Текст книги "Да благословит вас бог, мистер Розуотер, или Бисер перед свиньями"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Фред спустился в подвал и снял рукопись со шкафа, чтобы посмотреть, сильно ли она пострадала. Он сдул пыль с титульного листа и прочел: «История Розуотеров из Род-Айленда, составленная Меррихью Розуотером».

Фред развязал тесемки, стягивавшие листы, и, открыв первую страницу, начал читать:

«Дом Розуотеров в Старом Свете находился и по сей день находится на островах Силли, у мыса Корнуэлл. Родоначальник семьи, по имени Джон, прибыл на остров св. Марии в 1645 году в свите пятнадцатилетнего принца Карла, позднее – короля Карла II, который удирал от пуританской революции.

Розуотер – фамилия вымышленная. До того как Джон решил так прозываться, никаких Розуотеров в Англии не было. По-настоящему его звали Грэхем. Он был младшим из пятерых сыновей Джеймса Грэхема, пятого графа и первого маркиза Монтроза. Новая фамилия понадобилась ему в связи с тем, что Джеймс Грэхем был вождем роялистов, а роялистов к тому времени разбили. За Джеймсом числилось много всяких романтических выходок – однажды он переоделся и отправился в Шотландию, в горы, сколотил там небольшой отряд головорезов и учинил шесть кровавых расправ над превосходящими силами пресвитерианской армии, действовавшей в низинах во главе с Арчибальдом Кемпбеллом, восьмым графом Эрджиллом. Кроме всего прочего, Джеймс был поэт. Таким образом, все Розуотеры на самом деле Грэхемы, и в жилах их течет кровь шотландских аристократов. В 1650 году Джеймса повесили».

Бедняга Фред глазам своим не верил – это он-то в родстве с такими знаменитостями! На ногах у него как раз были носки с маркой «Эрджилл», и он задрал брюки, чтобы взглянуть на них. Теперь это название зазвучало для него на новый лад.

– Один нз моих предков, – сказал он себе, – шесть раз отлупил этого графа Эрджилла! – Тут Фред заметил, что куда сильней расшиб ногу об стол, чем думал: кровь из ссадины стекала прямо на «эрджиллы».

Он стал читать дальше.

«Третий сын Джорджа Розуотера – Фредерик – и был предком Розуотеров из Род-Айленда. Нам о нем известно только то, что его сын по имени Джордж был первым Розуотером, покинувшим острова. Джордж приехал в Лондон в 1700 году и открыл там цветочную лавку. У него было два сына – младшего, Джона, в 1731 году посадили в тюрьму за долги. В 1732 году его выкупил Джеймс Э. Оглеторп, который согласился заплатить его долги – при условии, что Джон отправится с ним в Джорджию. Джону предстояло быть главным садоводом этой экспедиции, которая собиралась сажать тутовые деревья и наладить производство шелка. Джоя Розуотер со временем сделался также главным архитектором, и по его плану выстроили город, который потом назвали Саванной. В 1742 году Джон был тяжело ранен в битве с испанцами».

Начитавшись про находчивость и доблесть своих предков, плотью от плоти которых был он сам, Фред пришел в такое ликование, что ему захотелось сейчас же, сию минуту рассказать обо всем жене. Но он и мысли не допускал о том, чтобы унести драгоценную рукопись наверх. Нет уж, пусть она лежит здесь, пусть Кэролайн изволит сама сюда спуститься.

Фред одним рывком сдернул с жены покрывало, что, несомненно, явилось самым дерзким и самым бесстыдным сексуальным порывом за все годы их супружеской жизни, объявил Кэролайн, что его фамилия Грэхем, что его предок основал Саванну, и велел ей немедленно следовать за ним в подвал.

* * *

Кэролайн, как в тумане, зашлепала за Фредом вниз по лестнице. Он показал ей рукопись и сделал краткое сообщение об истории Розуотеров из Род-Айленда, вплоть до битвы с испанцами.

– Я хочу сказать, – добавил он, – что мы тоже не какие-нибудь обсевки. Мне до смерти надоело все время делать вид, будто мы – ничто.

– Мне такое и в голову не приходило.

– Ты делала вид, будто я ничто.

Эти убийственно правдивые слова вырвались у Фреда случайно. Справедливость их ошеломила обоих.

