Текст книги "Замужняя невеста"
Автор книги: Лариса Кондрашова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава десятая
— То есть ты хочешь сказать, что Леониду придется спасаться самому?
Соня взглянула на товарища с неодобрением:
– Это называется помощь? Предложить ему прыгнуть за борт и плыть, пока хватит сил?!
Но Жан ничуть не смутился, а даже снисходительно улыбнулся:
– Это было бы слишком просто... Хорошо, я поясню: от его умения плавать зависит, какой план мы выберем для спасения твоего соотечественника.
– Ладно, если ты настаиваешь, завтра мы его об этом и спросим, – решила Соня. – Мари отнесет записку. Вернее, попробует ее передать.
По наказу Сони девушка заметила, когда смену Разумовского отправляли на отдых, и теперь могла появляться тогда, когда он работал на веслах, а не сидел взаперти в трюме.
Назавтра на нижнюю палубу спустилась служанка знатной госпожи и принесла еду для надсмотрщика Рафида. При этом она мило улыбалась ему и что-то оживленно рассказывала, а Рафид делал равнодушное лицо, будто ему совсем неинтересно ее щебетание, хотя каждому из рабов-гребцов было ясно, что мужчина польщен ее вниманием.
Служанка подождала, пока он поел, забрала поднос и, уходя, крутанула юбками. Каждый из рабов постарался отвести взгляд в сторону, потому что Рафид пользовался дурной славой человека вспыльчивого и неуправляемого. Если бы он заподозрил, что на его девушку – а он в момент стал относиться к ней как к своей – кто-то засмотрелся, плохо бы пришлось несчастному.
В общем, на Мари не смотрели, а Рафид притворялся равнодушным и с показным интересом уставился на море за бортом, потому, когда девушка пробегала мимо рабов на веслах и одному из них незаметно уронила на ноги записку, никто ничего не заметил.
Леонид, умеешь ли ты плавать? Если да, то при появлении Мари кивни.
С.А.
Соня поставила свой вензель – Софья Астахова.
На другой день Мари со своей так называемой прогулки – встречи с матросом, в которого бедная девушка якобы по уши влюбилась, – пришла оживленная.
– Он умеет плавать, ваше сиятельство! Стал так часто кивать мне, что я испугалась, как бы Рафид не заметил, потому сделала вид, что ничего не вижу. Наверное, он испугался, потому что смотрел так жалобно... Должно быть, трудно ему приходится.
– Еще бы не трудно, – задумчиво произнесла Соня. – Всю жизнь до этого жил и горя не знал. Аристократ. Богатый. Родители любили, ни в чем отказа не знал. Стал военным, и тут – всяческое содействие и почитание. Награды и чины, как говорил мой брат, словно с неба сыпались... Как же это его угораздило в плен попасть?!
Она могла бы рассказать еще кое-что. Как из-за Сони, а точнее, оттого, что за нею ухаживал и Разумовский, и граф Воронцов, молодые люди устроили дуэль. Воронцов был убит, а на оставшегося в живых дуэлянта обратила разгневанное внимание сама императрица. Леонид сбежал за границу, но при этом не попытался более связаться с Соней или вытащить ее следом за собой. В том, что Соня оказалась во Франции, никакой заслуги Разумовского не было.
Она могла бы вообще не обратить внимания на его вопль о помощи, но, к счастью для пленника, княжна Астахова была незлопамятна.
А то бросила бы его здесь, на этой галере, и пусть выкарабкивается сам, если сможет!.. Кстати, а почему никому из своих богатых и знаменитых родственников Леонид не дал знать, что находится в таком бедственном положении? Может, потому, что у него не было такой возможности.
Понятно, что теперь остается только умолять свою бывшую невесту о помощи.
Однако она не смогла отказать себе в удовольствии мысленно посмеяться над ним: куда делся весь лоск и гордость бывшего лейб-гвардейца? Кому он теперь рассказывает о том, как в его дежурства не раз приходилось видеть молодому подполковнику саму государыню?
