Текст книги "Неслучайная встреча (сборник)"

Автор книги: Лариса Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Ладно, давай-ка быстренько в душ и рассказывай.

В ванной Тася тщательно вымывала из себя и грязь путешествия, и усталость, и отвратительное вранье, которое все не давало покоя и не позволяло почему-то даже взглянуть на себя в зеркало. В конце концов набралась мужества и решительно сказала себе: «Проехали».

Спустя пятнадцать минут, окончательно освободившись от воспоминаний о лжи, Тася уселась за стол. Она рассказывала маме об Испании, о Машке и о ее жизни. Мама слушала с улыбкой и соглашалась, и говорила:

– Молодец, Машутка! Все-таки каждый человек – кузнец своего счастья.

– Да, – соглашалась Тася, – конечно.

И только противное существо внутри тихонько шептало: «Или несчастья…»

Такая нормальная жизнь

Зажмурилась я, кажется, еще во сне, но через полсекунды моя правая нога уже оказалась в тапке, а перекошенное от обиды лицо склонилось к будильнику.

– Что ж ты не протрезвонила, противная железяка?! – Я схватила часы и потрясла их со всей силы. Ходики исправно шли и язвительно показывали десять часов утра. Впрочем, время понятно и без стрелок: за окном вовсю сияет зимнее солнце, и именно его лучи заставили меня сощуриться и вскочить с кровати.

Я должна была проснуться, как обычно, четыре часа назад. Мой утренний распорядок обычно незыблем: контрастный душ, сигарета в форточку, кофе на бегу. Хотелось бы минут десять посидеть спокойно перед телевизором и послушать советы о том, какую колбасу лучше покупать и какой ремонт обойдется дешевле. Но некогда: эти самые драгоценные минуты я разрываюсь между коридором и кухней, пытаясь одновременно собрать сумочку, накрасить глаза и не упустить момент, когда в закипевшее на плите молоко надо засыпать овсяные хлопья. У мужа – гастрит, у сына – институт: обоим нужен полноценный, диетический завтрак. Обычно он их ждет и даже не успевает до конца остынуть. Но иногда молоко убегает, и это для меня отличный сигнал неудачного дня. Неудачного хотя бы потому, что, когда я, уставшая и злая, доплетусь наконец вечером до дома, купив в магазине первую попавшуюся колбасу и очередную не вписывающуюся в интерьер скатерть, то обнаружу, что перед тем как провалиться на диван, опустив гудящие ноги в тазик с теплой водой, еще предстоит оттереть с конфорок засохшее молоко. Хорошо, что обычно метания между зеркалом и плитой венчаются успехом. Если нужен пример одной попы на двух стульях, то это ко мне. Я – лучшее опровержение поговорки о невозможности данного действия. Но, честно говоря, и у меня порой случаются осечки. Вот вчера, например, молоко убежало и…

Рука выпустила будильник, он закатился под кровать и там, судя по громкому треску, разлетелся на части. Но злоключения часов меня не интересовали, потому что я вспомнила о последствиях вчерашнего неудачного утра. Меня уволили. Уволили! И именно поэтому часы не зазвонили. Не зазвонили, так как я их не завела. Точно, я же вчера похвасталась мужу, пытаясь сохранить браваду: «Наконец-то можно поспать подольше». И он даже откликнулся, хотя глаз от газеты не оторвал (как можно!):

– Спи, Тата, ты – заслужила!

Тата – это я. На самом деле я не Наташа и даже не Таня. Меня зовут Катя, но нашей маленькой дочери никак не давались звуки «к» и «м», и она нежно звала меня Татой. Так что последние лет двадцать пять все домашние забыли о моем настоящем имени, да и я иногда, услышав официальное Екатерина Алексеевна, сначала недоуменно оборачиваюсь и начинаю крутить головой, стараясь понять, к кому же обращается зовущий. Хотя теперь Екатериной Алексеевной меня называть некому, с работы выгнали, точнее, отправили на заслуженный отдых.