– Ты знаешь, о чем я, – продолжал Фред. Он заторопился, запинаясь и подыскивая слова, ведь раньше ему никогда не приходилось излагать горькие истины, а сказать надо было еще многое.

– Эти чванливые ублюдки, кем ты так восторгаешься… да по сравнению с нами, по сравнению со мной… Хотел бы я посмотреть, сколько они назовут предков, которые потягались бы с моими! Я всегда считал, что только дураки хвастают своей родословной, но, клянусь богом, если кто захочет равняться со мной, я теперь любому ткну в нос моих предков! И хватит извиняться!

– О чем ты? Ничего не понимаю!

– Другие говорят: «Здравствуйте», «До свидания». А мы только одно и твердим, что бы ни делали: «Ах, извините! Ах, простите!»

Он воздел руки к небу.

– Хватит извиняться! Мы бедняки? Да, бедняки! Но мы же в Америке! А Америка – это единственное место в нашем несчастном мире, где людям не надо извиняться за то, что они бедные. В Америке должны спрашивать: «А что этот парень, он хороший гражданин? Честный? С работой справляется?»

Пухлыми руками Фред поднял рукопись и погрозил ею бедной Кэролайн.

– Прежде Розуотеры из Род-Айленда были энергичные и предприимчивые. Такими они будут и впредь, – заявил он. – У одних Розуотеров есть деньги, у других нет, но бог свидетель – они сыграли свою роль в истории. Хватит извиняться!

Ему удалось убедить Кэролайн. Людям напористым это всегда удавалось без труда. Она совсем обалдела и взирала на него с боязливым почтением.

– Знаешь, что написано над входом в Национальный архив в Вашингтоне?

– Нет, – призналась она.

– Прошлое – пролог будущего.

– Да ну?

– Именно, – ответил Фред. – А теперь давай вместе прочтем историю Розуотеров из Род-Айленда, и чем черт не шутит: если мы постараемся хоть немножко гордиться друг другом, хоть немножко друг другу доверять, может, нам удастся наладить нашу жизнь.

Она покорно кивнула.

* * *

Вторая страница рукописи заканчивалась упоминанием об участии Джона Розуотера в битве с испанцами. Фред поддел пальцем уголок страницы и торжественно приподнял ее, спеша узнать про дальнейшие чудеса.

Но рукопись на этом обрывалась. Всю сердцевину истории Розуотеров выели муравьи. Они и сейчас копошились внутри, грязно-синие, осоловелые от обжорства.

Когда Кэролайн, содрогаясь от гадливости, карабкалась по лестнице вон из подвала, Фред понял, что и в самом деле пришло время умереть. Приготовить себе петлю он мог даже с закрытыми глазами, и он взялся завязывать конец бельевой веревки. Потом вскарабкался на стул, привязал другой конец двойным морским узлом к водопроводной трубе и попробовал, прочно ли.

Он как раз просовывал голову в петлю, когда Франклин закричал сверху, что его кто-то спрашивает. Этот кто-то, а именно Норман Мушари, не дожидаясь приглашения, уже спускался в подвал, волоча по ступеням засаленный, перевязанный ремнями, скособоченный портфель.

Фред поспешно слез со стула – ему не хотелось, чтоб его застали за таким деликатным делом, как добровольное расставание с жизнью.

– В чем дело? – спросил он Мушари.

– Мистер Розуотер?

– В чем дело?

– Сэр, в эту самую минуту ваши родственники из Индианы лишают вас и вашу семью прав, принадлежащих вам от рождения, отнимают у вас миллионы и миллионы долларов. Я прибыл сюда, чтобы предложить вам сравнительно дешевую и простую юридическую операцию, которая сделает эти миллионы вашими.

Фред лишился чувств.

ГЛАВА 12

* * *

Прошло два дня. Элиоту уже пора было отправляться к пилгородской кофейне, чтобы сесть там в автобус дальнего следования «Борзая» и ехать в Индианаполис для встречи с Сильвией – в ресторане «Синяя птица». Наступил полдень. Элиот еще спал. Ночью у него творилось черт знает что: беспрерывно звонил телефон, да еще поминутно являлись посетители, и большинство из них – пьяные.

В Розуотере царила паника. И как ни старался Элиот разуверить своих подопечных, они не сомневались, что он покидает их навсегда.

