Текст книги "Добро пожаловать в обезьянник (сборник)"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

– А потом все. На этом и остановились.

– В смысле? – не поняла Анна.

– В прямом. Начали с двух красивейших расписных стульев, а потом выдохлись. Сдулись.

– А… – протянула моя жена. – Понятно. Какая досада. Вот, значит, что не так с Дженкинсами. Ага!

– Выражаем Дженкинсам наше «фи», – сказал я.

Грейс меня не расслышала. Она продолжала курсировать между столовой и гостиной: всякий раз, входя в гостиную или выходя из нее, она словно огибала некий невидимый предмет – строго в одном и том же месте. Заинтригованный, я встал на это самое место и немного попрыгал: может, половица расшаталась?

Тут в гостиную снова вошла Грейс. Она изумленно посмотрела на меня и охнула.

– Я сделал что-то не то? – спросил я.

– Нет-нет, я просто не ожидала увидеть вас на этом месте.

– Прошу прощения.

– Здесь будет стоять такая чудная скамеечка, знаете, как у сапожников.

Я сделал шаг в сторону и с тревогой наблюдал, как она нагибается над воображаемой скамейкой.

– Один или два ящика мы откроем и посадим в них плющ, – рассказала мне Грейс. – Правда, прелесть? – Она осторожно обогнула скамейку, чтобы не оцарапать ноги о грубое дерево, и прошла к лестнице на второй этаж. – Можно, я туда загляну? – весело спросила она.

– Ни в чем себе не отказывайте, – ответила Анна.

Джордж поднялся с дивана. Он минуту смотрел на лестницу, потом показал нам пустой бокал:

– Можно мне еще немного?

– О, простите, Джордж! Мы заболтались и совсем за вами не ухаживаем. Конечно, угощайтесь! Бутылка в столовой.

Он направился прямиком к бутылке и налил себе на добрых три пальца чистого виски.

– Плитка в ванной совершенно не подходит по цвету к полотенцам, – раздался сверху голос Грейс.

Анна, ходившая за ней по пятам, будто горничная, вяло согласилась.

Джордж поднял бокал, подмигнул и выпил до дна.

– Вы на нее не обижайтесь, она всегда так разговаривает. У вас отличный дом. Мне нравится, и ей тоже.

– Спасибо, Джордж. Приятно слышать.

Анна и Грейс наконец спустились. Вид у Анны был довольно ошалелый.

– Ох уж эти мужчины! – сказала Грейс. – Им все это неинтересно, правда? – Она улыбнулась Анне. – Они не понимают наших увлечений. О чем вы тут разговаривали, пока нас не было?

– Я советовал обернуть деревья обоями и повесить ситцевые шторки на замочные скважины.

– М-м-м-м. Что ж, нам пора домой, милый, – сказала Грейс.

Она ненадолго замерла перед входной дверью.

– У вас тут очень красивые строгие линии, – заметила она. – А вся эта пряничная мишура легко отлетит – один удар долотом, и все. Еще можно затереть ее белой краской – два раза подряд, не дожидаясь, пока высохнет первый слой. Тогда атмосфера в доме станет более уютной, более вашей.

– Огромное спасибо за полезные советы, – сказала Анна.

– У вас и без этого шикарный дом, – вставил Джордж.

– Я не понимаю, откуда берется столько художников-мужчин? – сказала Грейс. – Ни у одного из моих знакомых мужчин нет ничего похожего на художественный вкус.

– Ерунда, – тихо сказал Джордж и вдруг удивил меня, посмотрев на Грейс с искренней любовью и даже ревностью.

– Мы живем в дыре, – мрачно сказала Анна после ухода Маклелланов.

– Да брось, у нас отличный дом!

– Может быть, но нам столько всего еще нужно сделать. Я и не думала раньше. Господи, представляю, какие у них хоромы! Они живут здесь уже пять лет. Представляешь, во что она превратила дом за эти годы? Там, наверное, каждый гвоздик сияет!

– А снаружи выглядит так себе. И вообще, Анна, ты же не такая.

Она потрясла головой, словно приходя в себя.

– Вот именно! Никогда в жизни я не пыталась угнаться за соседями. Но в этой женщине что-то такое есть…

– К черту ее! Давай лучше будем водиться с Дженкинсами.

