Текст книги "История одной любви"

Автор книги: Лана Невская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

25. Мысли в унисон

6 марта 1949 года

– Я не устану ждать…

Боренька! Здравствуй, дорогой!

Мои ушли на охоту, несмотря на плохую погоду, а я сижу одна, и мне хочется поговорить с тобой, хотя мы только что говорили по телефону…

Вчера получила твое письмо за 27 февраля, где ты отвечаешь на свой же вопрос: почему так долго, почему не сейчас?

Я не хочу сказать, что я не задумывалась над этим вопросом. Думала, конечно. И пришла примерно к такому же выводу, правда, не столько углубляясь в материальную сторону этого дела.

Мне очень понравилось твое письмо, твои взгляды в нем, твои мысли и стремления. Они радуют меня тем, что ты здраво обо всем рассуждаешь и не поддаешься минутному увлечению, одностороннему желанию, а рассматриваешь ответственный поступок со всех сторон.

Не думай, что до этого письма у меня были другие мнения о тебе. Нет, я всегда думала о тебе только так, а это письмо лишь доказало и подтвердило еще раз мои мысли. И я вполне согласна с тем, что ты правильно понимаешь жизнь.

Меня совсем не пугает то, что у тебя нет семьи, и мне кажется, что ты сможешь найти ее в моей семье и не чувствовать себя в ней чужим.

А считаешь ли ты правильным, что мы должны наше общее счастье иметь прямо сейчас, даже при наличии всех условий: и материальных и семейных? По-моему – нет! Ведь мы еще очень мало были вместе, а наша настоящая жизнь вдали друг от друга – хорошее испытание для нас обоих.

И я думаю, что чем дольше мы будем так жить, тем больше мы будем дороги друг для друга, тем больше мы узнаем друг друга. Лучше пусть сейчас будет тяжелее, чтобы потом никогда, ни в чем никому из нас не раскаиваться, что мы поторопились.

А я верю в твои силы, знаю, что ты сумеешь добиться чего захочешь, и я не сомневаюсь, что мы будем счастливы, если мы не изменимся в своих отношениях друг с другом. Но я даже и думать не хочу, да и не могу, что мы можем перемениться теперь… Я скорее могу представить, как будет выглядеть полет на Луну или на Марс, чем представить себе перемену наших отношений в худшую сторону.

А поэтому мне хочется пожелать тебе, чтобы ты спокойно и уверенно шел к своей цели и сделал все, что хотел, но не успел из-за короткого срока. А я постараюсь сделать все от меня зависящее для осуществления нашего плана. И ты всегда должен чувствовать, что я иду рядом с тобой, и придет день, когда мы будем навсегда вместе.

Прости меня за некоторую несвязность письма, но ведь это же не все я тебе написала, что чувствую, что хотело бы сказать сердце. Но ты должен меня понять сам на основании написанного, как понимал меня до сих пор.

До скорого свидания. Желаю успехов во всем, здоровья, счастья.

Целую. Всегда твоя – Инна.

* * *

9 марта 1949 года

Дорогой Боренька! Здравствуй, родной мой!

7-го марта я получила сразу два твоих письма, но только сегодня отвечаю на них, вернее, на одно из них, т. к. на письмо от 23-го числа я хочу ответить тебе лично, а не письменно. Тем более, что я увижу тебя уже послезавтра.

Ой! Мне даже не верится, что я тебя увижу, так долго тянутся дни, когда ждешь встречи, а в то же время бегут так быстро! Ведь прошло уже больше месяца, как мы виделись с тобой, когда ты был у меня во время болезни. Вот и прошел день женского праздника. Для меня он был не очень хорошим и веселым. Я думала, что на людях, в обществе я немного развеселюсь, но оказалось не так. Папа удивился, что я даже на танцы не осталась, но я не могла не только танцевать, но даже смотреть на них. И причиной этого был ты! Не думай, что ты обидел меня чем-либо. Нет! Это совсем-совсем другое! И ты, я надеюсь, уже понял меня.