* * *

На улице зашлись лаем собаки. Они со всех сторон сбегались к пожарному управлению, чтобы приветствовать своего любимца Делберта Пича – известного на весь город пьяницу. Его упорные старания потерять человеческий облик и особачиться вызывали у них бурный восторг. Пич ввалился в дом, где помещалась контора Элиота, захлопнул дверь перед носом своих лучших друзей и начал взбираться по лестнице, распевая во все горло.

– Надумаете вы сюда возвращаться или нет, мистер Розуотер, вот вам подарочек на дорогу – хорошая новость!

– Что же это за новость, мистер Пич?

– Десять минут назад я бросил пить. Завязал навсегда. Вот какой у меня для вас подарок!

* * *

У края тротуара под окнами Элиота остановился черный «крайслер» модели «Империал» с шофером за рулем. Шофер распахнул заднюю дверцу. С трудом разминая старые кости, из машины вылез Листер Эймс Розуотер, сенатор от штата Индиана. Его никто не встречал.

Кряхтя, он стал подниматься по лестнице. В прежние дни столь унизительное карабканье было не в его стиле. Сенатор ужасно постарел и хотел, чтоб все видели, как он ужасно постарел. Он постучался в дверь конторы Элиота, чего почти никто никогда не делал, и осведомился, можно ли войти. Элиот, все еще в длинных, сохранившихся у него со времен войны, памятных кальсонах, бросился к отцу и обнял его.

– Отец! Вот приятная неожиданность!

– Явиться сюда мне было нелегко.

– Но, надеюсь, ты не сомневался, что здесь тебе будут рады.

– Смотреть не могу на этот развал.

– Что ты, здесь сейчас куда лучше, чем неделю назад.

– Вот как?

– Неделю назад у нас была генеральная уборка, перевернули весь дом сверху донизу.

Сенатор поморщился и поддел носком ботинка жестянку от пива.

– Надеюсь, не ради меня? В конце концов, если я считаю, что здесь рассадник холеры, это не причина, чтоб и ты так считал. – Он говорил спокойно и тихо.

– Ты ведь знаком с Делбертом Пичем?

– Слышал о нем, – кивнул сенатор. – Здравствуйте, мистер Пич. Я, разумеется, знаю о ваших военных подвигах. Дважды дезертировали, не так ли? А то и трижды?

Пич промямлил, что никогда не служил в армии, – в присутствии такой важной особы он весь сжался и поскучнел.

– Ну, значит, то был ваш отец. Прошу извинения! Трудно сказать, какого человек возраста, если он не бреется и не моется.

Пич молча согласился с предположением, что его отец дезертировал трижды.

– Нельзя ли нам на несколько минут остаться вдвоем, – обратился сенатор к Элиоту, – или это идет вразрез с твоим представлением о том, сколь открытым и дружелюбным должно быть современное общество?

– Я ухожу, – объявил Пич, – сам вижу, когда я лишний.

– Полагаю, что возможности этому научиться у вас были богатейшие.

Пич, прошаркавший к дверям, оглянулся на этот выпад и даже сам удивился, как до него вдруг дошло, что его оскорбляют.

– Человеку, который зависит от голосов простых людей, сенатор, не следует говорить этим людям гадости!

– Человеку, не просыхающему от пьянства, мистер Пич, следует знать, что пьянчуг не подпускают к избирательным урнам.

– А я вот голосовал! – Это было явное вранье.

– Если вы голосовали, так, наверно, за меня… Большинство отдает свои голоса за меня, хотя я никогда в жизни с жителями Индианы не заигрывал, даже во время войны. А знаете, почему они голосуют за меня? Да потому, что в каждом американце, пусть он даже вконец опустился, сидит такой же костлявый и гнусавый старый зануда, как я, и еще больше, чем я, ненавидит жуликов и слюнтяев.

* * *

– Ну, привет, отец. Вот уж не ожидал тебя увидеть! Приятный сюрприз. Выглядишь великолепно.

– А чувствую себя прескверно. И новости у меня скверные. Решил, что лучше мне самому тебе о них сообщить.

Элиот озабоченно нахмурился:

– Когда у тебя в последний раз был стул?

– О чем ты говоришь?

– Прости, пожалуйста.

– Я приехал не за слабительным. Судя по анализам, желудок у меня перестал работать нормально с тех пор, как был отвергнут законопроект о возрождении нации. Но я здесь совсем не поэтому.