Анна рассмеялась. Чары Грейс понемногу рассеивались.

– Ты спятил? Хочешь подружиться с обладателями двух жалких стульев? С этими неудачниками?

– Ну, мы им скажем, что согласны дружить, только если они купят к тем стульям диван.

– И не какой-нибудь, а правильный диван. Красный-красный.

– Если они хотят стать нашими друзьями, они не должны бояться ярких цветов. И плясать должны от ковра.

– Это само собой, – решительно кивнула Анна.

* * *

С Дженкинсами мы познакомились не скоро и только вежливо кивали им при встрече. Грейс Маклеллан большую часть суток проводила у нас. Почти каждое утро, когда я уходил на работу, она вваливалась в гостиную с охапкой журналов по домоводству и заставляла Анну листать их в поисках идеальных решений для нашего «проблемного» дома.

– Наверно, они жутко богатые, – сказала как-то Анна за ужином.

– Вряд ли, – ответил я. – У Джорджа крошечная кожгалантерея, в которой почти не бывает покупателей.

– Значит, они все заработанное вкладывают в дом – до последнего цента.

– Вот в это я готов поверить. Но с чего ты взяла, что они богаты?

– Послушать эту женщину, так деньги для нее – пустяк! Она не моргнув глазом говорит о шторах по десять долларов за ярд и что ремонт нашей кухни не обойдется дороже чем в полторы тысячи долларов – если, конечно, не выкладывать камин булыжником.

– Я так скажу: кухня без камина, выложенного булыжником, – деньги на ветер.

– И без мягкого уголка.

– А ты не можешь как-нибудь ее отвадить, Анна? Она тебя утомляет, я вижу. Скажи ей, что у тебя много дел.

– Язык не поворачивается. Она такая милая, добрая и одинокая… – Анна беспомощно развела руками. – Вдобавок ей ничего не объяснишь. Она вообще не слушает, что ей говорят. У нее голова забита чертежами, тканями, мебелью, обоями и краской.

– Так смени тему.

– Легко сказать! Это все равно что направить Миссисипи в другую сторону. Заговоришь о политике – она переключается на ремонт в Белом доме, упомянешь породу собак – она заведет шарманку о собачьих будках.

Тут зазвонил телефон, и я поднял трубку. То была Грейс Маклеллан.

– Да, Грейс?

– Вы, кажется, занимаетесь офисной мебелью?

– Верно.

– У вас бывают в продаже старые картотечные шкафчики?

– Да. Сам я их не люблю, но иногда приходится брать.

– А можете отдать мне такой?

Я задумался. У нас как раз валялась в офисе деревянная развалина, которую я собирался отнести на помойку. Я рассказал о ней Грейс.

– О, чудненько! В прошлом номере «Дома и сада» была статья о том, что можно сделать из старых картотечных шкафчиков. Если оклеить их обоями и покрыть прозрачным шеллаком, получается очень мило!

– Не сомневаюсь. Хорошо, дорогая, я завтра вечером его привезу.

– Ужасно любезно с вашей стороны! Может, зайдете к нам пропустить по рюмочке?

Я принял приглашение и повесил трубку.

– Ну, время пришло. Мария Антуанетта наконец пригласила нас взглянуть на Версаль.

– Я боюсь, – сказала Анна. – Вдруг после этого я не смогу смотреть на собственный дом?

– Брось, в жизни есть вещи поважнее, чем декор интерьеров.

– Знаю, знаю. Вот бы ты днем сидел дома и твердил мне это, пока она здесь!

На следующий вечер я приехал домой на пикапе, а не на своей машине – привез Грейс старый картотечный шкаф. Анна уже была у Маклелланов, и Джордж вышел мне помочь.

Шкаф был дубовый, старомодный и ужасно тяжелый: пыхтя и сопя, мы кое-как втащили его в дом, и я не больно-то смотрел по сторонам, пока не избавился от ноши в передней.

В глаза бросились еще два таких же разбитых картотечных шкафа – без всяких следов обоев или шеллака. На диване в гостиной сидела моя жена, на лице у нее застыла какая-то странная улыбка. Пружины пробили дно дивана и почти упирались в пол. Основным источником света в комнате была единственная лампочка, вкрученная в оплетенную паутиной люстру с шестью рожками. Из розетки в стене торчал перемотанный изолентой шнур – он вел к утюгу, стоявшему на гладильной доске посреди гостиной.