Но можно было бы и вспомнить о том, что он не побоялся гнева матери своей бывшей невесты Дарьи Шарогород–ской. А она была приятельницей императрицы. И назвал своей невестой Соню. Кто виноват в том, что жизнь так обошлась с ними обоими?
Да и сама Софья сбежала из России почти по той же причине. По Петербургу поползли слухи, что во всем виновата княжна Астахова, что из-за нее погиб Воронцов. Все были против нее, даже брат...
Она частенько об этом вспоминает. А тут еще и такие вот живые свидетели и участники минувших событий.
Ладно, хватит причитать и бередить старые раны. Вон ее товарищи по несчастью... нет, по приключениям, сидят и терпеливо ждут, пока Софья Николаевна окончит свои размышления о прошлом. И скажет наконец, что они станут делать дальше.
– Значит, плавать он умеет, – проговорила она и приглашающе кивнула Жану Шастейлю. Мол, давай, рассказывай, что это даст твоему плану.
– Для начала нам надо передать ему напильник.
– Напильник?
Соня представила себе, как Леонид, бросив весла, сидит себе и пилит кандалы. Или чем там их приковывают к ножным петлям, вделанным, надо думать, прямо в палубу галеры.
Нет, конечно, Соня не думала, что Жан разработал идеальный план, но что он будет так далек от действительности!
Всякий проект для осуществления требует тщательной разработки. А у них нет времени. На вопрос Сони, когда они прибудут в Барселону, капитан ответил:
– Завтра, дорогая мадемуазель...
Именно так именовал ее Арно де Мулен, когда представлял старому морскому волку его будущих пассажиров. Мадемуазель так мадемуазель. У нее еще будет время разобраться, кто она, в конце концов: брошенная жена или вдова. А в таком случае, может, стоит вообще избавиться от свидетельства о браке с Потемкиным?
Тогда просто считаться старой девой? И как объяснять будущему мужу – должен же он у нее, в конце концов, появиться! – почему у нее нет признаков девичества?!
«Авантюристка вы, Софья Николаевна!» Знал бы братец, князь Николай Астахов, в кого превратилась его скромная «домашняя» сестра!
Но на самом деле, где, интересно, на судне они могли бы раздобыть напильник, даже если бы захотели? Не спросишь же у капитана: так и так, уважаемый Мустафа-бей, не дадите ли нам напильник, чтобы освободить одного из ваших рабов?
Похоже, не только Соня, но и Жан в свое время увлекался чтением романов.
– У тебя есть еще какие-нибудь предложения? – язвительно спросила Соня Шастейля, когда отвергла его идею с напильником.
– Не такая уж и плохая идея, – пробурчал ее приятель-врач. – И потом, напильник можно достать... Почему бы Мари не попробовать очаровать боцмана?
Женщины, переглянувшись, прыснули.
То есть Мари могла бы завести дружбу с боцманом – кстати, мужчиной суровым и неприветливым – и через него попробовать раздобыть напильник, но здесь тоже все упиралось в отсутствие времени: слишком долго девушке пришлось бы нелюдимого моряка обхаживать.
И поскольку возникла некоторая пауза – врач приходил в себя после жестокого крушения его такого гениального проекта насчет освобождения из рабства русского аристократа, – опять подала голос Мари:
– Я могу предложить попробовать еще кое-что, – несмело проговорила служанка.
– Говори, – разрешила Соня.
– А что, если воспользоваться моментом, когда уставших гребцов заменяют отдохнувшими? Скажем, вечером, когда на палубе горит один фонарь и можно подобраться к рабам почти вплотную.
– А дальше напасть на них со шпагой? – язвительно поинтересовался Шастейль.
– Почему со шпагой? Со «звездочками», – робко ответила девушка.
– С какими такими звездочками? – повысил голос Жан; ему было обидно, что он не только чего-то не знает, что-то от него скрыли эти глупые женщины, но и потому, что умные мысли приходят не к нему в голову.
Несколько похожее чувство испытывала и Соня. Уж она могла бы догадаться использовать полученные у де Мулена навыки. Зачем она тогда потратила два месяца на их освоение?
Но Жану надо рассказать.
