, и живность этой ситуацией пользуется – пока по-летнему не разрослась крона. Изредка в этой тишине раздаётся стук дятла – как удар топора по дереву. А то вдруг зазвучит голос человека – но нет, это не человек забрёл в лесную чащу и зовёт на помощь, это бормотанье и всхлипывание меланхоличных лесных голубей.

В солнечный полдень только хладнокровные не спят и не прячутся в тень – они безмятежно нежатся в солнечных лучах, широко разевая пасть, словно у них эпидемия ангины, и они хотят как следует прогреть своё горло. С наступлением вечера всё снова оживает. Как и на заре, звонко поют птицы, но это уже другая песня – они теперь прощаются с ласковым солнышком до завтра. С наступлением сумерек совсем другие действующие лица выйдут на арену лесной жизни. Большие летучие мыши прорезают лесную чащу и, в поисках изысканной закуски, жадно гоняются за громадными вечерними бабочками. Когда же наступит полная темнота, звучать будут только лягушки да филины. Да ещё тут и там зловеще разрывают ночную тишину крики бедных животных, трагичесуки проигравших битву жизни ночному хищнику.

Чу! Абсолютной тишины в лесу никогда почти не бывает. Но в три часа ночи лес уже начинает потихоньку пробуждаться.

Арена жизни здесь не менее трагична, чем у людей. Жизнь – функция среды, для одних и тех же видов она всегда различна, если условия жизни другие. Сито борьбы за существование беспощадно отсеивает всё лишнее. Болото в лесу и болото в степи – это очень разные болота, как говорят биологи, это разные стации, или станции… И заяц в степи сильно отличается по своим повадкам от зайца из девственного леса.

Всё, однако, в природе взаимосвязано. Чем отличаются растения от животных – в философском плане? Растение, как это ни удивительно, более самостоятельное существо. Животное, оно ведь ничего не производит, кроме потомства, это всего лишь машина, трансформирующая энергию, химическая машина – для превращения вещества из одного вида в другой. Растение же само вырабатывает энергию, производя органическое вещество, трансформирует неорганику в более сложные соединения. Вместе они образуют пищевую цепочку.

Так считают биологи. А вообще, всё куда сложнее. Вот белки, милые зверьки, зачем они в лесу? Они ведь не просто красивые зверьки с хорошим мехом, они выполняют куда более важную функцию, но… как говорится.

Добрая слава в сундуке лежит. Пока дурная по дорожке бежит. Кто об этом знает? Белка песенки поёт да орешки всё грызёт… А между тем…

Белки не всю добычу съедают, они кропотливо закапывают семена, которые добывают из сосновых и еловых шишек, глубоко в землю. И если вдруг случится лесной пожар, и лес весь выгорит до тла, на этом месте весной, сами собой, вдруг да и взойдут сеянцы, и лес чудесным образом продолжит свою жизнь. А всё белка. Настоящий герой своего отчества. И никто ей за это орден не выдаст, пособие по бескормице не выпишет. Но она всё равно это благородное дело будет делать всегда.

Или вот ещё – грызуны. Они ведь тоже живут не просто ради продления рода грызучего. Они и о среде пекутся по мере своих грызучих сил, а не забавы ради, как воронцовские сухарики – у слишком сильно разросшегося дерева они подгрызают корни, таким образом, удаляя его из лесного семейства. Как в деревне – пускали «красного петуха» слишком быстро разбогатевшему мужику.

Вообще, есть ещё одна удивительная вещь в мире природы – «пирамида чисел». Смысл её вот какой. Существа из начальных звеньев пищевой цепочки занимают меньший ареал, а из конечных звеньев – больший. Но случается и так, что в этих конечных звеньях вдруг оказывается много меньше персонажей, но зато очень активных и деятельных…

Всё, как у людей.