Я влезла под кровать и выгребла из-под нее остатки будильника вместе с клубками пыли, криво улыбнулась своему отражению в зеркале на двери шкафа и отправилась за совком и щеткой. Отдых я, бесспорно, заслужила – с этим не поспоришь, но отдыхать все-таки хотелось какой-то определенный, строго оговоренный срок, а не так, чтобы сразу и навсегда, даже не подготовившись и не подумав. Нет, вру, конечно, я думала. Думала о том, что вот когда-нибудь выйду на пенсию, буду делать огуречные маски каждый день, а не только перед походом в гости раз в полгода, еще стану вытирать пыль не только с нижних полок шкафов, но и с верхних, и, конечно же, перечитаю всю классику школьной программы, чтобы наконец оценить глубину философии Федора Михайловича и Льва Николаевича. Но это должно было случиться когда-нибудь, а не вчера.

Вчера я выскочила из кабинета начальника, кипя от злости и с трудом сдерживая слезы. Хотя в душе была с ним согласна: кого еще сокращать, как не меня. «У Лидочки большой потенциал», – заявил он. Да, с потенциалом у Лидочки все в порядке, а еще – с искрящейся молодостью, длинными ногами, ямочками на щечках и румянцем (естественным, а не моим от Кристиан Диор). Впрочем, отсутствием образования и ума она тоже не страдала, так что, будь я на месте начальника отдела, ни за что не стала бы избавляться от такого сотрудника. «Володя… Ну, ты сама понимаешь». Я понимала. Володя удобен и незаменим. «Наш пострел везде поспел» – это про него. Володя в небольшом отделе культуры такой же небольшой районной газеты был человеком особенным. Во-первых, он легко совмещал в себе функции фотографа, корреспондента, дизайнера, а при необходимости и водителя, получая за все это одну зарплату и при этом оставаясь этой зарплатой довольным. Кроме того, Володя умел находить тему – прекрасное качество для штатного журналиста: не ждать, когда на тебя упадет задание, а самому придумывать и выискивать интересный материал и приносить его начальству на блюдечке. Нет, и с этой стороны я не могла к шефу придраться: сократить Володю мог бы только умалишенный. «Ну, а Петра Сергеевича все-таки жалко», – обрушил на меня начальник свой последний, но не менее весомый аргумент. Петр Сергеевич, как и я, отнюдь не молод, да и работает не слишком усердно, но, в отличие от меня, единственный кормилец троих детей, один из которых к тому же инвалид. Не знаю, какое чудо заставило его жену – приятную скромную женщину, к тому же еще довольно молодую, не только выйти замуж за такого мужчину (двадцать лет на одном месте и никакой прибавки, кроме веса), но еще и трижды родить от него. Но факт остается фактом – ни я сама, ни мой начальник ни за что не решились бы оставить голодными его малолетних отпрысков.

В общем, как ни крути, а уходить из отдела приходилось мне – пусть не самому ценному, но самому преданному газете сотруднику. Володя еще максимум пару лет поишачит, а потом наконец поймет, что его таланту не развернуться в масштабе районной периодики, а Лидочка с такими внешними данными, скорее всего, променяет работу на декретный отпуск и того раньше. Петр Сергеевич, конечно, останется и сделает все возможное для того, чтобы отдел культуры увяз в пресных репортажах с детских утренников и статьях о благотворительных акциях каких-нибудь фондов. Что ж, меня теперь это не должно волновать. Но волнует, поскольку десять лет из жизни не выкинешь. И хотя работа никогда не занимала в моей жизни первого места, наплевательски я к ней все же не относилась. Конечно, выходя из кабинета начальника, я прекрасно понимала, что ничего ужасного не случилось (руки-ноги целы, голова на месте, а на кусок хлеба с маслом, да еще и с икрой, в нашей семье последние лет сто зарабатывал муж). Все же чувство собственной никчемности захватило меня на пороге кабинета начальника вместе со злостью и желающими непременно пролиться слезами.