И вот после вечера мне особенно захотелось ответить на твое письмо от 23-го февраля лично, т. к. многое затронуло меня там, а главное то, что я чувствую, что ты еще ко многому относишься с недоверием. Я, правда, особенно не беспокоюсь, т. к. уверена, в конце концов ты убедишься в своих ошибках и никогда не повторишь их.

Спасибо за твои предупреждения, чтобы я обо всем серьезно подумала.

Мне кажется, что они излишни. Я знаю точно, что ничего не пройдет, а тем более – незаметно. Это чувство уже срослось со мной, и если вырвать его у меня, то это произойдет далеко не безболезненно. Я уже думала обо всем, а проверка моих мыслей происходит ежедневно, ежечасно, ежеминутно, даже тогда, когда я не думаю об этом.

Я не знаю, почему, но когда я получаю твои письма, то почти в каждом из них я вижу, читаю свои мысли, свои вопросы или ответы на мои вопросы, которых я никогда не задавала тебе, но сама о них думала. И ловлю себя на том, что мы не только одинаково думаем о нашей дружбе, но даже наши опасения друг за друга равны.

Если тебе кажется, что у меня это только увлечение, что это может пройти со временем, и ты написал мне об этом в последнем письме, то у меня этот вопрос встал уже давно по отношению к тебе, я только не хотела писать тебе о нем, боясь, что он будет некстати. А хотела проверить его временем, которое бы и явилось нашим лучшим судьей. Но раз ты затронул его первым, то теперь мне уже нечего скрывать.

До свиданья, Боренька! Привет тебе от мамы и папы, а от меня – твоим друзьям.

До скорой встречи. Целую. Только твоя.

Инна

26. И скучно, и грустно…

4 марта 1949 года

Инночка! Здравствуй, дорогая моя!

Сейчас собираюсь идти в университет, и перед уходом надеюсь, в конце концов, дозвониться до тебя, хотя не уверен, что поймаю тебя на каком-нибудь телефоне.

«Квадрат» мне вчера передал такие «страшные» новости, что я уже, признаться, «боюсь» и звонить-то. «Хемниц» мне вообще не дает твоего номера под различными предлогами, а «Чайка» то отвечает, что ты ушла в кино, то номер занят или еще что.

Мне уже самому становится неудобно, когда надоедаешь всем станциям по несколько раз, и в результате последняя из них отказывается набрать номер. Так было по несколько раз вот уже третий день, да и сегодня тоже. А ты, конечно, обижаешься и раздуваешь свою фантазию, как только можешь.

Почему-то сейчас у меня такое ужасно подавленное состояние – ничего не хочется делать, никуда не хочется идти, ни о чем не хочется думать. Всех хочется послать «к черту», прости за грубость, и уйти, чтобы ничего не видеть, не слышать, не чувствовать, остаться наедине со своими, хоть и не совсем приятными, мыслями. И от этого еще скучнее, тяжелее и обиднее.

Жду десятое марта. Помнишь ли ты свое обещание? Кажется, что уже очень давно мы не виделись друг с другом. Да и не только кажется, а действительно завтра уже ровно месяц, как я был у тебя.

Прости за такую, необычную для меня, меланхолию. И не поддавайся ей сама. Будь всегда бодрой, веселой, жизнерадостной и сильной.

От всей души желаю тебе здоровья, благополучия, счастья. Привет твоим родным от меня, а тебе – от Кости, доктора, Сергея и всех-всех остальных.

А сейчас – до свидания, до встречи. Приезжай, я жду тебя уже давно-давно. Крепко обнимаю и горячо целую тебя.

Твой Борис.

* * *

19 марта 1949 года

– С той поры. Как мы увиделись с тобой,

В сердце радость и надежду я ношу,

По-иному и живу я и дышу,

С той поры, как мы увиделись с тобой…

Дорогой Боренька! Здравствуй, родной мой!