На полу лежал малюсенький коврик – такие обычно стелют в ванных; поцарапанные половые доски давным-давно нуждались в покраске. Всюду были пыль и паутина, окна помутнели от грязи. Единственное подобие порядка и изобилия наблюдалось на кофейном столике – то были разложенные веером журналы по домоводству.

Джордж был угрюмей и беспокойней обычного: ему явно не хотелось принимать гостей. Налив всем выпить, он сел и принялся молча буравить взглядом стенку.

Совсем иначе вела себя Грейс. Она была воплощение радушия, веселья и, как мне показалось, неукротимой гордости. Она то вставала, то садилась, то вскакивала вновь – по десять раз за минуту – и буквально танцевала по гостиной, расписывая, где и что будет. Она щупала пальцами воображаемые ткани, лениво разваливалась на плетеном стуле, на месте которого однажды будет стоять шезлонг с обивкой сливового цвета, показывала руками ширину будущего шкафчика беленого дуба, куда она хотела встроить телевизор, радиоприемник и граммофон.

Грейс захлопала в ладоши и зажмурилась.

– Вы ведь тоже это видите? Ну видите?

– Очень красиво! – ответила Анна.

– И каждый вечер, когда Джордж будет возвращаться с работы, я буду наливать нам мартини из ледяного графина и ставить пластинку. – Грейс наклонилась к воображаемому проигрывателю, нажала несуществующую кнопку и снова села на стул. Я с ужасом увидел, как она покачивает головой в такт музыке.

Примерно через минуту этого покачивания Джордж тоже заволновался.

– Грейс! – окликнул он жену. – Ты засыпаешь. – Он пытался говорить как можно беззаботней, но в голосе все равно слышалась тревога.

Грейс тряхнула головой и лениво приоткрыла глаза.

– Нет-нет. Я слушаю.

– Вы очень здорово все придумали, – сказала Анна, беспокойно покосившись на меня.

Грейс вдруг вскочила и затараторила с новой силой:

– А столовая! – Она нетерпеливо схватила журнал со столика и принялась быстро его листать. – Погодите, где она, где? Нет, не то! – Она уронила журнал на пол. – Ах да, я же вчера вырезала ее и убрала в картотеку! Помнишь, Джордж? Там еще стеклянный стол с полочкой для цветов внизу?

– Ага.

– Я решила поставить такой в столовой. – Грейс просияла. – Прямо под прозрачной столешницей будут цвести фиалки, герань и все такое прочее. Здорово? – Она кинулась к картотечным шкафам: – Нет, вы должны непременно увидеть фотографии.

Мы с Анной вежливо наблюдали, как она водит пальцем по разделителям в картотечных ящиках – забитых, как я понял, образцами тканей, красок, обоев и журнальными вырезками. Она уже заполнила ими два шкафа и собиралась занять третий, который я привез из конторы. Ящики были названы очень просто: «Гостиная», «Кухня», «Столовая», – и так далее.

– Ничего себе система! – сказал я Джорджу, который как раз прошел мимо с новым стаканом.

Он пристально поглядел на меня, как будто пытался понять, издеваюсь я или нет.

– Да уж, – наконец сказал он. – Там даже есть раздел, посвященный моей будущей мастерской в подвале. – Джордж вздохнул. – Что ж, когда-нибудь…

Грейс показала нам квадратик голубого полиэтилена:

– Из этого материала будут шторки на кухне – над раковиной и посудомоечной машиной. Он не пропускает воду и прекрасно моется.

– Прелесть, – сказала Анна. – У вас есть посудомоечная машина?

– М-м-м-м? – переспросила Грейс, мечтательно глядя куда-то вдаль. – А, машина-то? Нет, но я уже знаю, какую мы купим. Это мы решили, правда, Джордж?

– Да, милая.

– И когда-нибудь… – весело сказала Грейс, перебирая пальцами содержимое ящичков.

– Да, когда-нибудь… – протянул Джордж.

Как я уже говорил, мы познакомились с Маклелланами два года назад. Анна, добрая и нежная душа, придумала безобидный способ ограничить визиты Грейс в наш дом. Но раз или два в месяц мы по-соседски пропускали по рюмочке то у нас, то у них в гостях.