– Когда мы были в гостях у славного командора и ты занимался тем, что лечил жителей рыбацкого поселка, мсье Арно учил меня метать вот такие «звездочки». – Соня вынула из кармашка посеребренные штучки, которые Шастейль наравне с остальными принял за разновидность украшений. – Они называются сюрикены, правда, я все время это слово забываю. Если их бросить, например, вот так...
Она лихо метнула одну из «звездочек», и та вонзилась в переборку каюты.
– ...можно если и не обезвредить любого противника, но по крайней мере ошеломить его, отвлечь...
– И ты мне ничего об этом не говорила, – с горечью отметил Жан, – а я думал, что мы друзья.
Соня смутилась.
– Сначала, откровенно говоря, я и сама относилась к занятиям с командором не слишком серьезно, а ты был так увлечен своими пациентами... А потом, вспомни, как мы быстро собрались, потому что «Джангар» отправлялся в путь на день раньше, чем мы ожидали... Да я просто забыла о каких-то там «звездочках».
На самом деле «звездочки» были здесь ни при чем. И Соня подумала о том, что если рядом с нею станет учиться еще и Шастейль, то на обучение ее самой времени и вовсе не останется.
– Даже Мари, выходит, умеет их метать, – продолжал бурчать тот.
– Кстати, Мари, а откуда они у тебя? – опомнилась и Соня. – Я никогда не видела, чтобы ты тренировалась в метании сюрикенов.
– Откуда? – смутилась девушка. – Заказала у кузнеца. А тренировалась за сараем, дырявила тыквы Жюстена, кстати, прошлого урожая, так что, думаю, он на меня не очень рассердится. Простите меня, ваше сиятельство, но я подумала...
– А вот на будущее сообщай, пожалуйста, о своих думах, – строго сказала Соня, – я не хочу ждать от моей служанки никаких сюрпризов.
– Хорошо, госпожа, простите, я больше не буду ничего делать без вашего ведома, но если случится, что вам будет угрожать какая-нибудь опасность...
Она опустила глаза, а Соня сжалилась над нею.
– Ну-ну, Мари, не расстраивайся, я всего лишь хотела сказать, что у тебя не должно быть от меня секретов.
– Никогда не будет, госпожа, никогда! – Девушка схватила руку княжны и поцеловала.
– Экая ты горячая, – удивилась та; до сего времени она считала, что Мари покорна и не слишком умна, хотя ее служанка всегда выказывала понятливость, что называется, схватывала на лету. Ничего не поделаешь, аристократам свойственно считать, будто прислуга не может быть умнее господ, а тем более в чем-то становиться вровень с ними...
Между тем досада не отпускала Жана Шастейля.
– Покажи и ты, Мари, свое умение, – хмуро предложил он; хотя девушка была служанкой Софьи, он считал, что тоже имеет на нее кое-какие права. Разве не он своим умением превратил ее в человека, изменив данное природой ужасное лицо зверя? Теперь она не только стала обычной девушкой, но даже смогла в нужную минуту заинтересовать своей внешностью нужного мужчину...
– Пожалуйста.
Мари сунула руку в кармашек фартука и бросила свою «звездочку», почти не вынимая руку из кармана и не примериваясь. Та впилась в переборку в том же месте, что и «звездочка» Сони.
С трудом скрывая разочарование – ее сиятельство до сей поры считала, что она единственная из женщин, которая смогла освоить такое сугубо мужское оружие, – Соня честно похвалила ее:
– Ты от природы ловка, Мари, а теперь еще и овладела искусством метания. Я могу не беспокоиться за свою жизнь... Но как ты хочешь воспользоваться своим умением, освобождая нашего раба?
– Я спрячусь в темноте и метну «звездочки» в надсмотр–щиков, – продолжала рассказывать свой план Мари. – Вряд ли удастся серьезно ранить кого-то из них, но наверняка матросы не догадаются, что это в темноте впивается им в лицо.
– Тогда и я пойду с тобой, – решила Соня.
– Но, госпожа... А что будет, если вас обнаружат?