Вот уже и суббота кончается, но она не принесла мне той радости, к которой я привыкла за эту замечательную неделю, которую я провела с тобой. Она до сих пор ясным солнышком светит в моей душе.

Даже самые простые будничные дни, когда ты до 9-ти был на занятиях, для меня были лучшими, чем сегодняшний. Как хочется в этот день, именно сегодня, быть с тобой. Я даже не знаю, пошла бы я на танцы, если бы была с тобой.

Мне очень хочется сейчас просто сесть рядом с тобой, и даже не видеть, а просто чувствовать, что ты сидишь рядом. Мне даже и говорить не хочется, а просто посидеть и помолчать. Вот видишь, скольких удовольствий готова лишить себя, лишь бы ты был рядом.

Я тебе говорила, когда была там, у тебя, что, может быть, я когда-нибудь пожалею о том, что нам пришлось долго быть вместе. Я пишу «долго» и тут же противоречу себе – ведь эта неделя прошла так быстро, что даже сегодняшний день, полный работы и забот, мне кажется длиннее, чем та неделя. Прости, я отвлеклась от мысли.

Так вот: я не хочу сказать, то я жалею о том, но мне теперь во много раз труднее переносить разлуку, чем это было до сих пор. Я нигде не нахожу себе места, никуда сегодня не пошла. Картины идут старые, идти на танцы – это просто преступление! Да, да! Ведь это значит просто не уважать себя (чего ты никак не одобряешь). Если бы я пошла сегодня, то, кроме лишних переживаний, я не получила бы ничего.

Если раньше, несколько привыкнув к мысли, что ты не можешь пойти со мной, что пока я должна пойти одна, я и то не получала должного удовольствия, то теперь все мысли, каждая клеточка сердца и тела помнит и чувствует тебя, и я не хочу портить себе и без того плохое настроение.

Прости меня, что я так смело пишу о своих чувствах. Но мне кажется, что прошел тот период, когда мы скрывали друг от друга свои чувства, и я думаю, что ты не будешь иронизировать над этим письмом, как ты сделал это во время моего пребывания в твоем городе, чем почти довел до слез, когда читал мое письмо, полученное в моем присутствии. Я не хотела вспоминать об этом случае, но как-то к слову пришлось.

Боренька, родной мой! Мне показалось сегодня, что ты был недоволен, что нам не дали поговорить по телефону. Мне не хочется думать, что причиной этого была я. Нас просто разъединил «Хемниц» или ты первый бросил трубку, обидевшись на то, что ко мне пришли гости?

Видишь ли, я никогда не меняю хорошее на плохое, и более интересное на менее интересное. Поэтому мне очень не хотелось, чтобы ты уходил от телефона. Меня больше тянуло поговорить с тобой, чем с теми, кто пришел. И я уверена, что если бы ты не ушел, мы с тобой могли бы еще поговорить сколько хотелось.

Я думала, что ты позвонишь мне сегодня вечером, но ты молчишь, а я никак не могу дозвониться уже целый час. Придется дождаться утра, т. к. уже 24.00, и ты, конечно, уже ушел. И от этого стало еще грустнее и тяжелее…

Как хочется, чтобы опять наступила неделя как с 11 по 17, но теперь она вряд ли наступит скоро. Если и буду там, то не больше, чем на 2 дня.

Завтра ко мне собирается приехать подруга (Неля), и, может быть, ей удастся хоть немного разогнать мою хандру. Ведь бывает же такое паршивое настроение!

Боренька! Я хочу сейчас закончить, т. к. с таким настроением лучше помолчать, чтобы не портить его другим. Да и спать хочется, ведь я еще не успела выспаться после приезда…

А все-таки мои желания сбылись – ты дозвонился ко мне, и мы, хоть и при очень плохой слышимости, но поговорили. Конечно, как я и думала, ты сидишь там и дуешься. Ну, неужели тебе не надоело мучить меня своим плохим настроением, своим молчанием, подозрением и т. п. необоснованными вещами? Не думай, что мне легче от этого. Я знаю твое отношение ко мне, ты знаешь мое отношение к тебе, и не стоит никогда портить друг другу настроение и нервы, которые нам с тобой очень пригодятся в будущем.