С той лишь разницей, что люди думают, что они сами всё это придумывают, а природный мир – растений и животных, всегда живёт по законам, естественно, самой природы, не принимая конституций, не заседая в думе и не собирая съездов. Размышлять о природе человека и о человечности природы – занятие увлекательное и поучительное. Но только одно не ясно – почему человек так ожесточённо ведёт войну с природой? Или это месть за то, что он – её пасынок?

…Последний километр остался, здесь уже начинаются болота, они выходят почти к самой-самой дороге. А вернее, дорога прорезала лес и лесные болота в этих местах. Жизнь болота очень занимательна. О ней можно говорить в трёх ипостасях. Первая – жизнь растений, которые растут на болоте, вторая – это жизнь болота самого, в смысле его дальнейшего роста, расширения в стороны. И третья – это вековая жизнь, ибо болота эти старожлы планеты, живут тысячелетиями. Всё, что попадает внутрь болота, своя ли растительность, что-то наносное, всё это или превращается в торф, или сохраняется в торфе, а он – отличный «мумиофикатор».

Однажды, двадцать лет назад, я готовила для одного многотомного энциклопедического издания цикл очерков о жизни природы, и вот, когда я писала работу о жизни болот, долго не могла найти один необходимый мне источник и решила тогда попробовать поискать ссылку в генеральном каталоге Ленинской библиотеки. Спрашиваю у консультанта, в каком рубрикаторе находится литература, карточки на неё, где всё о жизни болот. Женщина как-то странно посмотрела на меня, пожав плечами, открыла толстый справочник, полистала его и весьма злорадно сказала: «А вот болот у нас как раз и нет». Типа, делать человеку нечего, тут на хлеб денег не хватает, а эта… погрязла в жизни болота… Как раз дефолт грянул. Тогда я, сбоку подсмотрев надпись на обложке тома, который она держала в руках, сказала не чтобы злорадно, но всё же слегка ехидненько: «Я с вами абсолютно согласна, в духовной жизни болот быть не должно. А что, если посмотреть в разделе „биология“?» Она не смутилась, взяла другой том и тут же нашла мне нужный указатель – литературы о болотах в библиотеке было предостаточно, более тысячи единиц хранения. Я провела немало упоительных часов за чтением этих старых, пожелтевших уже изданий. А сначала она, по ошибке, конечно, взяла том, где было всё о культуре…

По находкам в торфе можно восстановить истинную жизнь самого болота и окружающей его природы. Можно узнать, кто жил в этих местах много сотен лет назад, и даже как.

Ну и, конечно, болото – источник дешёвого, экологически чистого топлива, торфа. Откуда он берётся? Из разных отходов. Получается всё гениально просто. Останки живых существ – организмов, после смерти, лишённые души, мобильной связи со всем миром живого, – всего лишь мёртвая органика. На эту мертвячину на открытом воздухе тут же набрасываются санитары – мириады всевозможных бактерий.

В громадных количествах они проникают в мёртвый организм, теперь это их пища. Частенько они на свой пир допускают и гостей – не брезгующие ничем плесневые грибы. Это такая белая сетка, она хорошо видна на прелых листях, в бочке или банке, где давно лежат солёные огурцы. И, пройдёт совсем немного времени, как оставленный на окрытом воздухе мёртвый организм уже истлел в прах. Его сожрали вечно голодные и бесконечно плодящиеся бактерии и разная плесень… Таков печальный финал всякой живой формы, брошенной без погребения. Химия тут совсем простая.

Из чего сделаны мальчишки и девчонки, более-менее ясно. А вот из чего вообще состоит живое тело? Органическое тело, в том числе, и человек, состоит из трёх, примерно равных частей: углерода, водорода и кислорода. Ну, не совсем равных, углерода чуть побольше. И, как приправа к этим трём компонентам, немного минералов. Если же яму с тлеющими растениями или дровами всерху прикрыть ветвями и землёй, то, при малом доступе кислорода, пойдёт бурное тление, и, можно, таким способом, получить в домашних условиях собственный древесный уголь, углерод в чистом виде, потому что кислород и водород уже благополучно улетучились. Если уголь положить в огонь, он сгорит, оставив после себя горстку золы. Эта горста останется от любого организма, в том числе, и некогда живого человека. Эта зола и есть минеральная несгораемая добавка к любому живому организму.