Ее горячо поддержал Шастейль:
– В самом деле, Софи, мы все можем пострадать. Одно дело, если подумают, будто Мари пришла на свидание к своему надсмотрщику, и совсем другое, если на глаза разъяренным матросам попадешься ты. Я ведь не смогу отпустить вас одних. Придется пойти и мне. Пожалуй, Мустафа сочтет, что при таких обстоятельствах он может нарушить слово, данное командору де Мулену.
– И ты думаешь...
– А что в таком случае помешает ему продать в рабство вас с Мари, а меня заковать в кандалы и посадить на весла? Насколько я знаю, гребцов на галерах всегда не хватает... Другие, современные суда могут обходиться без рабов, используя труд лишь своих матросов, а «Джангар» не может.
– Но ты представляешь, как я буду волноваться, отправляя Мари одну на такое опасное дело?
– Я тоже буду волноваться, – мягко проговорил Шастейль, – но, увы, это пока все, что мы можем сделать... Теперь нам надо продумать, как помочь твоему соотечественнику, если он доберется до берега. Ведь его наверняка будут искать.
– Погодите-ка, – воскликнула Соня, – но мы еще не решили, когда предпримем попытку освободить Леонида.
– Хороший вопрос, – кивнул Жан. – Ясно одно: не в открытом море это надо делать, а вблизи берега. Тогда наш раб, прыгнув за борт, сможет до него добраться.
– А где мы сможем встретиться? Как найдем друг друга в незнакомом городе?
– Это уже второй вопрос, – невозмутимо отозвался Шастейль. – Думаю, вначале отправят на берег нас, а потом станут загонять в трюм гребцов. То есть скорее всего мы окажемся на берегу раньше. И что нам помешает следить за морем? Или, того лучше, наймем лодку и станем плавать неподалеку, поджидая момент, когда наш русский друг окажется в море...
– А что, мне кажется, твой план не так уж плох, – скупо похвалила Соня, но Жан от ее слов весь расцвел.
В последние дни он чувствовал себя как бы не у дел. Получалось так, что варианты спасения Разумовского одобряла или отвергала Соня, ей активно помогала Мари, а Шастейль лишь удивлялся напору и решимости молодой женщины. В начале знакомства она показалась ему куда более хрупкой и беззащитной.
Теперь же Соня его подавляла. Она будто была сильнее его, и в этом их негласном соперничестве Жана не спасали ни его знания как врача, ни купленный им титул графа.
За все время их совместного путешествия и выпавших на их долю приключений он не только не приблизился к Софье как к женщине, но и с некоторых пор стал отдаляться. И в глубине души тихо тосковать по женщине кроткой и наивной, нежной и неприспособленной к жизни. Такой женщине он мог бы стать защитником. И только такая женщина могла бы его по-настоящему ценить и уважать...
– Однако, – между тем продолжала Соня, – как же Мари сможет на время обезвредить надсмотрщиков, если мы как раз будем садиться в лодку, чтобы отправиться на берег?
Ну вот, она все и испортила. Такой хороший план!
– Может быть, мы что-нибудь придумаем, чтобы задержать свой отход? Например, окажется, что я куда-то пропала, а потом меня найдут со сломанной ногой?
До чего смышленая у нее служанка, подумала довольная Соня. Такая найдет выход из любого положения. И одобрительно погладила ее по руке.
– Значит, мы будем внимательно следить за тем, когда Леонида вместе с другими гребцами поведут к трюму. Авось это случится до того, как нам придется усаживаться в лодку.
На другой день тем же способом, из рук служанки княжны Астаховой, один из рабов-гребцов получил письмо.
План таков. Едва судно станет на рейде Барселоны и вас поведут в трюм, возникнет суматоха. На время надсмотрщики вынуждены будут отвлечься от надзора за рабами. Прыгай за борт и плыви в сторону берега. Держись пассажирского причала. Мы встретимся около него.
С.А.
Рафид не на шутку увлекся Мари. Кажется, до сего момента ни одна девушка не уделяла ему столько внимания. На «Джангаре» не было специальных надсмотрщиков. Их роль время от времени выполняли матросы, назначенные боцманом. Просто у Рафида это получалось лучше, чем у других.