Спокойной ночи, любимый, может быть, скоро опять встретимся. До свидания. С самым большим уважением к тебе, крепко-крепко тебя обнимаю и целую.

Только твоя Инна.

P.S. Посылаю тебе три цветочка из того букета, с которым родители меня встречали на вокзале. Пусть они утешат тебя и скажут, что я желаю тебе всего самого хорошего, а главное – чтобы ты никогда не дулся. И когда у тебя будет плохое настроение, ты посмотри на них, они тебе улыбнутся и ты тоже, и вся грусть пройдет.

Целую. Инна.

27. После встречи…

18 марта 1949 года

Инночка! Здравствуй, любимая!

Ну, вот я пришел домой, прочитал твою открыточку, сел, осмотрелся кругом, вспомнил всю прошедшую неделю в целом и задумался: что же сказать и ответить тебе?

Я всей душой принимаю твои мысли, выраженные словами написанной песенки. Можешь не сомневаться, что твоя первая любовь будет оценена не менее сильной, глубокой и чистой моей любовью и будет составной и неотъемлемой частью нашей общей большой любви.

Я часто задумываюсь над тем, каким может быть наше будущее, и всегда при таких мыслях на первый план выходит наша любовь.

Во имя настоящей дружбы можно сделать невозможное, можно преодолеть непреодолимое, можно перенести непереносимое. У нас нет таких страшных препятствий, и наш путь гораздо более легок, что значительно облегчает осуществление наших стремлений.

Мы уже не инстинктивно, а сознательно идем нашему счастью навстречу, и даже в борьбе с незначительными препятствиями к нему, находим счастье.

Из нашей последней встречи я сделал много положительных выводов, еще более скрепляющих нашу дружбу, еще более сближающих нас самих.

Я сижу сейчас, и мне никак не хочется верить, что тебя сегодня здесь нет, что вечером, когда я приду из университета, ты не будешь уже сидеть здесь и ждать меня, что утром уже никто не будет удерживать меня, когда мне нужно будет идти на работу. А я к этому уже так привык, что мне делается горько и обидно, что ничего этого снова нет, и, по-видимому, еще не скоро будет.

Не нужно отрицать того, что далеко не у всех бывает все так, как у нас, и я, например, доволен тем, что мы не учились на чужих примерах укреплению нашей дружбы, а сами развивали ее скромно, осторожно и тепло.

Вот мне сейчас очень трудно сознавать, что тебя здесь нет и скоро еще не будет, но вместе с тем, я счастлив зная, что везде, где ты будешь, ты помнишь и думаешь обо мне, и знаешь, что и я тоже помню о тебе.

Хорошо жить на свете, когда знаешь, что о тебе думают, помнят, мечтают, и этим тоже бывают счастливы.

Я приветствую твой лозунг «Вперед к счастью!», написанный на открыточке перед отходом поезда. Пусть он будет нашим общим на всю жизнь.

А сейчас – до свидания. Крепко обнимаю и горячо целую тебя –

Всегда любящий тебя – твой Борис.

* * *

20 марта 1949 года

Инночка! Здравствуй, родная моя!

Я вчера не написал тебе, потому, во-первых, что поздно пришел, потому, во-вторых, что было паршивое настроение, и потому, наконец, что мы так глупо опять закончили наш разговор по телефону, что ничего не хотелось делать.

Сейчас уже 14.00 Я занимаюсь, и в перерыве сел написать тебе. В 11.00 пытался звонить тебе, но твой номер не отвечал не смотря на неоднократные попытки «Чайки» добраться до тебя.

Настроение немного улучшилось после того, как я перечитал твои последние письма и твою открыточку, оставленную мне на прощание.