Джордж мне нравился: он стал куда разговорчивей и дружелюбней, когда понял, что мы с Анной не станем издеваться над увлечением его жены, – все остальные соседи с удовольствием это делали. Он обожал Грейс и подшучивал над ее занятиями только при незнакомых людях, как это было в день нашего знакомства, а в компании друзей никогда не отзывался пренебрежительно о ее мечтах.

Анна храбро несла бремя одностороннего общения с Грейс – терпеливо и почтительно, словно слушая проповедь священника. Мы с Джорджем не обращали внимания на ее болтовню и с удовольствием разговаривали на прочие темы, не имеющие отношения к декору дома.

В ходе этих бесед стало ясно, что Джордж вот уже несколько лет не может вылезти из финансовой ямы и дела его отказываются идти на лад. Каждый месяц, с выходом очередного журнала по домоводству, это мифическое «когда-нибудь», о котором Грейс вела разговоры на протяжении пяти лет, откладывалось еще на месяц. Именно поэтому, а вовсе не из-за Грейс, рассудил я, Джордж пил столько виски.

Картотечные шкафы все пухли и пухли, а дом Маклелланов все ветшал, однако воодушевление Грейс ничуть не ослабевало. Наоборот, оно только росло, а мы снова и снова вынуждены были ходить за ней по дому, слушая бесконечные рассказы о том, как все будет.

А потом в жизни Маклелланов случилось два события, грустное и радостное. Грустным событием была внезапная болезнь Грейс: она слегла с какой-то инфекцией и два месяца пролежала в больнице. Радостное заключалось в том, что Джордж унаследовал немного денег от какого-то дальнего родственника, которого не видел ни разу в жизни.

Пока Грейс лежала в больнице, Джордж часто ужинал в нашем доме. В день, когда он получил наследство, всю его угрюмость как рукой сняло: он тоже с жаром говорил о ремонте и ни о чем другом.

– Ну вот, теперь и вас одолела эта напасть, – смеясь, сказала Анна.

– Напасть? К черту! У меня теперь есть деньги! Я сделаю Грейс сюрприз – к ее выписке наш дом превратится в дом ее мечты!

– В точности?

– В точности!!!

И мы с Анной охотно стали ему помогать с осуществлением этого плана. Мы перерыли все бумаги Грейс и нашли подробные указания по каждой комнате, вплоть до пресс-папье и мыльниц. Найти все эти предметы в продаже оказалось непросто, но Джордж не останавливался ни перед чем, Анна тоже, а деньги значения не имели.

Значение имело время. Электрики, плотники, каменщики и маляры работали в доме круглосуточно, за сверхурочные, а Анна – совершенно бесплатно – обзванивала магазины и ругалась с сотрудниками, чтобы те поторопились с доставкой заказанной мебели. За два дня до того, как Грейс должны были выписать, от наследства не осталось ни цента, а дом превратился в дворец. Джордж, несомненно, был самым счастливым и гордым человеком на планете. Ремонт удался на славу, все прошло без сучка без задоринки за исключением одной крошечной детали: Анне не удалось найти ткань того цвета, который Грейс задумала для штор и обивки дивана в гостиной. Оттенок, которым пришлось удовольствоваться, был всего на один тон светлее. Мы с Джорджем вообще не заметили разницы.

И вот Грейс вернулась домой, веселая, но ослабевшая после болезни. День был уже в разгаре, и мы с Анной сидели в гостиной, в прямом смысле слова дрожа от волнения. Пока Джордж вел Грейс по дорожке, Анна возилась с букетом алых роз, которые она принесла и поставила в массивную стеклянную вазу посреди кофейного столика.

Джордж положил ручку на дверь, та распахнулась, и на пороге дома своей мечты появились Маклелланы.

– О, Джордж, – пробормотала Грейс. Она отпустила его руку и, словно каким-то чудом черпая силы из окружающих вещей, сама обошла все комнаты. Грейс оглядывалась по сторонам точь-в-точь как раньше – мы видели это тысячу раз. Только сегодня она молчала.

Наконец она вернулась в гостиную и растянулась на шезлонге сливового цвета.

Джордж покрутил ручку на граммофоне, и музыка превратилась в едва слышный шепот.

– Ну?

Грейс вздохнула.

– Не торопи меня. Я пытаюсь подобрать слова – самые правильные слова.