Но обычно матросы эту работу не жаловали, потому что должность надсмотрщика мало кого привлекала. Если не считать негра Жореса. Но с некоторых пор – с тех самых, как аристократка командора, как называл ее про себя капитан, стала гулять по нижней палубе, – Мустафа-бей к рабам Жореса не отпускал. Раньше всей командой можно было посмеиваться над его желанием лишний раз унизить белого человека, а теперь мадемуазель Софи могла этого не понять. И стала бы потом рассказывать своим друзьям-аристократам, будто на «Джангаре» нарочно ставят надсмотрщиками негров.
Соня слышала, как Рафид говорит с тем или иным рабом на языке последнего. Это не значит, что они получали от матроса-надсмотрщика какую-то поблажку, но при этом все равно его по-своему уважали. Что, впрочем, не мешало Рафиду время от времени пускать в ход плеть.
Интерес служанки знатной госпожи к матросу служил развлечением для гребцов, долгое время не знавших женщин. Они вполголоса обсуждали между собой достоинства и недостатки Мари. Наверное, никогда в жизни девушка не становилась объектом внимания такого количества мужчин.
– Страшненькая она, – со знанием дела говорил один.
– Зато фигурка неплохая. Сисеночки то, что надо. Зубки беленькие... – замечал другой. – Я бы от такой сейчас не отказался.
– Я бы и от самой морской девы сейчас не отказался, будь она хоть с хвостом да с чешуей, – вздохнул другой. – Даже если бы потом мне суждено было погибнуть в морской пучине.
Но говорили они между собой тихо, как привыкли, почти не размыкая губ, чтобы надсмотрщик не заметил да не огрел плетью...
Глава одиннадцатая
Матросы сбросили в воду якорь. Галера вздрогнула и остановилась.
Над морем висела чернильная темнота, только кое-где виднелись фонари на палубах стоящих на рейде судов. Звуки разносились далеко, и было слышно, как где-то хохочет женщина и визжит какой-то мужчина, не иначе удостоенный порки. Далекий начальственный голос покрикивал на кого-то по-испански: «Осторожнее, не урони!»
– Не слишком повезло вашему другу, мадемуазель Софи, – шепнула княжне Мари, – смена кончается как раз теперь, и скорее всего капитан отправит сначала нас, а потом уже позаботится о рабах.
– Мари, я, кажется, забыла в каюте свою сумочку, – громко сказала Соня.
Стоящий рядом капитан понимающе кивнул, поглядывая за борт. Матросы как раз спускали лодку на воду.
Мари, переглянувшись с госпожой, метнулась вроде к каюте, но на ходу сменила направление и сбежала вниз. Как раз вовремя. Рабов вели к трапу, в трюм, на самое дно судна, откуда вряд ли кому-то удалось бы сбежать.
Девушка притаилась за углом, невидимая в темноте, – фонарь в руках одного из матросов освещал только толпу гребцов, понуро бредущих под окриками двух надсмотрщиков. Мари перекрестилась и метнула «звездочку» в того, что шел впереди. Никогда прежде ей не приходилось метать сюрикен в живого человека. Вообще во что-то движущее. Но, как бы она ни волновалась, рука девушки не дрогнула.
Мужчина пронзительно вскрикнул. Еще один сюрикен вонзился в щеку другого надсмотрщика. То ли от неожиданности, то ли от страха тот упал навзничь, а фонарь в руке оставшегося невредимым матроса задрожал, и он стал беспомощно оглядываться – было непонятно, откуда исходит опасность.
Мари не могла метать сюрикены, как мсье Арно. У того они летали словно рой шмелей. Кроме того, здесь существовала опасность попасть не в того, кого нужно. Но у нее не было ни выбора, ни времени.
Леонид, надо отдать ему должное, живо сообразил, что это именно та суматоха, о которой его предупреждали, пятясь отделился от толпы и через мгновение перевалился за борт.
Мари удовлетворенно кивнула самой себе и легко взбежала наверх. Она едва не столкнулась с матросами, бегущими вниз на крики испуганных надсмотрщиков. Немного постояла, чтобы унять волнение, и подошла к своей госпоже со спокойным, но виноватым лицом.