Спасибо, родная! Ты сумела в ней сказать мне все хорошее, что так хотелось тебе высказать перед своим отъездом.

Именно они, эти твои теплые слова, ободряют меня сейчас и сглаживают неприятный осадок и после вчерашнего разговора, и после неудачных попыток сегодня позвонить к тебе.

Инночка! А какой сегодня хороший день! На улице так тепло, весело, хорошо! Мы с Костей изъездили весь город и теперь, со свежей головой и прежними мыслями о тебе, готовлюсь к завтрашнему семинару.

Очень обидно, что сейчас уже некому подойти ко мне сзади, взять за голову и перегинать ее через стул. А мне бы этого очень хотелось, хотя раньше я и старался вырваться из твоих рук.

Скажи, ну почему так нужны, так близки, так дороги все эти ласковые мелочи? Почему так хорошо, когда они окружают нас, и почему так обидно, так плохо, когда их нет? Почему?

Прости, что этими воспоминаниями я и тебя втягиваю в меланхолию. Но я думаю, что тебе не будет неприятным, если вместе со мной придется немного погрустить. Ведь вместе и грусть бывает прекрасной!

Несколько слов о вчерашнем вечере. Сначала посмотрели с Костей «Встречу на Эльбе», потом пошли на танцы, но я чувствовал себя тем четвероклассником, о котором ты вчера говорила мне по телефону.

И я ушел с танцев, чем несколько обидел Костю, так как ему хотелось остаться дольше. Вот видишь, ему достается от нас обоих не только, когда ты здесь, но не меньше и в твое отсутствие.

Я пошел продолжать занятия, а тебе всей душой желаю хорошо провести выходной день и вечер. Очень хотел бы, чтобы ты 23-го марта была здесь. Я буду ждать.

Привет и самые хорошие пожелания твоим родным. До свидания.

Горячо целую мою любимую куклу.

Твой Борис.

28. Кто такая Евгения К.?

21 марта 1949 года

Здравствуй, дорогой Боренька!

А ты мне вчера так и не позвонил, хотя очень просила тебя об этом. Должна тебе сказать, что я обиделась на тебя за это. Я знаю, что у тебя было мало времени, ты готовился к семинару, но не могу поверить, что ты не мог найти за целый день полчаса времени, чтобы дозвониться ко мне.

Вчера было воскресенье, но я никуда не ходила. Мне передали, что ко мне приезжает подруга. Я пошла на вокзал ее встречать, но она почему-то не приехала.

Погода после обеда испортилась, и мне не захотелось никуда больше вылезать. Так и просидела дома, а в одиннадцать легла спать.

Так и провела выходной.

Вспоминаю прошлый выходной, который мы с тобой почти не видели, т. к. спали оба почти до 4-з часов, но он был лучше всех выходных, которые мы провели вдали друг от друга, потому что тогда мы были вместе, а сейчас… Да что говорить!

Мне даже письма не хотелось писать. Ну, тебе-то я не написала, потому что дулась на тебя, но ведь мне надо было ответить еще на несколько писем, которые накопились за время моего пребывания у тебя. А я, как приехала – никому еще не написала ни одного письма, а тебе пишу уже третье.

Вот и сегодня опять ты пробудешь в университете до 9-ти часов, а потом не захочется идти в часть, чтобы позвонить, а я буду сидеть и ждать. И, может быть, ты когда-нибудь скажешь:

– Просто ты умела ждать, как никто другой!

Вот видишь, какие неинтересные письма у меня получаются, особенно после возвращения. Им (моим письмам), наверное, далеко до Жениных К.? Да?

Ну, хорошо, кончаю писать. До свидания, дорогой мой, пиши чаще.

Крепко тебя целую. Твоя Инна.

21 марта 1949 года

Здравствуй, моя любимая кукла!

Уже два дня не писал тебе. Сейчас хочу ответить на твое письмо и передать самое большое спасибо за твои хорошие открыточки.