– А сам сказал, что все очень скверно.

– Ну и что?

– Обычно, когда ко мне обращаются с такими жалобами, то в девяти случаев из десяти оказывается: всему причиной запор.

– Сейчас я скажу тебе, в чем дело, и тогда посмотрим, взбодрит ли тебя слабительное. Молодой адвокат, который работал у Мак-Аллистера, Робжента, Рида и Maк-Ги и имел свободный доступ ко всем твоим личным бумагам, дал деру. Его наняли Розуотеры из Род-Айленда. Они собираются загнать тебя в суд. Хотят доказать, что ты сумасшедший.

Взревел будильник. Элиот подхватил часы и направился в красной кнопке на стене. Он сосредоточенно следил за ходом секундной стрелки. Губы его шевелились, он отсчитывал секунды. Вытянув средний палец левой руки, он нацелился, ткнул им в кнопку и привел в действие пожарную сирену – самую пронзительную во всем Западном полушарии.

Душераздирающий рев отшвырнул сенатора к стене, он скорчился и зажал руками уши. В Новой Амброзии, за семь миль от конторы Элиота, собака взвилась с места и стала носиться кругами, порываясь ухватить себя за хвост. В пилгородской кофейне какой-то приезжий опрокинул кофе и облил себя и хозяина с головы до ног. В салоне «Красота» со стокилограммовой Беллой сделался легкий сердечный приступ. А окружные остряки останавливались, чтобы повторить бородатую и далекую от истины шутку про начальника пожарной дружины Чарли Уормергрема, открывшего страховую контору рядом с пожарным управлением: «Ноди, так перепугался, что чуть не свалился со своей секретарши».

Элиот отпустил кнопку. Горластая сирена захлебнулась собственным ревом и перешла на безостановочное гортанное бормотание: брл, брл, брл.

Никакого пожара не было. Просто в Розуотере наступил полдень.

* * *

– Ну и сумасшедший дом! – скорбно вздохнул сенатор и медленно выпрямился. – А позабыл все, что хотел сказать.

– Может, оно я к лучшему.

– Ты слышал, что я сказал насчет этих негодяев из Род-Айленда?

– Слышал.

– Ну и что?

– Огорчительно я страшно, – вздохнул Элиот, попытался выжать горькую улыбку, но ничего не вышло. – Я все надеялся, что доказывать никогда не потребуется. Кому какая разница – нормален я или нет?

– Ты сам сомневаешься, нормален ли?

– Конечно, сомневаюсь.

– С каких это пор?

Элиот округлил глаза, подыскивая честный ответ.

– Да лет, наверно, с десяти.

– Ты, конечно, шутишь!

– Приятно, что ты ничего не замечал.

– Ты был такой крепкий, разумный малыш.

– Правда? – Элиот растроганно заинтересовался, каким он был в детстве, с удовольствием слушал бы дальше и не думал о мрачных тенях, обступивших его.

– Жалею только, что мм возили тебя сюда.

– А мне здесь нравилось. И сейчас нравится, – с мечтательным видом признался Элиот.

Сенатор слегка расставил ноги, стараясь обрести устойчивость перед тем как нанести сыну удар.

– Возможно, мой мальчик. Но пора тебе уехать отсюда. Уехать навсегда.

– Навсегда? – отозвался Элиот изумленно.

– С твоей жизнью здесь покончено. Когда-то это должно было случиться. И на том спасибо этим негодяям из Род-Айленда, из-за них тебе придется уехать – и уехать немедленно.

– Они-то тут при чем?

– А как ты докажешь свою нормальность на таком вот фоне?

Элиот огляделся, но ничего примечательного не обнаружил.

– А что, разве здесь что-то не так?

– Ты сам отлично все понимаешь.

Элиот медленно покачал головой.

– Знал бы ты, отец, до чего мне все непонятно!

– Да во всем мире не найти второго такого заведения. Если б перенести все это на сцену да, по замыслу драматурга, поднять занавес, когда на сцене никого нет, зрители все извертятся, пока не узнают, что за немыслимый псих тут обитает.

– Ну, а если псих выйдет на сцену и разумно все объяснит?

– Все равно он останется психом.