– Ваше сиятельство, – нарочито подобострастно пролепетала она, – я все обыскала – нигде вашей сумочки нет. Может, вы сунули ее в дорожный мешок?
Она даже сделала вид, что собирается тут же открыть саквояж и искать пропажу.
Вообще-то сумочки у Сони и не было. Кое-какие мелочи она хранила в небольшом мешочке со шнурком, который соорудила ей Мари из кусочка бархата. Его она, конечно же, положила в саквояж.
– Мадемуазель Софи, пора идти! – поторопил ее Жан, понявший, что свое дело Мари сделала. – Лодка уже стоит у борта. Никуда ваша сумочка не денется. Даже если останется на судне в укромном уголке, Мустафа-бей отдаст ее вам в следующий приход в порт.
Это он так шутил.
Капитан судна, как видно, не придавший значения каким-то там крикам – для этого у него имелись свои люди, улаживающие подобные мелочи, – просто лучился радостью, провожая своих пассажиров. Кажется, тайком он с облегчением вздыхал. И конечно же, согласно кивал. Что за мелочи – сумочка, найдется. Да, в следующий приезд он привезет для госпожи такую сумочку, какой ни у кого из женщин больше не будет. Если только ее сиятельство соблаговолит назвать свой адрес в Барселоне.
Соня сделала вид, что слова капитана не расслышала. Она вовсе не испытывала желания видеть его еще раз.
Мустафа-бей лично поддержал Соню за локоть, помогая сойти с трапа в лодку. А уже там матросы усадили ее на скамью со всей возможной почтительностью. Знали бы турки, какой вред нанесла им мадемуазель Софи, небось так бы не церемонились!
Но вот пассажиры расселись в лодке. Матросы дружно опустили весла в воду, и челнок стал быстро удаляться от корабля.
Через некоторое время лодка уткнулась в берег, один из матросов выскочил первым и подал руку Соне, Мари и Жану, для которого не сделал исключения. Наверное, матросы считали, что мужчины сухопутные, а тем более аристократы, ни на что не годны. Даже самостоятельно вылезти на берег.
– Счастливого пути! – крикнула вслед морякам Соня, на что один из них неразборчиво буркнул. Потом она повернулась к своим товарищам и спросила: – Ну и как мы теперь будем искать Леонида?
– Надо раздобыть фонарь, – решил Шастейль.
– И чем он нам поможет?
– Мы станем фонарем махать, и спасенный поплывет на огонь.
– А что, если у него просто не хватит сил доплыть до берега? – упавшим голосом вдруг сказала Соня и поежилась от собственного предположения.
– Будем молиться Всевышнему, чтобы сжалился над вашим другом и поддержал его силы.
– С одной стороны, хорошо, что мы пришли в Барселону вечером – в темноте лучше всего удаются побеги...
Соня сказала и смутилась: можно подумать, ей постоянно приходится эти самые побеги организовывать.
– А с другой, – докончила она начатую фразу, – в темноте так легко потеряться. Думаю, в любом случае Леонид станет грести к причалу как к единственному хорошо освещенному месту, так что размахивать фонарем не стоит. Если моряки с галеры продолжают беглеца искать, то человек, размахивающий фонарем, первым привлечет их внимание.
– Вам виднее, ваше сиятельство, – обиделся Шастейль; в последнее время Соня только и делает, что отвергает любые его предложения!
Но потом он подумал, что не должен обижаться на женщину, которая к тому же его верный и проверенный товарищ. Интересно, как бы он отнесся к подобному утверждению, скажи ему кто-нибудь это каких-нибудь полгода назад? Женщина – товарищ, а он всегда считал, что такого не может быть!
Они совсем недалеко отошли от причала и остановились на небольшой площади, хорошо освещенной уличными фонарями.
– Предлагаю немного постоять здесь, поговорить. Сделать вид, что наш разговор захватил обоих, – предложила Соня.
– Госпожа!
Видно было, что мысль, пришедшая в голову Мари, не дает ей возможности, соблюдая приличия, стоять и молчать. В конце концов, она Сонина служанка, а не подруга!
