Текст книги "Да благословит вас бог, мистер Розуотер, или Бисер перед свиньями"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

– Смотрю.

– Теперь спроси себя: это сон? Как я мог дойти до такого позора?

Так же послушно и совершенно серьезно Элиот громко повторил:

– Это сон? Как я мог дойти до такого позора?

– И что же ты ответишь?

– Это не сон, – сообщил Элиот.

– А ты бы хотел, чтобы это оказалось только сном?

– Ну и кем бы я проснулся?

– Тем, кем ты можешь быть. И когда-то был.

– Тебе хочется, чтоб я опять начал скупать картины для музеев? Тебе было бы приятно, если б я отвалил два с половиной миллиона за рембрандтовского «Аристотеля, созерцающего бюст Гомера»?

– Незачем сводить все к нелепостям.

– Упрек не по адресу. Нелепы те, кто выбрасывает такие деньги на такую муру. Я показывал снимок этой картины Диане Лун Ламперс, и она сказала: «Может, я глупа, мистер Розуотер, но у себя дома я бы такое не повесила».

– Элиот…

– Сэр?..

– Спроси себя, что теперь думают о тебе в Гарварде.

– Зачем спрашивать? Я и так знаю.

– Да ну?

– Они от меня без ума. Ты бы видел, какие письма они мне шлют.

Сенатор грустно кивнул – он и сам знал дурную славу Гарварда, знал, что Элиот говорит правду: письма из Гарварда полны почтения.

– Господи! – сказал Элиот. – В конце концов я даю этим парням ни мало ни много триста тысяч в год – с первого дня, как Фонд начал разворачиваться. Видел бы ты их письма!

* * *

– Элиот…

– Слушаю, сэр…

– Мы подходим к историческому моменту, исполненному величайшей иронии, ибо сенатор Розуотер от Индианы готовятся спросить собственного сына: «Не был ли ты когда-нибудь коммунистом и не коммунист ли ты сейчас?»

– Ну, многим, наверно, покажется, что я рассуждаю как коммунист, – бесхитростно ответил Элиот, – но ей-богу, отец, когда работаешь с бедными, непременно увлечешься или Марксом, или Библией – иначе никак нельзя. По-моему, безобразие, что у нас в Америке никто не хочет делиться друг с другом. По-моему, только бессердечное правительство может допустить, что одни с самого рождения получают громадный кусок национального достояния, как я, например, а другие не имеют ни шиша. По-моему, правительство должно по крайней мере всех новорожденных оделять поровну. Жизнь я так тяжела – не к чему людям еще из-за денег мучиться. У нас в стране для всех всего хватит, надо только охотнее делиться друг с другом.

– Что же тогда заставит людей работать? Как ты полагаешь?

– А что их заставляет сейчас? Страх, что не хватит денег на еду, на врача, на хорошую одежду, на светлое, уютное, удобное жилье, на приличное образование для детей, на развлечения? Или стыд, что никак не найти Денежную Реку?

Это еще что за река?

– Денежная Река – она несет богатство страны. Мы-то с тобой родились на ее берегах, да и большинство тех, с кем мы вместе росли, учились в частных школах, катались на яхтах, играли в теннис, оттуда же! И все они, заметь, люди самые средние. Из этой могучей реки мы можем хлебать, сколько влезет. Мы даже берем уроки, чтобы хлебать порасторопнее.

– Уроки хлебанья?

– А как же! У юристов! У консультантов по налогам! У специалистов по кредитам! Мы родились у самой реки, можем залить богатством и себя и еще десять поколений – хватят простых черпаков и ведер. А нам этого мало – мы нанимаем экспертов, чтоб учили нас, как выхлебнуть побольше, и вот на помощь приходят всякие там акведуки, плотины, резервуары, сифоны, ковшовые подъемники и Архимедовы винты. Глядишь, и наши учителя тоже богатеют и дети их тоже начинают брать платные уроки хлебанья.

– Понятия не имел, что я хлебаю.

Элиот, захваченный своими гневными обличениями, походя пнул и отца:

– Как все прирожденные хлебалы! Им и в голову не приходит, о чем шепчутся бедняки, прослышавшие, что кто-то нахлебался. Да помяни при хлебалах Денежную Реку, они даже не поймут, о чем речь. Когда кто-нибудь из нас клянется, что никакой Денежной Реки вообще нет, я только думаю про себя: до чего же мы бессовестные, до чего бестактные!