– Все нормально? – недоуменно взглянула на меня проходившая мимо журналистка отдела криминальной хроники. Я сжала губы покрепче, дабы у этого отдела не появилось нового сногсшибательного материала, потому что в эту секунду мне захотелось изо всех сил влепить ни в чем не повинной девушке оглушительную пощечину. Ненавижу это идиотское, ничего не выражающее слово. Разве по моему перевернутому лицу не видно, что ничего нормального в моей жизни в данный момент нет и в ближайшее время не предвидится? Я вообще не понимаю, почему люди вставляют это дурацкое «нормально» куда ни попадя. Этакий западный манер: на душе скребет целый кошачий оркестр, но веселись и кричи на весь мир: «Все о’кей!»

Я как раз вытряхивала из совка остатки будильника в мусорное ведро, когда за спиной услышала все то же ненавистное мне, но на этот раз удивленно вопросительное:

– Норм-ма-а-ально?

– Доброе утро, сынок. – Я нарочно ничего не добавила, давая моему двадцатилетнему отпрыску шанс изъясниться более детально и задать интересующий его вопрос по-человечески. В самом деле, не так уж сложно потратить немного времени, чтобы вылепить из слов нечто вроде: «Привет, мам, а почему ты дома?» или «Ой! А что случилось?», ну или хотя бы: «Не ожидал тебя встретить». Конечно, он не ожидал. Ведь вчера (точнее, уже сегодня) явился, когда родители видели десятый сон. Последние несколько лет мы просто соседствуем. Нет, отношения у нас хорошие, по нынешним временам даже более чем. Пашка всегда предупреждает, куда и с кем идет, иногда советуется в выборе костюма, а бывает, и докладывает, не сводя глаз с экрана планшетника, о своих победах на любовном фронте. Но все это как-то на бегу, мимоходом, без разговоров по душам и совместного досуга. Я, впрочем, честно пыталась:

– Привезли Пикассо, сходим в выходные?

– Мам, я уже три недели назад там был. Машке пропуска организовали, она всю группу без очереди провела. Кстати, в выходные ловить нечего: очередь часа на четыре.

Я так и не решилась тратить столько времени на высокое искусство, как, впрочем, и на то, чтобы спросить, почему Паша: а) не предложил нам с отцом тоже сходить и б) хотя бы не рассказал о том, что был на выставке. Нет, вместо этого я предприняла новые попытки к сближению:

– Солдуновы зовут на дачу: солнышко, шашлычок, в баскетбол поиграем…

– Не-е-е, мам, я уже вырос из этих игр.

Что ж, если он вырос, то мы с мужем, видимо, снова впали в детство. Мы всегда за единение с природой под хорошую закуску и умеренные возлияния. Пашке же на закуску пока сгодится любой фастфуд, а «выпивон», по его собственным словам, «на то и выпивон, чтобы забыть об умеренности».

– Какие планы на вечер? – Этот вопрос я задаю регулярно, и когда слышу в ответ: «Особо никаких», реагирую живо, как собака, получившая команду «Фас!»

– Посмотрим кино? Папа принес «Железную леди» с Мерил Стрип. Или приготовим паэлью? А может, сыграем в скрабл?

– «Железная леди» – скукотища, паэлью мы недавно ели, а в скрабл ты всегда выигрываешь.

Трудно не согласиться. Смотреть фильм о жизни Маргарет Тэтчер молодежи неинтересно, да и следить за тем, как на экране надувает губки Скарлетт Йохансон или демонстрирует татуировки Анджелина Джоли, куда приятнее, чем наблюдать за великолепной игрой Мэрил Стрип. Паэлью я действительно готовлю довольно часто, просто потому что люблю и рис, и шафран, и овощи, и морепродукты, а сочетание всего этого в одном блюде буквально доводит меня до гастрономического экстаза. И в скрабл я всегда набираю больше всех очков, что естественно для журналиста, привыкшего работать со словами. Даже муж иногда обижается и говорит, что играть со мной совершенно неинтересно. А я втайне ликую и упиваюсь победой: хоть что-то в этой жизни мне удается лучше, чем ему.