– Тебе нравится? – спросил Джордж.

Грейс изумленно посмотрела на него и рассмеялась.

– Ах, Джордж, Джордж, конечно, мне нравится! Ты чудесный, ты прелесть! Я наконец-то дома. – Ее губы задрожали, и мы все тут же встревожились.

– Что-то не так? – прохрипел Джордж.

– Ты все очень здорово устроил. У нас так красиво и уютно!

– Я бы удивился, если б было иначе, – сказал Джордж. Он хлопнул в ладоши. – Ну что, как твое самочувствие? Выпьешь с нами?

– Конечно, я же не умерла.

– Нам не наливайте, Джордж. Мы уходим. Мы только хотели увидеть ее лицо, а теперь пойдем.

– Ну нет… – начал было Джордж.

– Правда, мы серьезно. Вам лучше побыть вдвоем… то есть втроем, с домом.

– Ни шагу! – Джордж бросился в ослепительно белую кухню смешивать напитки.

– Давай потихоньку сбежим, – сказала Анна, и мы пошли к двери. – Грейс, не вставай, мы сами выйдем.

– Что ж, если вы в самом деле не хотите оставаться, до свидания, – сказала она с шезлонга. – Не знаю, как вас и благодарить.

– Ну что ты, мы только рады. Я давно так не веселилась. – Анна окинула гостиную гордым взглядом и подошла к вазе, чтобы поправить розы. – Я немножко переживала из-за цвета штор и дивана. Ты не очень расстроилась?

– Ой, Анна, ты тоже заметила? Я-то решила, что и говорить о такой глупости не стоит. Этот пустяк не должен был испортить мне возвращение. – Она немного нахмурилась.

Анна упала духом.

– А он испортил?

– Нет-нет, что ты! Ни капельки, – ответила Грейс. – Я сама не понимаю почему, но мне совершенно все равно.

– Зато я понимаю, – сказала Анна.

– Наверно, что-то с воздухом.

– С воздухом?

– Ну да, а как еще это объяснишь? Ткань не выцветала столько лет, а тут – раз! – и поблекла за пару недель.

Вошел Джордж с графином в руке.

– Бросьте, выпейте с нами хоть немножко!

Мы с Анной, не говоря ни слова, жадно вцепились в стаканы.

– Сегодня пришел свежий номер «Красивого дома», милая, – сказал Джордж.

Грейс пожала плечами:

– Ну и что? Прочитал один – считай, прочитали все. – Она подняла бокал: – Ну, за счастье! И огромное спасибо вам за розы, милые мои.

1951

История в Хайаннис-порте

Перевод. Владимир Баканов, 2012.

Одна из сфер моего бизнеса – доставка и установка противоураганных окон. Я живу в Норт-Кроуфорде, штат Нью-Гемпшир, и снабжаю своими стеклами всю округу – стараясь, впрочем, не забираться чересчур далеко. Но вот как-то меня занесло в Хайаннис-Порт (это штат Массачусетс), в дом, расположенный прямо напротив летней виллы президента Кеннеди. А случилось все из-за того, что один человек превратно истолковал мои слова и зачислил меня в страстные поклонники сенатора Голдуотера. (На самом же деле Голдуотер мне совершенно безразличен.)

Произошло это так. Председатель нашего городского клуба – республиканец и, естественно, стеной стоит за пресловутого Голдуотера. Он-то и пригласил к нам на собрание некоего Роберта Тафта Рэмфорда.

Совсем молодой парень, тот был ярым республиканцем и возглавлял какую-то студенческую организацию, стремившуюся вернуть страну к «первородным ценностям» (так он их называл). Помнится, одним из первых принципов являлась отмена подоходного налога. С этим кто не согласится!

А вообще Роберт Тафт Рэмфорд сразу произвел на меня странное впечатление: казалось, политика его совершенно не интересует. Под глазами у него темнели круги, речь напоминала заезженную пластинку, и было видно, что он мечтает как можно скорее отсюда смыться. Зал оживился лишь раз – когда юнец стал рассказывать о том, как играл в гольф с самим Кеннеди, а также с его родственниками и друзьями. Выяснилось, что президент играет неважно (хотя легенды утверждают обратное), а Пьер Сэлинджер и вовсе не умеет держать в руках клюшку.