– Как воодушевляют твои разглагольствования о такте! – сквозь зубы сказал сенатор.

– А тебе хочется, чтобы я снова повадился в оперу? Хочешь, чтоб я выстроил превосходный дом в превосходном месте и не слезал с яхты?

– Кому какое дело, чего я хочу?

– Допустим, у меня здесь не Тадж-Махал. Но если всем остальным американцам так скверно живется, чем я лучше?

– Нечего мечтать о всякой чепухе вроде Денежной Реки! Взялись бы за работу, вот и жиля бы нормально.

– Если Денежной Реки нет, то откуда берутся мои десять тысяч долларов в день? Я ведь только дремлю да почесываюсь, разве что иногда отвечаю на телефонные звонки.

– У нас пока еще каждый американец волен нажить себе состояние.

– Конечно, если ему вовремя, пока он молод, подскажут, что лучше искать Денежную Реку, а не справедливость, что пора послать к черту всякую чушь вроде честного труда и вознаграждения по заслугам и податься прямо к этой реке. Я бы сказал ему: «Ступай к богатым и власть имущим, учись у них. Они любят лесть, они трусливы. Льсти им без оглядки, запугивай, как умеешь, и в одну прекрасную безлунную ночь они приложат пальцы к губам: тс-с, мол, ни звука! И в полной тьме проведут тебя к самой широкой, к самой глубокой из всех рек – к реке богатства. Тебе укажут место на берегу и вручат ведро в полную собственность – черпай, сколько хочешь, только не хлюпай слишком громко: как бы бедняки не услышали!»

Сенатор выругался.

– Зачем ты так, отец? – участливо спросил Элиот.

Сенатор снова выругался.

– Почему каждый раз, когда мы разговариваем, мы только и знаем, что язвить, растравлять, обижать друг друга? А ведь я тебя так люблю!

Снова послышалась проклятия, еще более выразительные, ибо сенатор был близок к слезам.

– Зачем же ты бранишься, отец? Ведь я говорю, что люблю тебя.

– Ты похож на человека, который стоит на перекрестке и держит в руках туалетную бумагу. На каждом листке написано: «Я люблю тебя», и каждый прохожий, неважно – она или он, получает свой листок. Мне туалетная бумага не нужна.

– Я не догадывался, что мои чувства – туалетная бумага.

– Ты ни о чем не догадаешься, пока не бросишь пить, – закричал сенатор задыхаясь. – Передаю трубку твоей жене. Ты догадываешься, что теряешь ее? Догадываешься, какой она была хорошей женой?

* * *

– Элиот? – Голос Сильвия звучал испуганно, еле слышно. Казалось, она сама, вроде подвенечной фаты, ничего не весит.

– Да, Сильвия… – Элиот отвечал вежливо, мужественно, но сдержанно. Он писал ей тысячу раз, звонил без конца. Она отозвалась впервые.

– Я… я понимаю, что поступала плохо.

– Что ж, все мы люди…

– Вот именно. От этого никуда не денешься. Правда?

– Правда.

– Никому от этого не уйти. Верно?

– По-моему, верно.

* * *

– Элиот?

– Да?

– Как они все поживают?

– Здесь?

– Везде.

– Прекрасно.

– Я рада.

* * *

– Если… если я начну спрашивать о каждом в отдельности, я заплачу, – сказала Сильвия.

– Не спрашивай.

– Я все еще думаю о них, хоть доктора говорят, что я не должна к вам возвращаться.

– Ну так и не думай!

– У кого-нибудь родился ребенок?

– Не спрашивай.

– Разве ты не сказал отцу, что у кого-то родился ребенок?

– Не спрашивай.

– У кого, Элиот?

– О господи, не спрашивай.

– Нет, скажи мне, прошу тебя.

– У Мэри Моди.

– Близнецы?

– Конечно. – Здесь обнаружилось, что Элиот не питает никаких иллюзий насчет людей, которым посвятил свою жизнь. – И, само собой, поджигатели. – В длинной истории семейства Моди без конца попадались то близнецы, то маньяки-поджигатели.

– Хорошенькие?