В общем, мои предложения ребенка не привлекают, и я всякий раз расстраиваюсь:

– Что же делать?

Тут надо отдать Пашке должное: он не пожимает плечами и не отмахивается небрежно, мол, решай сама, а деловито предлагает:

– Давай скачаем «Паранормальное явление». Чуваки говорят: клевое кино – неделю спать не будем, все вспоминать.

– Такое смешное?

Сын хохочет тем особенным смехом, когда собеседник тут же понимает, что попал впросак.

– Смешное. Так что, качаю?

– Не надо. – Я и так сплю через день, точнее, через ночь, а через день из-за этого чувствую себя вяленой рыбой. Посему мысль о недельном отсутствии сна кажется малопривлекательной, и я со вздохом добавляю: – Ты лучше сам посмотри.

– Ладненько. У вас своя свадьба, у меня своя. – Обычно после этих слов Пашка или убегает куда-то, или удаляется в виртуальный мир, или хватается за мобильник, который будто ждет этого момента, чтобы громко проорать: «Еду в Магадан». А я, стараясь перекричать звезду Интернета, жалобно ною:

– Извини, сынок. – И вот тут сынок как раз небрежно отмахивается, выражая этим следующую мысль: «Да не парься, старуха! Все нормально». Если бы не телефон, компьютер или срочные дела, он бы так и сказал, оставив меня злиться и рассуждать о том, что «нормально» – это вовсе не та характеристика, которой я хотела бы описывать отношения в семье. Они должны быть хорошими, а могут быть плохими. А нормальными они быть не должны. Потому что «нормально» – это ничего, ноль без палочки. А семья, состоящая из одних нолей, – не семья. А мне несемья не нужна. Я, кстати, уже все это Паше объясняла, и не один раз, поэтому он по возможности старается меня не нервировать этим словечком, но, увидев в будний день и не в самое раннее утро мать на кухне и в пижаме, конечно, удержаться не смог.

Я так и стояла, сжимая в одной руке уже пустой совок, а в другой щетку, и выжидательно смотрела на сына.

– А-а! – Паша вдруг развеселился и хлопнул себя по лбу: – У тебя выходной. Извини, забыл.

Здравая мысль. Я бы тоже на его месте высказала именно это предположение. Конечно, моим библиотечным (домашним) днем вот уже лет пять была среда, а сегодня в календаре значилась пятница, но какой двадцатилетний юноша стал бы заострять внимание на таких мелочах, хотя…

– Постой, сегодня же пятница.

Ну да, конечно, как я могла упустить: если бы он знал, что сегодня среда, то отбыл бы, как миленький, в институт в обычное время. И тут я сообразила:

– Ты что, только по средам в институт ходишь?

Пауза была не больше секунды, но все же была:

– Мам, ну ты скажешь тоже!

– Ты не ответил, – я наконец выпустила из рук совок и щетку и взглянула на сына более внимательно. Он прятал глаза и явно обдумывал возможные пути к отступлению.

Конечно, многие бы решили, что не пристало требовать отчет о времяпрепровождении у великовозрастного отпрыска. Но я считаю, что заплаченные за его обучение средства вполне оправдывают подобное требование. Еще не хватало за свои же деньги краснеть перед преподавателями и умолять, чтобы его оставили на факультете. Нет, я не придумываю. Просто уже приходилось решать эту проблему. Я так много времени и сил потратила на то, чтобы объяснить сынуле, что школа – это неизбежность, с которой надо смириться, а в институте все будет по-другому, что даже не подумала о том, что мои слова несмышленое чадо воспримет в самом что ни на есть прямом смысле.