– Что ты хочешь сказать? – поинтересовалась та неохотно.
– Если ваш... соотечественник появится из воды в своей арестантской робе, да еще мокрый, он привлечет внимание служителей закона...
– Ты права, – спохватилась Соня; почему она прежде думает о соблюдении этикета, а не о том, что в настоящую минуту жизненно важно?.. – Вот, возьми деньги. Кажется, лавочка напротив все еще открыта и там торгуют одеждой. Купи длинный плащ и больше ничего, об остальном мы подумаем, когда очутимся наконец в особняке, купленном для меня неким доверенным лицом.
Они с Жаном с улыбкой переглянулись.
Мари ушла, а Соня с Шастейлем продолжали стоять на площади, оживленно разговаривая. То есть они говорили и улыбались друг другу, но время от времени кто-то из них бросал осторожные взгляды по сторонам.
– Мадемуазель Софи! – позвала ее некоторое время спустя Мари.
– Что случилось?
– Он совсем не понимает по-французски! – с досадой сказала девушка. – Я уж ему и на пальцах объясняла, и по-всякому.
– Странно, что в портовом городе торговец не говорит на всех языках мира! – фыркнула Соня и предложила: – Сходи, Жан, вместе с Мари. Ведь ты хорошо знаешь испанский язык, а я почти не имела в нем никакой практики.
Едва Шастейль со служанкой отошли, как откуда-то из-за дерева Софью окликнули:
– Соня, я здесь!
– Слава Богу! – облегченно вздохнула она, незаметно приближаясь к тому месту, где прятался Разумовский. – Сиди пока, не высовывайся. Мои товарищи пошли в лавку купить что-нибудь из одежды. Тебя не должны видеть в таких узнаваемых лохмотьях.
– Разве они на что-то похожи? Разве их может носить обыкновенный человек?
Слышно было, как Разумовский горько усмехается.
– Обыкновенный не может, – согласилась Соня, – а раб вполне может. Или ты думаешь, что капитан «Джангара» тебя не станет искать?
– Ваше сиятельство! – Довольная Мари, как всегда, начала говорить, еще не дойдя до места, где стояла ее госпожа. – Мы нашли как раз такой плащ. И продали нам его совсем недорого. Оказывается, господин граф умеет торговаться, совсем как простолюдин.
– Наверное, потому, что сам недавно был простолюдином, – проговорил вполголоса Шастейль, подойдя к ожидавшей их Соне. – Мари, ты слишком громко говоришь. Если бы кто захотел нас выследить, а тем более узнать наши планы, ему это удалось бы безо всякого труда. Достаточно было лишь послушать вопли вашей служанки.
Мари, собиравшаяся что-то сказать, осеклась и с тревогой посмотрела на Соню: не рассердила ли она госпожу своей столь явной радостью? А кто бы на ее месте не радовался? После стольких неприятностей они наконец прибыли туда, куда и собирались. Должно быть, у госпожи и в самом деле очень могущественный ангел-хранитель...
А к тому же с некоторых пор жизнь Мари так переменилась, что вместе с нею вынуждена была меняться и она сама.
Наверное, оттого, что чувствовала себя нужной. Ее никто не оскорблял, она не делала ничего такого, за что ее мучила бы совесть. А когда с нею случилась беда, госпожа не бросила ее погибать, вызволила, и Мари вознесла хвалу Деве Марии за то, что судьба наконец сжалилась над нею.
Что поделаешь, если радость от этого иной раз в ней вы–плескивалась, как сейчас, когда хотелось говорить громко и много, забыв о наставлениях приютских воспитателей. И главное, слова вылетали из ее рта такие звучные, округлые, что Мари слушала их как музыку...
– Наш беглец не объявился? – совсем уж тихо осведомился Жан, оглядываясь вокруг. – Откровенно говоря, я уже не чаю очутиться дома, перед камином и наконец высушить эту соленую влажность, которой мы все пропитались, кажется, до самого нутра.
– Объявился, – тем же тоном ответила Соня. – Я пока приказала ему не высовываться. Отнеси ему плащ вон за то дерево. Леонид, ты слышишь, что я говорю?