– Я их еще не видел. – С раздражением, без чего никогда не обходились его разговоры с Сильвией, Элиот добавил: – Они всегда хорошенькие.

– Ты уже послал им подарки?

– С чего ты взяла, что я их еще посылаю? – Речь шла о заведенном Элиотом обычае посылать каждому новорожденному в округе Розуотер акции ИБМ.

– Ты больше не делаешь им подарков?

– Да делаю, делаю, – сказал Элиот, и, казалось, все это надоело ему до смерти.

– Кажется, ты устал.

– Должно быть, линия плохо работает.

– Расскажи, что еще нового.

– Моя жена разводится со мной по медицинским соображениям.

– Разве нельзя перескочить через эту новость? – Вопрос Сильвии вовсе не был игривым, он звучал трагически, а о трагедиях говорить не положено.

– Прыг-скок, – ровным голосом отозвался Элиот.

* * *

Элиот пропустил глоток «Южной утехи», но не утешился. Он начал кашлять, и отец его закашлялся тоже.

Этот приступ кашля, когда отец и сын, сами того не зная, горестно вторили друг другу, слышен был не только Сильвии, но и Норману Мушари. Он удрал из гостиной и засел в кабинете сенатора у параллельного телефона. Мушари подслушивал, я уши его пылали.

– Ну что же, мне, наверно, пора прощаться, – виновато сказала Сильвия. По щекам у нее бежали слезы.

– Спроси у своего доктора.

– Передай… передай всем от меня привет.

– Передам, передам.

– Скажи, что я все время вижу их во сне.

– Они, безусловно, будут вне себя от счастья.

– Поздравь Мэри Моди с рождением близнецов.

– Поздравлю. Я их как раз завтра собираюсь крестить.

– Крестить?

Это было нечто новое.

Мушари завращал глазами.

– Я… я… не знала, что ты этим занимаешься, – осторожно сказала Сильвия.

Услышав страх в ее голосе, Мушари возликовал. Он решил, что Элиот совсем запутался в своих бреднях и скоро окончательно впадет в религиозное помешательство.

– Никак не мог от Мэри отделаться, – сказал Элиот. – Она настаивала, а кроме меня заняться этим делом некому.

– А! – Сильвия вздохнула с облегчением.

Мушари не огорчился. Пусть только Элиот окрестит близнецов – и у суда не будет сомнений, что он считает себя мессией.

– Я говорил ей, что при всем желания меня к верующим не причислишь, – продолжал Элиот.

И специальные защитные глушители в мозгу Мушари тут же сработали, он пропустил это заявление мимо ушей.

– Я ей сказал, что на небесах такое крещенье не зачтется, но она все равно требовала.

– Что же ты будешь делать? Как ты с этим справишься?

– Ну, не знаю. – Вопрос увлек Элиота, он на секунду воспрянул духом, отмахнулся от горьких мыслей. Легкая улыбка промелькнула на его губах. – Очевидно, пойду в се лачугу. Побрызгаю водой на младенцев я скажу: «Привет, малютки! Добро пожаловать на Землю. Она круглая, сырая и тесная. Жить вам на ней не больше ста лет. И от вас, малютки, требуется только одно: вы обязаны быть добрыми, черт побери!»

ГЛАВА 8

* * *

В этот вечер было решено, что через трое суток в ресторане «Синяя птица» в Индианаполисе состоится прощальная встреча Элиота и Сильвии. Крайне опасная затея для таких неустойчивых и так сильно любящих друг друга людей. Телефонный разговор, который привел к этому решению, закончился сумятицей, невнятным бормотаньем, шепотом и тихими, одинокими всхлипываниями.

– Не знаю, Элиот, нужно ли?

– Мне кажется, нужно.

– Нужно, – повторила она как эхо.

– Разве ты сама не чувствуешь, что нужно?..

– Чувствую.

– От жизни не спрячешься.

Сильвия тряхнула головой:

– Пропади пропадом эта любовь!

– Все будет хорошо. Я тебе обещаю.

– Я тоже.

– Я надену новый костюм.

– Нет, пожалуйста, не надо, не старайся ради меня.

– Тогда ради «Синей птицы».

– Спокойной ночи!

– Я люблю тебя, Сильвия. Спокойной ночи!

Молчание.

– Спокойной ночи, Элиот.

– Я люблю тебя.