Жизнь – постоянное горение. Кто-то горит ярко и быстро сгорает, а кто-то тихо тлеет, но конец этого процесса всегда одинаков – горстка золы… Бактерии, с аппетитом пожирающие мёртвые организмы, не могут, однако, жить вообще без кислорода. Им нужен воздух. Вообще-то есть немного бактерий, которые могут жить без воздуха. Они-то и сотворяют торф в болотах, отходом их жизнедеятельности является перегнившее органическое вещество. Но долго они там жить не могут, и не потому, что им вдруг захотелось подышать чистым воздухом, а по той простой причине, что при гниении выделяется много ядовитых газов, вот они и задыхаются в этой газовой камере, которую сами и произвели.

А дальше процесс идёт уже без всякой помощи извне. Перегнивание торфа продолжается само собой, но очень медленно. Однако к нижним слоям это уже не тот сухой торф, который можно обычно видеть на раскопах, а жирный и мягкий, как масло или размятый в пальцах коричневый пластилин. Но для этого должны пройти тысячелетия. И тогда мы получим лучшее в мире топливо – смоляк. Где же на земле больше всего болот? Где есть шанс сохранить своё тело на тысячелетия в почти узнаваемом виде? В цетрально-промышленной зоне России, конечно же. Именно здесь у нас болот 34 миллиона десятин было ещё в двадцатых годах.

Откуда они берутся? К примеру, из озёр. Зарастёт озеро – и вот вам уже болото. А ведь в озере люди рыбку ловили, по берегам его росли хорошие леса, может, дуб или даже бук. Так что когда нам говорят: «Вот в этих диких муромских лесах да болотах жили наши предки», – мы не должны думать, что они, все покусанные комарами и поеденные мошкой, как дикари какие-то, лазили туда-сюда, продираясь кое-как в этих дебрях. Мы должны предствлять себе совсем другой ландшафт – чудесное чистое озеро, полное благородной рыбы, строевой и прочий, ценных пород, лес…

За одну-две сотни лет дно озера, если в нём и на его берегах по каким-то причинам жизнь общественная пришла в упадок, может завалить тростник и осока, их отмирающие стебли. И вот уже, на его берегах, теперь растут по кочкам всякие новые растения, ягоды болотные, кроме известных клюквы, брусники и морошки, и много всего другого и вкусного… В мелких чешуйках голубика. Или, как её ещё зовут – пьяника. Ну и, конечно, кассандра – листья у неё твердые, как из жести… Дубов и клёнов уже не видать, а по низине ещё стоит кое-где ель, но всё чаще встречается здесь сосна. Растёт она на песке, а песок здесь в изобилии, вообще вся Виндря стоит на песках. На обочине дороги, только шаг шагни, полно вереска и брусники. У брусники листья кожаные, а у вереска – как чешуйки…

…Подул горячий ветер, губы сушит и мешает дышать. Как быстро здесь меняется погода!

Скоро полдень. Следов от дождя почти не осталось. Песчаная почва в этих местах быстро впитала влагу и стала на поверхности такой сухой, будто дождя час назад и вовсе не было. Растения на болотистой почве ведут себя совсем не так, как их полевые или лесные собратья. Они напитались дождевой водой, не шуршат, не хрустят и не мнутся под ногами, а будто расползаюся в стороны, образуя настоящий зелёный ковёр из мягкого ворса. Наступишь на них, а они тут же и распрямились, снова стоят как и стояли. Это лишайник. Такая вот лесная синтетика! Он, хитрюга, не копит воду на чёрный день, когда палит солнце, и не упадёт в неба ни капли дождя. Он просто замирает, впадает в спячку, едва наступает засуха, и вновь тотчас же оживает, когда его смочит, как следует, хороший летний дождь.