* * *

Элиот принял это объяснение или сделал вид, что принимает. Он не стал спорить – согласился, что ему надо умыться и собраться в дорогу. Он перерыл ящики стола, нашел небольшой бумажный пакет со вчерашними покупками – кусок мыла «Диск», флакон «абсорбина» для смазки своих могучих ступней, шампунь от перхоти, средство от пота «Эррид» и тюбик зубной пасты «Петушиный гребень».

– Приятно видеть, сынок, что ты снова печешься о своей внешности.

– Гм-м-м! – Элиот вчитывался в этикетку на «Эрриде», которым раньше не пользовался. Он вообще никогда ничем не протирал себе под мышками.

– Отмоешься как следует, бросишь пить, уберешься отсюда, откроешь приличную контору в Индианаполисе, Нью-Йорке или Чикаго, и когда начнется процесс, сразу станет ясно, что ты так же нормален, как и все.

– Угу!..

Элнот спросил отца, пользуется ли тот «Эрридом».

Сенатор оскорбился:

– Я принимаю душ каждое утро и каждый вечер. Полагаю, это снимает нежелательные эманации.

– Тут сказано, что может появиться сыпь, тогда надо перестать.

– Не смазывай ям, если беспокоишься. Главное – вода и мыло.

– Угу!

– Вот в чем беда нашей страны, – сказал сенатор. – Эти деятели с Мэдисон-авеню приучили нас больше тревожиться о собственных подмышках, чем о России, Кубе и Китае вместе взятых.

И беседа, столь рискованная для этих двоих, принимающих все так близко к сердцу, свернула в узкое, безопасное русло. Теперь они могли не задумываясь соглашаться друг с другом.

– Знаешь, – сказал Элиот, – Килгор Траут написал когда-то целую книгу о стране, в которой все силы были брошены на борьбу с запахами. Для них это стало патриотическим долгом. Ни эпидемий, ни преступлений, ни войн у них не было, вот они и ополчились яа запахи.

– Если попадешь в суд, – сказал сенатор, – лучше не упоминай, что ты без ума от Траута. Из-за твоего увлечения этим детским лепетом тебя могут счесть недоразвитым.

Разговор снова покинул спокойное русло.

Элиот упорно продолжал пересказывать роман Траута «Эй ты, чуешь, чем пахнет?», и голос его звучал раздраженно.

– В той стране, – говорил он, – велись колоссальные исследования по борьбе с запахами. За счет частных пожертвований, которые собирали матери семейств, обходя дома по воскресеньям. Целью этих исследований было создать средство против каждого запаха. Но вдруг герой – кстати, диктатор этой страны – сделал потрясающее научное открытие, хотя сам вовсе ученым не был. И никаких исследований больше не понадобилось. Он решил проблему в корне.

– Да, да, – отозвался сенатор. Он терпеть пе мог историй Килгора Траута, и от восторгов сына его коробило. – Изобрел, наверно, такое средство, которое сразу уничтожило все запахи? – сказал он, чтобы скорей положить конец этим россказням.

– Нет, я же говорю, что герой был диктатор. Он уничтожил носы.

* * *

Элиот вышел из уборной в чем мать родила, весь заросший волосами, утираясь кухонным полотенцем. Полотенце было совсем новое, на нем даже болталась бирка с ценой. Сенатор окаменел – ему казалось, что непристойность и бесстыдство несметными полчищами атакуют его со всех сторон.

Элиот ничего не замечал. Он продолжал безмятежно вытираться, потом бросил полотенце в мусорную корзину. Зазвонил черный телефон.

– Фонд Розуотера слушает. Чем мы можем вам помочь?

– Мистер Розуотер, – заторопился женский голос, – тут про вас передавали по радио…

– Да? – спросил Элиот.

– Сказали, что хотят доказать по суду, будто вы не в себе.

– Не беспокойтесь, дорогая. Улита едет, когда-то будет.

– Ах, мистер Розуотер, если вы уедете и не вернетесь, мы умрем.

– Даю вам честное слово, я вернусь. Устраивает?

– А вдруг вам не дадут вернуться?

– Вы считаете, голубушка, что я сумасшедший?

– Не знаю, как в сказать.

– Говорите как хотите.

– Я боюсь, вдруг решат, что вы ненормальный, раз вы столько возитесь с такими, как мы.

– А вы знаете других, с кем стоит возиться?

– Я нигде, кроме округа Розуотер, не была.