– Спокойной ночи! Я очень боюсь. Спокойной ночи!

* * *

Норман Мушари, встревоженный подслушанным разговором, осторожно опустил трубку. В его планы никак не входило, чтобы Сильвия забеременела от Элиота. Будет Элиот признан сумасшедшим или нет, его ребенок все равно получит неоспоримое право контроля над Фондом. А Мушари мечтал, чтобы это право перешло – к троюродному брату Элиота, Фреду Розуотеру из Писконтита, в Род-Айленде.

Фред об этом не подозревал, он даже не знал толком, родственник он Розуотерам из Индианы или нет. А Розуотеры из Индианы услышали о Фреде только из-за дотошности Мак-Аллистера, Робжента, Рида и Мак-Ги, нанявших сыщика и эксперта по генеалогическим вопросам, чтобы выведать о ближайших родственниках Розуотеров. Папка документов о Фреде, хранившаяся в секретном архиве адвокатской фирмы, разбухла, как сам Фред, но расследование проводилось тайно. Фреду и в голову не приходило, что ему могут привалить богатство и слава.

* * *

И потому на другой день после того, как Элиот с Сильвией договорились о встрече, Фред склонен был считать себя ничем не лучше, а скорее даже хуже прочих – виды на будущее у него были неприглядные. Он вышел из писконтитской аптеки, зажмурился от солнца, трижды глубоко вздохнул, завернул по соседству в писконтитскую книжную лавку. Фред был тучен, он раздулся от кофе и отрастил себе живот на датском торте.

Бедняга Фред уныло проводил утренние часы, стараясь застраховать кого-нибудь, то в аптеке, где пили кофе богатые, то в книжной лавке, куда забегали выпить кофе бедные. Во всем городе один только Фред пил кофе и тут и там.

Фред пронес брюхо к стойке, где сидели столяр и двое водопроводчиков, лучезарно им улыбнулся. Он взгромоздился на табурет, и подушка под его огромным задом сплющилась как пастила.

– Кофе с датским, мистер Розуотер? – спросила не отличавшаяся аккуратностью девица-полудурок за стойкой.

– Кофе с датским – это неплохо! – с жаром сказал Фред. – Ей-богу, в такое утро кофе с датским совсем неплохо!

* * *

О Писконтите. Те, кто любил этот городок, сокращали его ласково – «Пискунок», те, кто не любил, – «Писунок». Имя Писконтит носил когда-то один индейский вождь.

Вождь ходил в переднике, питался, как в весь его народ, моллюсками, малиной и ягодами шиповника. Земледелие для Писконтита-вождя было новинкой. Как, впрочем, и вампум, уборы из перьев и лук со стрелами.

Самой приятной новинкой был алкоголь. Писконтит умер от запоя в 1638 году.

Прошло четыре тысячи лун, и теперь поселок, обессмертивший его имя, населяли две сотни баснословно богатых семей и тысяча семей захудалых, кормильцы которых тем ила иным путем обслуживали богачей.

Жили здесь почти все убого, ни умом, ни чуткостью, ни юмором, ни находчивостью не блистали – прозябали так же бездарно, как жители города Розуотер в штате Индиана. Доставшиеся в наследство миллионы не помогали. Искусство и науки – тоже.

* * *

Фред Розуотер хорошо управлял яхтой и когда-то учился в Принстоне, поэтому его принимали в богатых домах, хотя, по мерке Писконтита, он считался ужас каким бедным. Дом его, сооруженный местным плотником, – неказистое строение из бурых досок, – стоял за милю от блистающей водной глади.

Бедняга Фред работал как черт, чтобы время от времени приносить домой несколько долларов. Сейчас, в книжной лавке, широко улыбаясь столяру и двум водопроводчикам, он тоже вкалывал. Трое работяг читали скандальную газетенку-еженедельник, накачивающий всю страну сведениями об убийствах, сексе, кошках, собаках и детях – предпочтительно изувеченных детях. Газетка называлась «Любознательный американец» – «самая увлекательная газета в мире». Для книжной лавки «Любознательный» был все равно что «Уолл-стрит джорнел» для аптеки.

– Вижу, вы, как всегда, расширяете свой кругозор, – заметил Фред. Остроты его были не легче датского торта.