Именно об этом говорили его изумленные и даже возмущенные глаза, когда на первом курсе он рассказывал о том, что обнаружил свою фамилию в списке представленных к отчислению. Тогда наши «библиотечные» дни совпадали, и я не имела ни малейшего представления о том, как часто Паша посещает учебное заведение. Оказалось, крайне редко. А когда меня обуял праведный гнев и я высказала все, что думаю по этому поводу, он на полном серьезе и даже с обидой в голосе заявил, что я, дескать, ему лично обещала, что, как только он переступит порог школы, все изменится. Конечно, обещала. Но я имела в виду, что в институте он будет изучать именно то, что ему интересно, и поэтому нежелание посещать казенные учреждения исчезнет без следа. А он, очевидно, сделал собственные выводы, мало совпадающие с реальным положением вещей: решил, что с той минуты, как его фамилия оказалась в списке студентов, путь к получению диплома будет пролагать исключительно бумажник отца, который каждый семестр должен теперь худеть на внушительную сумму.

Из-за этого, мягко говоря, «заблуждения» нам, точнее мне, пришлось изрядно потрепать нервы, валяясь в ногах сначала у одного декана, потом у другого и, наконец, у ректора учебного заведения, добиваясь поблажки для заплутавшего в трех соснах юнца. В конце концов, ученые умы согласились перевести его на другой факультет, но, конечно же, с потерей года. Что ж, выгодная сделка: они получили возможность пополнить бюджет института и запустить целый блок рекламных статей в районной газете (каких трудов стоило мне уговорить редактора пропустить данный неоплаченный материал – отдельный разговор). Я же снова обрела спокойный сон. Но, как теперь оказалось, ненадолго.

Я, скорее механически, чем по необходимости, посмотрела на висевший на стене календарь. Он выглядел совершенно нелепо между акварельным изображением белых ромашек и красивой, современной, подсвеченной неоновым светом полкой с коллекцией бутылок дорогого вина. Каждая новая страница календаря изображала очередную извернувшуюся в злобных планах змею и вызывала у меня чувство неизменной тошноты.

– Гадость! – Я так и сказала мужу то, что думаю по поводу подарка его матери на Новый год.

– Да нормально, Тат, – откликнулся мой благоверный, слезая со стула и складывая дрель в футляр. – А куда его еще вешать?

«Никуда» вертелось на языке, но так и не сорвалось, и я решила смириться с появлением этого ужаса на моей кухне только в качестве портфолио изображений дражайшей свекрови. Нет, она милейшая женщина: всегда улыбается и рассказывает всему свету о бешеной любви ко мне. Особенно обожает делать это при больших сборищах родных и друзей.

– У Таточки такое дивное платье. Ей очень идет, не правда ли? Помню, у меня лет тридцать назад был халатик такой расцветки. Я в нем еще в роддоме лежала, когда Настюшу рожала (это моя золовка), а потом так его там и оставила. Павел Валерьянович (мой гипотетический свекор, с которым мне не довелось познакомиться по причине его раннего ухода из жизни) говорил, что «это колхоз». А по-моему, очень даже веселенький рисунок.

– Татуля, салат – просто объедение! Что в нем?

– Копченая утка, пармезан, орехи и ягодный джем.

– Убийственное сочетание! – произносится с такой интонацией, что все сидящие за накрытым по случаю моего дня рождения столом двадцать гостей дружно откладывают вилки и впиваются взглядом в Серафиму Сергеевну (так зовут мою свекровь). Она же невозмутимо продолжает: – Копчености – холестерин и верная смерть сосудов, сыр – огромное количество жиров и соединений натрия, орехи – тяжелая печень, а джем – сахарный диабет.

Надо ли говорить о том, что салат так и остается сиротливо лежать на большинстве тарелок, а подобные выступления Серафимы Сергеевны повторяются каждый раз в течение тридцати лет по поводу любого приготовленного мною блюда. Она – врач-гастроэнтеролог, и по ее глубоко укоренившемуся мнению, кушать можно только овсянку на воде, печеные яблоки и отварную рыбу. Свекровь всем советует такую диету и предлагает посмотреть на свой «изумительный» цвет лица. Я всегда молчу или даже согласно киваю, хотя могла бы сказать, что изумительный цвет – заслуга румян, а хваленая диета сделала из Серафимы Сергеевны вовсе не стройную пожилую женщину, а сушеную воблу. Хотя, возможно, ее желудок, кишечник и печень при этом действительно совершенно здоровы.