– Не мешает съездить, дорогая. Вот вернусь, и можно устроить вам поездку в Нью-Йорк.

– Господи боже мой! Да только вы не вернетесь.

– Я же дал вам слово.

– Знаю, знаю, но мы все это нутром чуем. Сердце подсказывает – вы не вернетесь. Мы все прикидываем, все планы строим, как бы проводить вас подостойнее, мистер Розуотер, – продолжала женщина, – чтоб и парад, и флаги, и цветы. Но нккого из нас вы не увидите. Мы страх как боимся.

– Чего?

– Не знаю. – Она повесила трубку.

* * *

Элиот надел новые трусы. Когда они аккуратно обтянули его, отец мрачно сказал:

– Послушай, Элиот…

– Да, сэр? – Элиот благодушно расправлял большими пальцами упругую резинку на поясе. – Все-таки эти штуки здорово держат. Я уж и забыл, как это приятно, когда все подтянуто.

Сенатор взорвался.

– За что ты меня так ненавидишь? – закричал он.

Элиот застыл от изумления.

– Ненавижу? Тебя? Да нет же, отец! Я вообще не способен ненавидеть!

– Но ведь ты так и норовишь каждым шагом, каждым словом задеть меня побольнее!

– Да что ты!

– Не знаю, что я тебе сделал, за что ты жаждешь мне отплатить, во теперь ты расквитался со мной сполна!

Элиот был потрясен.

– Отец… ну, пожалуйста!

– Замолчи! Сил моих нет тебя слушать! Чем дальше, тем хуже!

– Из любви к господу…

– Ах, из любви… – горестно отозвался сенатор. – Ты ведь и меня любишь, правда? Так любишь, что втоптал в грязь все мои надежды, все идеалы. И Сильвию ты, конечно, тоже любишь, не так ли?

Элиот зажал уши.

Сенатор продолжал бушевать, крошечные пузырьки слюны фонтаном вылетали у вето изо рта. Элиот не слышал, но по губам отца читал ужасную историю о том, как он испортил жизнь и подорвал здоровье женщины, виноватой только в том, что она его любила.

Сенатор в бешенстве выскочил из конторы и кинулся прочь.

Элиот отнял руки от ушей, кончил одеваться, как будто ничего не случилось. Присел завязать шнурки. Завязал, разогнулся и вдруг весь окостенел, как мертвец.

Зазвонил черный телефон. Элиот не снял трубку.

ГЛАВА 13

* * *

Каким-то образом Элиот все же ухитрялся следить за временем. Когда до прибытия его автобуса в Пилгород оставалось десять минут, он слегка оттаял, встал, деловито поджал губы, снял нитку, прилипшую к костюму, вышел из конторы и направился к кофейне. Ссора с отцом испарилась с поверхности его памяти. Элиот вышагивал весело, словно повеса из чаплинского фильма.

Он наклонялся и чесал за ухом собак, когда те, виляя хвостами, приглашали его отдохнуть на тротуаре. Новый костюм досаждал ему, давил в шагу и под мышками, похрустывал, словно был подшит газетами, – напоминал Элиоту, как он принаряжен.

Из закусочной доносились голоса. Элиот прислушался, стоя у дверей. Он не узнал говоривших, хотя там сидели его друзья. Три человека уныло толковали о деньгах, которых у них не было. Разговор то и дело умолкал, потому что мысли, как и деньги, шли к ним туго.

– В общем, – сказал один из них наконец, – бедность не позор…

Это было начало доброй старой шутки, придуманной местным острословом Кином Хаббардом.

– Нет, – подхватил другой, договаривая, – но большое свинство.

* * *

Элиот пересек улицу я вошел в страховую контору начальника пожарной дружины Чарли Уормергрена. Чарли был не из тех, кто позволяет себя жалеть, он никогда не обращался в Фонд за помощью. Таких, как Чарли, в округе насчитывалось человек семь – им, действительно, благодаря свободному предпринимательству жилось отлично.

Пресловутой секретарши Чарли в конторе не оказалось, ее услали по каким-то делам. Когда Элиот вошел в контору, там, кроме Чарли, был еще только один человек – Нойз Финнерти, он подметал пол.