Рабочие относились к Фреду с неловкой почтительностью. Они пытались высмеивать его ремесло, но в глубине души понимали, что Фред предлагает единственно доступный им путь из грязи в князи: застраховаться и поскорее отдать концы. А Фред бережно хранил свою мрачную тайну: без этих людей, что вились вокруг его приманки, он бы и гроша ломаного не заработал. Он вел дела только с рабочими. Все его россказни о прогулках на яхтах с местными тузами были похвальбой, трепом. Беднякам льстила мысль, что у Фреда страхуются даже осмотрительные богачи, но бедняки ошибались – капиталами богачей ворочали столичные банки я юридические фирмы.

– Что сегодня в иностранной хронике? – осведомился Фред: еще одна дежурная острота по поводу «Любознательного».

Столяр показал Фреду первую страницу. Всю ее занимала фотография миловидной девицы и подпись. Подпись гласила:

ИЩУ МУЖЧИНУ,

СПОСОБНОГО ДАТЬ МНЕ

ГЕНИАЛЬНОГО РЕБЕНКА!

Девушка работала в эстрадном театре статисткой. Ее звали Рэнди Геральд.

– Охотно помог бы даме разрешить ее проблему, – снова натужно сострил Фред.

– Еще бы! – сказал столяр, вздернув голову и прищелкнув языком. – Кто бы отказался?

– Вы думаете, я всерьез? – Фред фыркнул, глядя на снимок Рэнди Геральд. – Да я не променяю свою подружку и на двадцать тысяч таких, как эта Рэнди. – Теперь он нарочно разводил лирику. – Уверен, что и вы, ребята, своих подружек не променяете. – Подружками Фред называл всех женщин, чьи мужья могли клюнуть на страховку.

– Я же ваших подружек знаю, – продолжал он. – Нас здесь четверка счастливчиков, запомним это. Подружки у нас что надо, мы за них должны вечно богу молиться! – Фред помешал кофе. – Я разве не понимаю? Без моей я бы просто пропал!

Его подружку звали Кэролайн. Она родила ему некрасивого толстого малыша, бедного крошку Франклина Розуотера. В последнее время Кэролайн пристрастилась выпивать за завтраком со своей богатой подругой Аменитой Бантлайн.

– Я для своей делаю, что могу, – объявил Фред. – Но, видит бог, этого мало. Все отдать за нее – и то мало. – В горле у него и впрямь стоял комок. Фред твердо знал, что ему не заключить ни одного договора, пока всамделишные слезы не станут у него комком в горле. – Но кое-что для своей подружки и бедняк может сделать. – Фред возвел глаза к небу. После смерти за него должны были заплатить сорок две тысячи долларов.

* * *

Фреда, конечно, часто спрашивали, не сродни ли он знаменитому сенатору Розуотеру. Предпочитая не выпячиваться, Фред невразумительно мямлил:

– Да вроде… Какая-то дальняя родня… Предки, что ли, у нас общие.

Подобно большинству неимущих американцев, Фред ничего не знал о своих предках.

А энать следовало вот что:

Род-айлендская ветвь семьи Розуотеров происходила от Джорджа Розуотера, младшего брата бесчестного Ноя. Когда началась гражданская война, Джордж сколотил в Индиане вооруженный отряд и повел его на соединение с уже ставшим легендарным отрядом Черной Шапки. Под командой Джорджа находился Флетчер Мун, деревенский дурачок, которого Ной послал вместо себя. При втором сражении у ручья Булл-Ран залп орудий Джексона превратил Муна в котлету.

Когда по слякоти отступали на Александрию, капитан Розуотер улучил момент и написал брату Ною следующее:

«Флетчер Мун до конца жизни в меру своих сил оставался верен вашей сделке. Если досрочная потеря вложенных в него денег тебя удручает, то советую обратиться к генералу Поупу за частичным возмещением их. Жаль, что ты не здесь. Джордж».

На что Ной ответил:

«Мне жаль Флетчера Муна, но, как сказано в Библии, «договор есть договор». Прилагаю несколько документов. Подпиши их, чтобы я мог до твоего возвращения управлять принадлежащей тебе половиной фермы, завода и т. д. и т. п. Мы здесь испытываем тяжкие лишения. Все отдается войску. Благодарственное слово от войска было бы принято с благодарностью. Ной».