Еще мать моего мужа обожает вести длинные беседы по телефону. Кстати, в отличие от многих пожилых людей, она не ждет, когда вы сами позвоните, и не обижается, если вы этого не делаете, за что я испытываю к ней уважение и даже благодарность. Но, с другой стороны, своими ежевечерними душеспасительными беседами она способна у любого человека отбить желание с ней общаться. Настя – ее дочь – с матерью не церемонится. Я сама слышала, как она неоднократно прерывала Серафиму Сергеевну на полуслове, говорила: «Ладно, все, мне некогда» и бросала трубку, проводя указательным пальцем по шее и собирая за затылком воображаемый узелок и веревку, демонстрируя желание повеситься. Я ежевечерне испытываю подобное желание, однако, не обладая Настасьиными полномочиями, не могу себе позволить прекратить разговор. Иногда надоедает слушать о чужих злоключениях (родственниках вовсе мне незнакомых подруг и коллег Серафимы Сергеевны) и я, забываясь, принимаюсь жаловаться на жизнь.

– Знаете, Павлик (мой муж, названный, конечно же, в честь своего отца, не признающего расцветку в цветочек) еще не пришел.

– Что ты говоришь? Бедняжка, он так много работает!

– Да, – соглашаюсь я всякий раз, не в состоянии признаться в том, что «так много» он работает последние пару лет несколько раз в неделю. И за это время его видели «на работе» два раза в театре и один раз в кино в компании коллег женского пола и весьма юного возраста. Я, конечно, страдаю, но, поскольку коллеги все время разные, предпочитаю хранить молчание и «ничего не замечать». – А мне завтра вставать рано. Я ведь по утрам работаю.

– Знаешь, Тата, кто рано встает, тому Бог подает, а вот заставлять мозг работать больше положенного – никуда не годится. Это может закончиться ранним инфарктом.

Скорее всего, Павлик в этот момент работает совсем другим органом. Хотя, по убеждению врачей, такое поведение тоже не избавляет его от риска сердечных патологий.

– Серафима Сергеевна, я без него не засыпаю. Жду все время, когда домофон пропиликает. Получается, ложусь в два, встаю в шесть…

– Да, Павлуша говорил, что ты варишь им кашу. Но на молоке, Тата?! Я же говорила тебе: «Только на воде».

В общем, добиться от свекрови сочувствия и солидарности практически в любом вопросе невозможно. Так что на календарь я посмотрела машинально. В конце концов, при всех своих переживаниях я в состоянии помнить, что на дворе февраль. Я с вызовом посмотрела на сына и спросила тоном, не предполагающим ухода от конкретного вопроса:

– Сколько хвостов?

– Пять, – ответил он, тут же плеснув во взгляд заискивание и осознание вины.

– Пойдешь в армию.

– Мам!

– Я сказала: пойдешь в армию! Я больше пальцем о палец не ударю.

Я гордо вскинула голову, если, конечно, женщина с растрепанными волосами и в пижаме может выглядеть гордо, и вышла из кухни, больше не удостоив сына ни словом.