* * *

Нойз куда быстрее Чарли смекнул, что Элиот не в себе. Он бросил подметать и превратился в слух. Нойз был любопытен до сладострастия. Чарли, подогреваемый воспоминаниями о многочисленных пожарах, на которых они с Элиотом когда-то отличились, не заподозрил ничего неладного до тех пор, пока Элиот не поздравил его с наградой, хотя Чарли получил ее три года назад.

– Элиот, ты что – разыгрываешь меня?

– Почему разыгрываю? По-моему, это большая честь.

Речь шла о медали, выпущенной в честь юного Горацио Элджера, которую Чарли в 1962 году получил от индианского отделения клуба консервативных молодых дельцов-республнканцев.

– Элиот, – испуганно сказал Чарли, – но ведь это было три года назад!

– Разве?

Чарли встал из-за стола.

– Мы еще сидели у тебя в конторе и решили отправить этот дурацкий значок обратно.

– Да что ты?

– Мы вспомнили всю его историю и решили, что это – черная метка.

– Почему мы так решили?

– Это ты копался в истории, Элиот.

Элиот слегка нахмурился:

– Я забыл.

Нахмурился он просто из приличия. На самом деле его забывчивость ничуть его не тревожила.

– Они начали награждать этой медалью с 1945 года. И до меня роздали шестнадцать штук. Теперь вспомнил?

– Нет.

– Из шестнадцати удостоенных медали в честь молодого индианца Горацио Элджера шестерых посадили за мошенничество и неуплату подоходного налога, четверо отбывали срок кто за что, двое подделали военные документы, а один угодил на электрический стул.

– Элиот, – продолжал Чарли, начиная волноваться, – ты слышал, что я только что сказал?

– Ну да, – ответил Элиот.

– И что я сказал?

– Забыл.

– Но ты говоришь, что слышал.

Тут вмешался Нойз Финнерти:

– Он только одно слышал – как у него внутри щелкнуло.

Нойз подошел ближе, чтобы получше присмотреться к Элиоту. В его интересе сочувствия не было. Он рассматривал Элиота, как врач. И Элиот отнесся к нему как к врачу, будто добрый доктор направил ему в глаза яркий свет и разглядывает, что там.

– Да уж щелкнуло у него внутри, не сомневайтесь! Будь здоров, как щелкнуло!

– Черт побери, что ты несешь? – спросил Чарли.

– У меня на это дело еще с тюрьмы ухо натренировано.

– Мы же не в тюрьме.

– Ну и что ж, это всюду бывает. Просто за решеткой привыкаешь ко всему прислушиваться. Посидишь там подольше – и смотреть-то вовсе отучишься, зато слушаешь в оба уха. И все следишь, не щелкнуло ли у кого. Взять вас двоих – думаете, вы больно дружные? Думаете, вы его знаете как свои пять пальцев? Да если б вы его знали, и пусть бы он вам не нравился даже, просто знали бы – и все, вот тогда бы вы за милю услышали, как у него внутри щелкнуло. Когда кого знаешь, так видишь – что-то его грызет, что-то его будоражит; может, ты никогда и не допрешь, что это за штуковина такая, но одно понятно – от нее он и фордыбачит, от нее и глаза у него будто с секретом каким. Ты ему, бывает, скажешь: «Полегче, полегче, не переживай» или, бывает, спросишь: «Ну чего ты заводишься? Чего заводишься? Ведь знаешь, что опять угодишь в беду!» Только сам-то понимаешь – толку от твоих разговоров никакого, все равно эта штука внутри не даст ему покою. Скажет ему; «Прыгай!» – он я прыгнет. Скажет: «Укради!» – украдет. Скажет: «Завопи!» – завопит. И будет она жужжать у него внутри, как заводная, разве только он умрет молодым или все ему в жизни удастся и никакая беда не стрясется. Скажем, работаешь ты с таким парнем рядом в тюряге в прачечной. Ты его уже двадцать лет знаешь. Работаешь себе рядом и вдруг услышишь – у него внутри как щелкнет! Ты на него уставишься. А он и работать перестал. Обмяк весь. Спокойный такой стал. Тихий такой. Заглянешь ему в глаза, а уж там никаких секретов. Он тут даже как звать его забудет. А потом снова примется работать, но уж прежним ему не быть. Эта штука, что его будоражила, больше не зажужжит. Все, точка, завод у ней кончился. И у человека того жизнь его прежняя, когда он все чудил чего-то, тоже кончилась – точка!