К моменту Антитемского сражения Джордж Розуотер был уже подполковником, и как ни странно – потерял оба мизинца на руках. Под Антитемом лошадь Джорджа была убита, он бросился в атаку бегом, подхватил полковое знамя, уроненное умирающим пареньком, и после очередного залпа артиллерии конфедератов обнаружил, что от знамени в его руках остался только кусок древка. Продолжая драться, он кого-то убил этим обломком. Тут как раз один из его солдат выпалил из мушкета, позабыв вынуть шомпол. Взрыв ослепил подполковника Розуотера на всю жизнь.

* * *

Слепому Джорджу пожаловали внеочередное звание бригадного генерала. Он вернулся в округ Розуотер. Все находили, что он на редкость бодр. И бодрость его как будто ничуть не уменьшилась, когда от банкиров и адвокатов, любезно предложивших слепому свои услуги, он узнал, что собственноручно переписал все имущество на Ноя и остался ни с чем. Ною, к сожалению, не удалось задержаться в городе, чтобы лично объясниться с Джорджем. Дела вынуждали его подолгу бывать в Вашингтоне, Нью-Йорке и Филадельфии.

– Что ж, – сказал Джордж, а сам все улыбался да улыбался, – как ясно указывает вам Библия, «дело есть дело».

Адвокатам и банкирам показалось, что их вроде бы надули, – ведь Джордж, по-видимому, не извлек никакой морали из событий, для всякого другого столь значительных. Один из адвокатов заранее предвкушал, как преподнесет Джорджу эту самую мораль, когда тот придет в бешенство. Он и теперь не удержался и преподнес ее Джорджу, хоть тот продолжал смеяться:

– Прежде чем подписать бумагу, ее следует прочесть.

– Можете прозакладывать свои ботинки, – сказал Джордж, – что впредь я буду поступать только таким образом.

Джордж Розуотер был явно не в себе, когда вернулся в Розуотер, ибо ни один нормальный человек не стал бы столько смеяться, потеряв зрение и законное имущество. И всякий нормальный человек, тем более герой и генерал, сумел бы принять крутые меры и через суд вынудить брата вернуть присвоенное. Но Джордж не стал возбуждать дело. Он не поехал за Ноем в восточные штаты и не стал ждать его возвращения в округ Розуотер. Больше они с Ноем никогда не виделись и ничего друг о друге не знали.

Генерал Джордж, при всех своих почетных регалиях, посетил каждую семью округа Розуотер, отдавшую под его команду сына, а то и нескольких сыновей, и всюду он восхвалял парней, скорбя всем сердцем за раненых и убитых. Как раз в это время строился кирпичный особняк Ноя Розуотера. Однажды утром рабочие обнаружили, что к дверям особняка прибита генеральская форма, точь-в-точь как звериная шкура, распяленная для просушки.

С тех пор в округе Розуотер Джорджа больше не видели.

* * *

Джордж побрел на восток, но не для того, чтобы найти и убить брата, а чтоб устроиться на работу в Провиденсе, штат Род-Айленд. До него дошли слухи, что там открывают фабрику по изготовлению метел и веников и набирать туда будут ослепших ветеранов-северян.

Слух был верный. Такая фабрика в Провиденсе и впрямь открылась. Основал ее Кастор Бантлайн, причем сам он не был ни ветераном, ни слепцом. Бантлайн точно рассчитал, что слепые ветераны будут покладистыми работниками, что сам он за свое человеколюбие войдет в историю и что по крайней мере в эти послевоенные годы каждый патриот Севера сочтет долгом купить бантлайковскую метлу «Северная звезда». Так начал расти капитал Бантлайна. А с доходами от метел Кастор Бантлайн и его сын-калека Илайхью пустились искать поживы в южных штатах, стали табачными королями.

* * *

Когда улыбчивый генерал Джордж Розуотер добрался на стертых ногах до фабрики метел, Кастор Бантлайн навел справки в Вашингтоне, удостоверился в генеральском звании Джорджа, нанял его на работу, назначив мастером, положил хорошее жалованье и назвал его именем выпускаемые фабрикой веники. Фабричная марка скоро вошла в обиход: все стали говорить не «веник», а «генерал Розуотер».

И дали слепому Джорджу четырнадцатилетнюю сироту по имени Фейт Меррихью, чтоб служила ему глазами и была у него на посылках. И когда ей минуло шестнадцать, Джордж взял ее в жены.