Родители Роберта Тафта Рэмфорда тоже сидели в зале – они приехали из Хайаннис-Порта, чтобы послушать выступление своего чада. На лице Рэмфорда-старшего (публике он был представлен как коммодор Уильям Рэмфорд) читалась нескрываемая гордость. Невзирая на зиму, коммодор вырядился в белые брюки и белые туфли, а сверху надел синее двубортное пальто с медными пуговицами. Уильям Рэмфорд – невысокий, плотный и краснолицый – напоминал грубоватого, но вполне дружелюбного плюшевого медвежонка; отец и сын были похожи как две капли воды. (Один из охранников Кеннеди шепнул мне потом по секрету, что президент иногда называл Рэмфордов Винни-Пухами – из-за их разительного сходства с медвежонком из детской сказки.)

А вот супруга коммодора к семейству Винни-Пухов явно не принадлежала: она была стройна, подвижна и возвышалась над мужем чуть ли не на полголовы. Кроме того, игрушечные медведи обычно выглядят умиротворенными, всем на свете довольными – о миссис Рэмфорд я бы этого не сказал.

Наконец оратор обрушил на голову Кеннеди последнюю порцию громов и молний и под бурные аплодисменты папаши закончил свою речь. Тут с места поднялся Хэй Бойден – строительный мастер и приверженец демократов – и наговорил юнцу массу крайне нелицеприятных слов. Я запомнил только начало: «Сынок, не выпускай в отрочестве так много пара, а то к совершеннолетию напрочь сдуешься»; дальше было еще хуже.

Как ни странно, мальчишку это не взбесило – он лишь немного смутился и ляпнул пару глупостей. А вот коммодор… покраснев, словно свекла, Рэмфорд-старший вскочил на ноги и, не обращая внимания на то, что супруга дергала его за полу плаща и умоляла не устраивать скандала, дал Бойдену достойный отпор. Скандалы коммодор, судя по всему, любил. На этом не слишком приятном инциденте собрание и закончилось.

Я подошел к Хэю Бойдену потолковать, причем разговор наш, заметьте, не имел ни малейшего отношения ни к Кеннеди, ни к Голдуотеру: Хэй недавно купил у меня ограждение для ванны и вознамерился установить его самостоятельно, сэкономив таким образом семь с половиной долларов. Однако ограждение протекло, и в столовой у Бойденов обрушился потолок. Хэй утверждал, что ему подсунули дефектный товар, я же винил во всем его самого. Бойден еще не вполне остыл от перепалки с Рэмфордами и вылил на меня остатки своей желчи. Ну, я ответил ему тем же, повернулся и пошел. Тут Рэмфорд-старший схватил меня за руку и давай ее пожимать – решил, что я защищаю его сына и Барри Голдуотера.

– Кем вы работаете? – спросил он.

Я рассказал и тут же получил заказ на установку окон во всем огромном четырехэтажном доме Рэмфордов (коммодор скромно именовал его «коттеджем»).

– Вы военный моряк? – поинтересовался я.

– Нет, – ответил Рэмфорд. – Но мой отец в свое время командовал флотом. Его звали Уильям Говард Тафт. И меня зовут так же: Уильям Говард Тафт Рэмфорд.

– Значит, вы служите в береговой охране?

– Это в личном флоте Кеннеди, что ли? – усмехнулся коммодор.

– Простите, сэр, не понял?

– Ну, – пояснил он, – так сейчас называют береговую охрану. Ведь ее главная задача – оберегать Кеннеди, покуда тот катается по морю на своей вонючей посудине.

– Так вы не служите в береговой охране? – Я ничего не понимал: в самом деле, какие же еще бывают коммодоры?

– В сорок шестом году, – гордо сообщил мне Рэмфорд, – я был начальником яхт-клуба в Хайаннис-Порте.

Он не шутил. Поэтому я не улыбнулся. Миссис Рэмфорд тоже не улыбнулась, а лишь тихо, почти неслышно вздохнула.

Смысл этого вздоха я понял несколько позднее – когда узнал, что супругу коммодора зовут Кларисса и что после 1946 года Уильям Рэмфорд никогда больше не работал. С тех давних пор он всецело посвятил себя борьбе с президентами и нещадно обливал их ушатами грязи, не пропуская никого, даже Эйзенхауэра.