Нигде нет такого места, чтобы всё пространство занимал только один вид растений. Даже на культурных посевах умудряются расти «незваные гости» – сорняки. Мне иногда начинает казаться, что всё разнообразие природы – мир растительный и животный, вышли из одного небольшого общего целого. Пока накопление различных изменений шло равномерно повсюду, на этой небольшой территории, развитие шло также равномерно. Вид сохранялся. Но вот территория обитания становится всё больше, больше. Условия жизни уже заметно отличаются в разных местах. Зарождается новое, теперь уже у всех по-своему.

Дальше – больше.

И вот уже кипит жизнь по всему лицу земли во всём её многообразии. Господь, и говорить нечего, вполне владеет ремеслом… Лучше всего устраиваются в этой сложной, многоярусной жизни не одиночки, и не тотальный массив одного и того же вида, а отдельные, тем или иным способом сосущестующие сообщества. В этих сообществах могут быть симбиозные содружества самых разных видом. Но всё в них, конечно, оптимально уравновешено и скомпенсировано. Они, эти сообщества, взаимодействуют друг с другом, и в совместном процессе, в конце концов, достигают некоего равновесия и баланса. Так и живёт миллионы лет эта большая, сложная система.

…Лес в этих местах, уже почти на подступах к селу, быстро меняется. Вот же появилась берёза, а лишайник исчез, вместо него зеленеют мхи. А вот и кукушкин лён. Это ещё тот товарищ. Таких бед натворить может! Зря, что невзрачненький с виду и совсем вроде хиленький, а погубить может легко целый огромный лес, вреднюга… У небольшой лужицы, в теньке, тростник и осока, а дальше идёт длиннющее болото, как бы состоящее из отдельных ячеек. Там, где есть склон, а это уже совсем у пекарни, самая низкая его часть заросла осокой, а дальше растёт густой коричневый камыш. Его почему-то не велят держать в доме. Почти до самого села тянется эта болотная гряда. Слева, ближе к моему дому, тоже много болот, но они там другие. В этом месте устье моей речки, и маленькие речушки устья образуют самый настоящий лабиринт, который никуда не ведёт, среди этого болота.

А вот плывёт по воде маленького лесного озерца дерновина, этот островок из осоки, на нём легко может уместиться трое челорвек. Он получился из корней осоки, которые густо усажены множеством пресноводных губок. На таких пловунах даже могут расти берёзки и кустики. Ива вот какая уже разлапистая выросла. В прошлые годы такого ещё не было. Постепенно прирастая к открытой воде, этот пловун со временем закроет целиком лесное озерцо, и на его месте образуется обычное болото. Но и, вместе с тем, постепенно отгнивая и отламываясь от берега, часть дерновины падает на дно и заполняет его илом, тут его называют иначе – говорят не «илом», а «мулом».

По этому придонному илу и можно будет догадаться, что ранее здесь было настоящее лесное озеро. Здесь, в этом месте, редкие, чахлые сосны, ни кустов, ни высокой травы, так только, мелочь приземистая кое-где, тут и там… Если выдернуть мох из земли, прихватив его побольше в горсть, то корней, как ни ищи, не обнаружишь. Даже почвы настоящей подо мхом нет. Вместо неё – всё тот же мох, но уже слегка подгнивший. Если копнуть ещё глубже, то появится коричневая густая масса. Отжав из неё воду, можно увидеть, что это совсем уже разложившийся мох. И всё это вместе – будущий торфяник, источник дешёвого топлива. Если воткнуть в этом месте палку или шест, то он легко провалится, после метра глубины. Дальше вода, а торф здесь образует лишь мёртвую корку на этом подземном озере. Правильнее – на подболотном.