И Джордж родил Абрахама, ставшего священником-конгрегационалистом^[7]. Абрахам сделался миссионером, уехал в Конго, встретил там Лавинию Уотерс, дочь миссионера-баптиста из Иллинойса, и взял ее в жены.

В джунглях родил Абрахам сына Меррихью. Лавиния умерла родами. Крошка Меррихью был вскормлен молоком женщины из племени банту.

И Абрахам вместе с крошкой Меррихью вернулся в Род-Айленд.

Абрахам принял предложение стать проповедником независимой церковной общины в маленьком рыбачьем поселке под названием Писконтит. Он купил себе домик, и с домиком отошли к нему сто десять акров песчаного участка, заросшего лесом и запущенного. Участок был треугольный. Гипотенуза треугольника проходила по берегу Писконтитского залива.

Меррихью, сын проповедника, занялся продажей недвижимости, разбил отцовскую землю на участки. Он женился на Синтии Найлз Рэмфорд, взял за ней кой-какой капитал, вложил большую часть его в дорожные работы, уличное освещение и канализацию. Нажил состояние – и потерял его вместе с состоянием жены в 1929 году, во время кризиса.

Он пустил себе пулю в лоб.

Но до этого он успел написать историю своей семьи и родил беднягу Фреда – страхового агента.

* * *

Сыновьям самоубийц обычно не везет.

Ни у кого из них нет вкуса к жизни. И даже в стране, где мало кто может похвалиться длинной родословной, они чувствуют себя сиротливее прочих.

Они брезгливо безразличны к прошлому и покорно не ждут от будущего ничего, кроме свинства: чуют, что им тоже суждено покончить с собой.

Этот психологический узор был типичен и для Фреда. Но в его случае он осложнялся нервным тиком, приступами апатии и отвращения к себе. Он слышал выстрел, прикончивший его отца, видел отца с разлетевшимся черепом, с рукописью истории семьи на коленях.

Рукопись осталась у Фреда. Он ни разу не прочел ее, ни разу не захотел прочесть. Она лежала у него в подвале ва шкафу, в котором хранилось варенье. Там же, на шкафу, Фред хранил крысиный яд.

* * *

А сейчас бедняга Фред Розуотер, сидя в книжной лавке, продолжал болтать о подружках со столяром и водопроводчиками.

– Нед, – говорил он столяру, – как-никак мы с тобой кое-что для наших подружек сделали.

Столяр благодаря Фреду стоил после смерти двадцать тысяч долларов. Каждый раз, как близилась выплата страховой премии, его одолевали мысли о самоубийстве.

– И о сбережениях нам беспокоиться нечего, – сказал Фред, – обо всем без нас позаботятся: выплачивается автоматически.

– Ну! – сказал Нед.

Наступила вязкая тишина. Двое незастрахованных водопроводчиков, еще недавно разбитные и веселые, теперь сидели как неживые.

– Одним росчерком пера, – напомнил Фред столяру, – мы закрепили за собой кругленькие суммы. Вот в чем прелесть страхования жизни! Это самое малое, что мы можем сделать для своих подружек.

Водопроводчики соскользнули с табуретов. Фреда их бегство не расстроило. Никуда не денутся – совесть замучит и снова прибредут в книжную лавку. А там их всегда встретит Фред.

– Хочешь, скажу, что в моем деле меня больше всего радует? – спросил Фред столяра.

– Ну?

– Когда кто-нибудь из ваших подружек подходит ко мне и говорит: «Просто не знаю, как мне и моим детям благодарить вас, столько вы для нас сделали! Да благословит вас бог, мистер Розуотер!»

ГЛАВА 9

* * *

Столяр тоже улизнул от Фреда, оставив свой экземпляр «Любознательного». Фред ловко разыграл целую пантомиму, чтоб каждому наблюдателю со стороны было ясно, что он, Фред, помирает со скуки, что делать ему совершенно нечего, что его клонит ко сну – возможно, с похмелья, и что он, похоже, готов ухватиться за любое чтиво, лишь бы не клевать носом.

– Ох-хо-хо! – зевнул он. Потянулся и цапнул газету.

В лавке не было ни души, кроме девицы за стойкой.