Эйзенхауэра Рэмфорд-старший особенно недолюбливал.

Итак, незадолго до конца июня я завел свой грузовичок и отправился в Хайаннис-Порт, чтобы измерить окна в доме коммодора. Мистер Рэмфорд жил на Ирвинг-авеню – там же, где и Кеннеди, и вышло так, что мы с президентом приехали в город одновременно.

Пробка началась задолго до Хайаннис-Порта. Судя по номерным знакам, здесь собрались машины практически из всех штатов. Мы двигались со скоростью четырех миль в час, нас обгоняли даже пешеходы. Радиатор моего грузовичка то и дело закипал.

Что ж, торчать в пробках – удел простых смертных. От этой мысли я было немного расстроился, но, приглядевшись, вдруг узнал человека в соседней машине: им оказался сам Эдли Стивенсон.

Его лимузин тоже еле-еле полз, а из-под капота валил пар.

Когда движение окончательно застопорилось, мы с мистером Стивенсоном вышли наружу и немного прогулялись. Я поинтересовался, как идут дела в Организации Объединенных Наций, и он сказал, что нормально. Другого ответа я от него и не ожидал.

Добравшись наконец до нужного поворота, я увидел, что Ирвинг-авеню перекрыта полицией и службой безопасности и всех туристов сгоняют на соседнюю улицу. Эдли Стивенсона пропустили, а меня, естественно, нет. Я кое-как втиснулся обратно в поток машин и двинулся дальше, разглядывая витрины и вывески. Миновав мотель имени Президента и коктейль-бар имени Супруги Президента, я остановился возле кондитерского магазина имени Президентской Четы.

Оттуда я первым делом позвонил Рэмфорду – выяснить, может ли продавец оконного стекла попасть на Ирвинг-авеню, не рискуя быть застреленным. Трубку поднял дворецкий; он записал мой номерной знак, рост, цвет глаз и все такое прочее, после чего пообещал, что охрана меня пропустит.

Дело шло к обеду, и я решил немного перекусить. Все сладости, которые продавались в магазине, были названы в честь президента, а также его родственников и друзей. Например, пирожное с земляникой и кремом именовалось «Джеки», а мороженое в вафельном стаканчике – «Кэролайн». Имелся даже бисквит «Артур Шлезингер-младший».

В общем, я съел два «Тедди» и выпил чашку «Джо».

На следующем перекрестке меня действительно пропустили без помех. Ирвинг-авеню была совершенно пуста, лишь впереди маячила одинокая машина с пакистанским флажком.

Увидеть виллу Кеннеди мне не удалось – ее скрывал глухой трехметровый забор. А на другой стороне улицы, прямо напротив ворот, стоял «коттедж» Рэмфордов – огромное, прекрасно отделанное старинное здание со множеством причудливых башенок и балкончиков. На уровне третьего этажа его опоясывала крытая веранда, а чуть ниже висел громадный портрет Барри Голдуотера. Глаза сенатора, в зрачки которых были для пущего эффекта вделаны катафоты, смотрели на президентскую виллу. Судя по прожекторам, окружавшим портрет, ночью изображение подсвечивалось.

Человека, торгующего противоураганными окнами – тем более если он сам их и устанавливает, – вряд ли можно отнести к привилегированному сословию. Поэтому я был готов сразу приступить к работе, не вдаваясь в ненужные разговоры. Однако коммодор встретил меня как самого дорогого гостя: угостил коктейлем, пригласил к ужину и, сказав, что делами можно будет заняться завтра, даже предложил оставаться на ночь.

Мы взяли по бокалу мартини и вышли на веранду. Но коммодор не стал любоваться прекрасным голубым заливом – он с явным удовольствием не отрывал взгляда от огромной пробки на подступах к Ирвинг-авеню.

– Посмотрите-ка, – сказал мистер Рэмфорд, – на всех этих идиотов, возжаждавших романтики! Они и вправду думали, что их пригласят сыграть в гольф с президентом или на худой конец с министром здравоохранения – ведь они же за них голосовали! Черта с два! Оттуда, с дороги, не увидишь даже антенну на президентской вилле. А вся романтика – порция жутко дорогого мороженого, именуемого «Кэролайн».

Над верхушками деревьев с ревом пролетел вертолет и опустился на землю неподалеку от виллы Кеннеди.