В спальне лениво покопалась в шкафу, больше для того, чтобы успокоить бешено колотившееся сердце и вопивший от возмущения мозг. «Гуляльные» джинсы и свитер, предназначенные для прогулок с собакой, валялись на обычном месте. Обычно по утрам нашего ирландского сеттера Корка (так называется один из ирландских городов, в котором я никогда не была и вряд ли буду) выводит муж. Но не стоит даже сомневаться в том, что сегодня и навсегда он пренебрег этой своей обязанностью. Я же теперь совершенно свободна, могу и с собакой погулять. Это, конечно, справедливо, если не брать в расчет то, что Корка мы завели, поскольку муж собирался натаскать его на уток и вообще стать заправским охотником, и умолял купить настоящего пса. Охотником Павлик не стал ни заправским, ни каким-либо другим, потому что так и не смог сделать ни одного выстрела. Это меня совсем не расстраивало, но собаку, призванную бегать по лесам и полям, а не маяться в городской квартире, было жалко. Павлик, конечно, чувствовал свою вину и обещал взять все заботы о Корке на себя, и по мере возможности даже держал слово. Но он ведь живой человек: у него случались командировки и болезни, и тогда мне приходилось, выводя собаку из подъезда, мучительно размышлять, спустить сеттера с поводка и потом полчаса бегать по округе в поисках паршивца или все же стараться его удержать, тщетно борясь с перспективой быть поваленной и протасканной по грязи. А в последнее время, учитывая позднюю «работу» мужа, мне его становилось жалко (не Павлика, конечно, а Корка), и я по собственной воле выводила собаку по вечерам. Так часто, что муж, вернувшись домой и узнав, что сеттер еще не гулял, даже начал удивляться.

То, что Корк сегодня остался без утренней прогулки, было очевидно. Пес вертелся возле меня возбужденной юлой и не давал надеть колготы.

– Сейчас, Корюш. – Я кое-как натянула одежду и пошла в коридор. Проходя мимо комнаты сына, заметила, что он разбирает груду учебников. Хотела сказать, что в армии они не понадобятся, но сдержалась. Чертыхаясь и почему-то все время попадая не в тот рукав, стала надевать куртку. Сын высунул из комнаты голову, протянул виноватым голосом:

– М-а-а-ам?

– У? – Я наконец справилась с задачей и теперь рывком застегивала молнию на сапогах – они были слишком узкими, но единственными на плоской подошве, и в них я не рисковала сломать конечности или, того хуже, позвоночник при падении, когда Корк дернет поводок.

– Ты не переживай, ладно? Я, это, выучу все. Сдам, в общем. Нормально все будет.

– Ага. – Я хлопнула дверью, оставив при себе размышления о том, что со скрипом натянутые трояки, поставленные из жалости или из желания сохранить нерадивого студента ради финансового благополучия института, нельзя считать нормальными. Не стала я говорить и о том, что на хорошей работе задерживаются те, кто этого заслуживает, а не те, кого все время продвигают обеспеченные родители. Так что перспективы сына мне нормальными не казались.

Через полчаса, как и предполагала, я стояла возле подъезда с пустым поводком в руках и вертела головой по сторонам, тщетно стараясь разглядеть хоть где-то вдалеке приближающееся рыжее пятно. Корка я отпустила уже двадцать минут назад, после того как меня два раз уронили, три раза дернули, столько же раз поставили мне на плечи грязные лапы и один раз провезли прямо по центру лужи. С меня капала грязная вода, зубы стучали от холода, а еще было стыдно, потому что, как назло, дверь подъезда постоянно открывалась, и очередной вежливый сосед здоровался, рассматривая меня со смесью сочувствия и брезгливости. Рыжая бестия возникла на горизонте минуты через три. Еще через десять секунд пес стоял передо мной, радостно свесив язык и виляя хвостом.

– Как тебе не стыдно! – взвилась я, не в силах сдержать гнева, и потрясла поводком перед радостно улыбающейся мордой.

Собака взглянула на меня с плохо скрываемым недоумением, весь ее чрезвычайно довольный вид говорил лишь одно: да ладно, Тата, не парься, все нормально.

– Не нормально, – процедила я, пристегнув карабин и потянув Корка к двери.

Сын встретил меня у двери полностью одетым:

– Я в институт, – сообщил он и, заметив мой внешний вид, протянул (ну, что он мог протянуть?): – Норм-а-а-ально.

– Нет, не нормально, не нормально! – взвилась я уже в полный голос, но никто не пожелал слышать крик моей истерзанной души. Сын ретировался на лестницу, а Корк с чувством выполненного долга отправился оставлять следы грязных лап на паркете. Кричать стало бессмысленно, можно было только поплакать, что я от души и сделала, забравшись в теплую ванну и пролежав там, наверное, минут сорок, пока снова не почувствовала озноб.