– Подумать только! – сказал Фред. – Какой идиот способен читать такую дрянь?

Девушка вполне могла бы возразить, что не кто иной, как Фред еженедельно проглатывает эту дрянь со всеми потрохами. Но поскольку она сама была идиоткой, то никогда ничего не замечала. Она ответила:

– Не знаю, хоть убейте меня!

Это предложение прозвучало заманчиво.

* * *

Фред перевернул страницу, прочел описание убийства с изнасилованием, происшедшего в Небраске в 1933 году. К отчету прилагались тошнотворно натуралистические снимки, разглядывать которые надлежало только судебному следователю. Сейчас, когда Фред и все остальные поклонники «Любознательного», – числом не менее десяти миллионов, если верить редакции, – читали об этом убийстве, оно имело уже двадцатилетнюю давность. Материалы, печатавшиеся в этой газетке, не устаревали. Рассказ о деяниях Лукреции Борджа в любую минуту оттеснил бы на последние страницы все остальное. Фред, только год проучившийся в Принстоне, именно из «Любознательного» впервые узнал, как умер Сократ.

В лавку вошла тринадцатилетняя девочка, и Фред отшвырнул газету. Лайла Бантлайн – высоченная, угловатая, с лошадиным лицом – была дочерью ближайшей подруги жены Фреда. Под ее на редкость красивыми зелеными глазами темнели большие круги. Лицо было пестрым от солнечных ожогов, загара, веснушек в пятен розовой молодой кожи. Лайла считалась умелой и ловкой яхтсменкой, надеждой Писконтитского яхт-клуба.

Она взглянула на Фреда с жалостью, потому что он был беден, потому что он был толст и скучен, потому что жена ему досталась нехорошая. И прошла широким шагом к журнальным и книжным полкам, скрылась там из виду, усевшись на цементный пол.

Фред снова поднял «Любознательного», углубился в объявления о продаже всякого рода похабщины. Дыхание у него оставалось ровным. Бедняга Фред относился к «Любознательному» и ко всему, что за ним стояло, со школярским восторгом. Но самому играть в эти игры, отзываться на объявления у Фреда не хватало духа. Тайные страсти Фреда были мелкими и робкими, что, впрочем, было вполне естественно для сына самоубийцы.

* * *

Тут в лавку ввалился здоровенный мужчина и сразу оказался под боком у Фреда, не успевшего даже отбросить газету.

– Ну что, страховщик-горемыка, распутная твоя душа! – сказал вновь пришедший ласково. – И не стыдно тебе пускать слюни над этой мурой?

Это был Гарри Пена, рыбак-профессионал, он же начальник добровольной пожарной дружины Писконтита. Гарри держал в море две ловушки для рыб – лабиринты из кольев и сетей. При таком способе ловли делался хладнокровный расчет на то, что рыба – дура. Каждая ловушка состояла из длинной загородки, поставленной прямо в море и упиравшейся одним концом в сушу, другим в круглый загон из шестов и сетей. Рыба, пытаясь обойти загородку, попадала в загон. С перепугу она начинала кружить взад-вперед, взад-вперед, и тут подоспевали в лодке Гарри с двумя сыновьями-великанами, все трое вооруженные баграми и деревянными молотками. Они закрывали вход в загон, подтягивали со дна сеть и принимались бить, крошить и молотить.

Гарри был пожилой и кривоногий, но его голову и плечи мог бы взять за образец для своего Моисея сам Микеланджело. Гарри не всегда рыбачил. И он был когда-то страховщиком-горемыкой в Питтсфилде, штат Массачусетс. Там он однажды вечером вычистил свой ковер четыреххлористым углеродом и чуть не умер. Когда он стал поправляться, доктор объявил ему:

– Гарри, либо ты будешь работать на открытом воздухе, либо умрешь.

Так Гарри пошел по стопам своего отца – стал ловить рыбу ставным неводом.

* * *

Гарри обвил рукой жирные плечи Фреда. Он мог позволить себе такой жест – ведь он был одним из немногих в Писконтите мужчин, чьи мужские качества не подлежали сомнению.

– Эх ты, страховщик-горемыка! – сказал он. – И чего ты пропадаешь в страховщиках? Займись чем-нибудь красивым.

Он уселся, заказал черный кофе и сигару с золотым обрезом.