Нойз, начавший свой рассказ с полнейшим бесстрастием, теперь весь напрягся и вспотел. Руки, мертвой хваткой сжимавшие метлу, побелели. И хотя по ходу его рассказа ему полагалось утихомириться, чтобы продемонстрировать, каким тихим и мирным стал тот человек, работавший с ним в прачечной, ничего у него не выходило. Он все быстрей, с какими-то непристойными ужимками, крутил метлу и до того распалился, что слова застревали у него в горле.

– Точка, точка, – твердил он.

Больше всего его раздражала сейчас метла. Он пытался переломить ее о колено и скалился на Чарли – владельца этой метлы.

– Ишь ты, сука! Не ломается. Не ломается, надо же!

– А ты, ублюдок, везет же тебе, – обернулся он к Элиоту, все еще пытаясь сломать метлу. – Ты свое получил! – И он осыпал Элиота отборной руганью.

Потом отшвырнул метлу.

– Вот едрена мать! Не переломишь! – закричал он и пулей вылетел из комнаты.

И На Элиота эта сцена не произвела ни малейшего впечатления. Он только невозмутимо осведомился у Чарли, что этот человек имеет против метлы. И еще сказал, что, пожалуй, ему пора на автобус.

– А как… как ты чувствуешь себя, Элиот?

– Превосходно.

– В самом деле?

– В жизни не чувствовал себя лучше. Я сейчас будто… будто…

– Что будто?

– Будто в моей жизни вот-вот начнется какой-то новый, чудесный этап.

– Наверно, это приятно.

– Очень, очень.

* * *

В таком же приятном настроении Элиот, не торопясь, пошел к кофейне. На улице царило необычное безлюдье, словно ожидался артиллерийский обстрел, но Элиот этого не замечал. Город был уверен, что он уезжает навсегда. Подопечные Элиота так отчетливо слышали тот щелчок, будто прогремел пушечный залп. В глубине своих ущербных душ они вынашивали дерзкие планы достойных проводов – им грезился парад пожарных, демонстрация граждан с подобающими случаю лозунгами, струи воды из пожарных шлангов, взметнувшиеся в виде триумфальной арки. Но все планы лопнули. Некому было все это устроить, некому возглавить. Из-за предстоящей разлуки с Элиотом большинство чувствовало себя начисто выпотрошенными – они не находили в себе ни сил, ни решимости постоять пусть даже в задних рядах толпы, взмахнуть рукой на прощанье. Все знали, по какой улице Элиот пойдет, и поспешили с нее убраться.

Сойдя с тротуара, залитого ослепительным послеполуденным солнцем, Элиот вступил в прохладную тень Парфенона и медленно зашагал вдоль канала. Удалившийся от дел мастер по изготовлению пил, старик одних лет с сенатором, ловил рыбу бамбуковой удочкой. Он сидел на складном стуле. Прямо на земле у его ног, обутых в высокие сапоги, стоял транзистор. Из транзистора лилась песня «Старая река». «Черным одна работа, – пело радио, – белым одна игра».

Старик не был ни пьяницей, ни извращенцем – ничего дурного за ним не замечалось. Просто он был стар, вдов, весь изъеден раком, сын его служил в стратегической авиации и вестей о себе не подавал. Старик как старик, без особых примет. От спиртного у него расстраивался желудок. Фонд Розуотера выдал ему пособие на морфин, прописанный врачом.

Элиот поздоровался с ним и обнаружил, что не может вспомнить ни его имени, ни его бед. Он глубоко вздохнул. День был слишком хорош для печальных мыслей.

* * *

Когда Элиот вышел из тени Парфенона, его ослепил яростный солнечный свет. У него мгновенно заболели глаза, и пара бездельников на ступеньках суда показалась ему двумя черными головешками, окруженными клубами пара. Он услышал, как внизу, в салоне «Красота», Белла распекает какую-то даму за то, что та плохо следит за ногтями.

Элиоту уже давно никто не попадался навстречу, хотя несколько раз он замечал, что за ним следят из окон. Он не мог разглядеть – кто, но на всякий случай подмигивал и приветственно махал рукой. Дойдя до школы имени Ноя Розуотера, наглухо запертой на лето, Элиот постоял перед флагштоком и немного погрустил. Его заворожил унылый звук, который издавал полый металлический шест, когда его легонько касалась железка на веревке для подъема и спуска флага.