Я вылезла, тщательно вытерлась новым махровым полотенцем (даже специально сбегала за ним через всю квартиру, хотя в ванной висело несколько чистых), намазалась кремами, высушила и уложила волосы. Потом, немного поразмыслив, нарисовала на лице яркий вечерний макияж, переоделась в спортивный костюм и отправилась в кладовку за пылесосом. Пора уничтожить следы преступления наглой собаки. Конечно, я знаю, что нормальные люди совершили бы все эти действия в обратном порядке. Сначала уборка – потом марафет, но сейчас во мне говорил дух противоречия со всем, так или иначе связанным с нормальностью.

Через три часа в квартире не осталось ни одного не отдраенного сантиметра, и я с чувством выполненного долга плюхнулась на диван и начала праздно размышлять, какому занятию посвятить оставшиеся полдня. Не прошло и трех минут, как в голове прочно укоренилась следующая мысль: я могу легко придумать себе дело на сегодня или даже на завтра, да, пожалуй, и на всю неделю способна составить плотное расписание дел, которые до сего момента откладывались в долгий ящик. Но что будет через месяц, через два, через полгода, когда я перемою окна, перестираю шторы, посещу всех подруг и составлю мнение обо всех театральных премьерах? Тоска прилегла рядом и тесно прижалась ко мне. Так мы и лежали в крепком объятии до тех пор, пока я не нащупала пульт от телевизора и не нажала кнопку.

На первом канале стилисты преображали мою копию (не внешнюю, конечно, – статусную). По подиуму грузно шагала домохозяйка и кокетливо улыбалась своему новому отражению. Я вскользь подумала, что посещением салонов красоты можно, наверное, убить еще месяц-два безработного существования, и переключила канал. На втором шел выпуск новостей и транслировался репортаж с очередного митинга. Я тут же решила, что могу вступить в ряды какой-нибудь партии и на общественных началах продвигать в массы ее идеи. Мысль утопическая, но смешная. Утопическая потому, что меня с моим маленьким ростом и тихим голосом было бы не видно и не слышно ни с одной трибуны. А мягкий, застенчивый характер даже и не позволил бы туда залезть. Так что от продвижения идей пришлось здесь же, на диване, и отказаться. Я снова щелкнула пультом, секунду посмотрела на уверенные гребки пловцов, что соревновались в скорости на спортивном канале, и вскочила. Как меня сразу не осенило? Я должна, в конце концов, заняться спортом! Я же так давно этого хотела. Кстати, хотела я всего и сразу: бассейн, ушу, восточные танцы, йогу или гимнастику с мелодичным и завораживающим названием пилатес. Но максимум, до чего я продвинулась в своих желаниях – это разглядывание объявлений на двери подъезда. Теперь появился реальный шанс воплотить мечты в жизнь.

Я так воодушевилась этой идеей, что тут же включила компьютер и потратила час на изучение предложений от всех районных танцевальных клубов, спортивных учреждений и досуговых центров. Выбрав несколько, на мой взгляд, наиболее подходящих, начала обзвон. Разочарование не заставило себя ждать. Где-то группы новичков были полностью укомплектованы, где-то предлагали только вечернее время занятий, где-то просили перезвонить в сентябре, а где-то снимали трубку и здоровались таким зверским голосом, что отпугивали всякое желание продолжать разговор.

Решив, что с поднятием жизненного тонуса и подтягиванием мышц вряд ли что-нибудь получится в ближайшее время, я вспомнила, что кроме своих рабочих функций, которые оказались не у дел, и материнских, в которых я, судя по всему, потерпела фиаско, я еще вполне способна выполнять функцию бабушки. Не могу сказать, что эта мысль вызвала прилив вдохновения, но все же любое занятие представлялось сейчас лучше ничегонеделания. Мне необходимо чувствовать себя полезной и нужной, если не самой себе, то хотя бы кому-то! Я снова схватила телефонную трубку и позвонила дочери, сжав на всякий случай кулачки и загадав, чтобы она сняла трубку.