Это уже Соня спросила по-русски, хотя Разумовский вполне сносно говорил по-французски.
– Слышу, – отозвался тот.
Когда оба мужчины вышли на свет, Соня едва не расхохоталась, так нелепо выглядел Леонид в купленном плаще. Нелепо, но не подозрительно. Вот только его босые ноги не вязались с одеждой остальных трех человек компании.
– Ничего, – ответила собственным мыслям Соня. – Главное, дойти до кареты, а там... Жан, нам далеко ехать до моего дома?
– Я еще не осмотрелся, – пробормотал тот, наморщив лоб. – Помню только, что он недалеко от порта.
– По-моему, лучше будет доверить поиск верной дороги извозчику наемной кареты, в которой мы поедем. Если ты, конечно, помнишь адрес.
– Адрес помню, – с досадой отозвался Шастейль. Но тут же сказал себе, что в таком замечании Софи он сам виноват. Мог бы быть повнимательнее.
Но в этом не было ничего страшного. Даже если бы он забыл адрес, достаточно было бы достать из-за пазухи – кажется, именно там ему придется носить документы всю жизнь! – купчую на особняк, принадлежащий теперь графине де Савари.
Впрочем, напрягать свою память ему не потребовалось, потому что извозчик и в самом деле привез их туда, куда следовало, и горевший у входа фонарь обрадовал Жана. Значит, живущий в соседнем особняке Пабло Риччи, с которым Шастейль познакомился в прошлый свой приезд, сдержал слово: его управитель присматривал за собственностью княжны.
Пришлось в такой поздний час побеспокоить соседей – если Шастейлю ценой невероятных усилий удалось сохранить документы, то ключи от дома сгинули – счастье, что он оставил запасные управителю Пабло.
На звонок дверного колокольчика вышел и сам хозяин.
– Здравствуйте, дружище! – Он обнялся с Жаном. – Но как вы одеты! Что-то случилось с вами в дороге?
– Случилось, – со вздохом ответил тот, – еле живы остались.
Между тем обе женщины и Разумовский выбрались из кареты и теперь терпеливо ожидали, когда Жан закончит свои переговоры с соседом.
Художник – судя по всему, далеко не бедный – скосил взгляд в сторону Сони.
– Позвольте, я провожу вас в дом, – предложил он, подходя. И обратился к Соне, безошибочно определяя в ней главное лицо: – Все-таки я достаточно изучил ваш дом и могу предложить усталым путникам все, что они пока здесь найти не смогут... Я понимаю, вы устали с дороги, вам не до того, чтобы уделять внимание постороннему человеку... но кто еще сможет о вас позаботиться, не слишком утруждая собственной персоной?..
Соня подумала, что и художник, наверное, как Жан Шастейль, разбогател совсем недавно, потому что речь у него не блистала изяществом, он, похоже, копировал кого-то. Но то, что искренне хотел услужить, не позволило Соне отвергнуть его помощь.
– Если вас не затруднит, – скромно ответила она.
Художник просиял:
– Пабло Риччи всегда к вашим услугам, прекрасная сеньора! – Он пошел к своему дому, крича на ходу: – Бенито, иди сюда немедленно, куда ты запропастился, ленивый бездельник!
Соня с усмешкой оглянулась на Мари, и та, поняв, что хозяйка кивает ей на живую иллюстрацию ее же недавнего поведения, смущенно потупилась. Что поделаешь, не хватает ей пока лоска, чтобы прислуживать такой знатной госпоже, как хозяйка.
Жан Шастейль, не обращая внимания на разыгрывавшуюся перед домом сцену, поспешил к дверям, чтобы открыть замок.
Леонид Разумовский стоял позади всех и переминался с ноги на ногу.
– Ты же босой! – всполошилась Соня. – Еще не хватало заболеть после столь успешного освобождения и перенесенных страданий.
В доме не было никакой мебели, и Соня тщетно оглядывалась вокруг в надежде обнаружить хоть какой-нибудь стул, чтобы рухнуть на него, такую вдруг почувствовала усталость.