Я прекрасно знаю, что в написанных тобой словах вложено много тепла, ласки и внимания ко мне. Поэтому можешь быть спокойна, что я все понял так, как ты этого хотела. Я разделяю с тобой твою грусть и сожаление от нашей разлуки, и хочу, чтобы ты знала, что я всегда делаю то же самое, что и ты. Может быть, мое участие несколько облегчит твою печаль и заслонит ее хорошими мыслями обо мне.

Я знаю, что и причиной грусти являюсь тоже я, но ведь я же могу быть как раз и причиной того, чтобы ее развеять.

Я не жалуюсь тебе, потому что я могу многое перенести молча, упрямо. Но ведь ты же прекрасно знаешь, что я обо всем думаю нисколько не меньше тебя. И это должно всегда тебе напоминать о том, что где бы ты ни была, ты всегда вместе со мной, так же, как я должен быть везде и всегда рядом с тобой.

Вот ты напоминаешь мне в своем письме о Жениных письмах. Хочется спросить, зачем ты это делаешь? Ты же знаешь, что я далеко не так близорук, чтобы ценить людей по их красивым словам, выражениям, письмам, даже по красивым мыслям. Нужно уметь ценить их по их делам, а не по лозунгам, которые они провозглашают.

У меня нет сожалений ни о чем. Я счастлив тем, что у меня всегда хватит сил с корнем вырвать из памяти все, что недостойно того, чтобы о нем помнить. Другие это делают с трудом, с большими мучениями. Я это делаю смело и всегда бываю собой доволен.

Уж кому-кому, а тебе можно было бы быть спокойной за все, тем более за то, что я могу сравнивать и ставить рядом то, что у меня есть самое лучшее и дорогое, с тем, что недостойно даже воспоминаний о нем.

Я не боялся и не боюсь сказать о недостатках твоих писем, и ты на это не обидишься. Ведь в конечном счете наши письма нужны нам лишь постольку, поскольку нужны их авторы.

Разве нам не понятны наши мысли даже в самых простых, самых скромных выражениях? Разве письмо теряет что-нибудь оттого, что оно написано просто? По-моему – нет. Письмо теряет, если в его пышных фразах нет той теплоты, которая всегда даст письму все: и красоту, и образность, и ясность, и цену.

Я люблю твои письма вместе с тобой и не разделяю их от тебя так же, как не разделяю тебя и твои мысли. Я их вместе с тобой называю нашими и знаю, что ты не будешь возражать.

Прости, я несколько увлекся характеристикой наших собственных мыслей.

Заканчивая, хочу пожелать лично тебе и твоим родным всего самого хорошего, крепко обнимаю и целую тебя,

Всегда тебя любящий – твой Борис.

Вот и появляются первые упоминания о той таинственной поездке папы в Союз, которая состоялась сразу после знакомства с мамой. Появился какой-то новый персонаж, который я сразу стала связывать с той поездкой.

Когда я листала рукописные альбомы, сделанные папой, я видела в ней фото девушки и стихи под ними. Я спрашивала у мамы – кто это? Она отвечала, что это какая-то папина знакомая или подруга детства – уже не помню, но я всегда удивлялась, что мама не выбросила этот альбом и фото, а хранила так же бережно, как и свои архивы.

Я не утруждала тогда себя особыми размышлениями по этому поводу. Оставила – значит, так надо. Это папина история жизни, возможно, она ему дорога, и тоже имеет право на бережное хранение каких-то «материальных» ценностей о ней. Девушка была не такая симпатичная, как мама, поэтому во мне не возникло чувства ревности или повышенного интереса к ней.

Но раз она упоминает в письме имя Жени К., значит, папа рассказал ей об этой девушке и их отношениях до мамы. Она была в курсе событий, ее это все-таки задевало и воспоминания об этом были не очень приятны, раз она вспомнила о ней в период мрачного расположения духа и, желая сделать папе маленькую «мстю», чисто по-женски вставила в письмо ядовитое замечание.

Но это только начало истории. Продолжение будет несколько позже.