– Интересно, кто бы это мог быть? – спросила Кларисса.

– Папа Иоанн Шестой, – пробурчал коммодор.

Из дома вышел Джон – дворецкий – с большим подносом, на котором желтели какие-то непонятные предметы, напоминавшие орешки или воздушную кукурузу. Выяснилось, что это значки с изображением Голдуотера. Джон направился к веренице машин и стал предлагать их разочарованным туристам. Усталые, раздраженные люди охотно разбирали значки.

Несколько человек приблизились к дому и попросили разрешения немного отдохнуть на лужайке – они шли пешком шестьдесят семь миль, от самого Бостона, а президент даже не вышел их поприветствовать.

– Надевайте значки и присаживайтесь, – ответил Рэмфорд. – Сейчас вам принесут лимонад.

– Послушайте, коммодор, – поинтересовался я, – а где же ваш мальчуган? Ну, тот, который выступал у нас в Нью-Гемпшире.

– У меня другого и нет.

– Замечательно он тогда говорил!

– А как же, – усмехнулся коммодор. – Весь в отца!

Кларисса опять тихо, печально вздохнула.

– Он ушел купаться, – сообщил Рэмфорд, – скоро придет. Если, конечно, его не утопит какой-нибудь псих на водных лыжах. У нас тут соседи, понимаете ли, водными лыжами увлекаются.

Мы перешли на другую часть веранды и стали смотреть на залив, но Роберта Тафта Рэмфорда нигде не было видно. Неподалеку от берега стоял катер охраны, отгонявший назойливых туристов, а чуть дальше качался на волнах прогулочный теплоход. На его палубах толпился народ; все смотрели в нашу сторону. Мощный громкоговоритель отчетливо доносил до нас слова экскурсовода.

– Вот тот белый корабль – личная яхта президента. А рядом – яхта его отца, Джозефа Кеннеди; она называется «Марлин».

– Вон вонючка президента, а вон вонючка его папаши, – прокомментировал Рэмфорд. (Все моторные суда он именовал вонючками.) – В нашем прекрасном заливе нужно плавать только под парусом!

На стене веранды висела большая, очень подробная карта залива. Я внимательно ее изучил и обнаружил мыс Рэмфорда, утес Рэмфорда, а также косу Рэмфорда.

– Ничего удивительного, – сказал коммодор, – мы ведь живем в Хайаннис-Порте с 1884 года.

– А почему здесь нет ни единого упоминания о Кеннеди?

– Откуда же ему взяться – они ж тут только позавчера поселились.

– Позавчера? – удивился я.

– Конечно. Всего-то в 1921-м!

Тем временем экскурсовод продолжал:

– Нет, сэр, это не дом президента. Сие огромное причудливое строение зовется «коттеджем Рэмфорда». Да, слово «коттедж» действительно не больно-то к нему подходит, но богатые вообще живут немного по-другому.

– Подыхая под бременем непосильных налогов… – едко заметил коммодор. – А знаете, до Кеннеди в нашем городе бывали и другие президенты – Тафт, Гардинг, Кулидж, Гувер. Они нередко заходили в гости к моему отцу. И поверьте, при них не было и доли тех безобразий, которые творятся сейчас.

– Нет, мадам, – доносилось из залива, – я не знаю, откуда у Рэмфордов деньги. Зато мне точно известно, что они нигде не работают, а лишь сидят на веранде, попивая мартини, и в ус себе не дуют.

Эти слова окончательно взбесили коммодора. Кларисса попыталась было что-то возразить, но Рэмфорд уже закусил удила. Буркнув на ходу: «Вы свидетель. Меньше чем миллионом они от меня не отделаются!» – он ринулся звонить своему адвокату.

Однако телефон зазвонил прежде, чем коммодор успел протянуть к нему руку: с Рэмфордом-старшим желал поговорить один из охранников президента. Звали его Рэймонд Бойл. (Позже я узнал, что в семье Кеннеди Рэймонда именовали не иначе как «специалист по Рэмфордам» или «посол в Рэмфордиании», – он улаживал все дела, связанные с коммодором и его сыном.)

– Поднимитесь наверх и возьмите трубку на другом аппарате, – прошептал мне Рэмфорд. – Послушаете, до чего дерзкой стала нынче прислуга.