Текст книги "Добро пожаловать в обезьянник (сборник)"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

– Пришлите счет, я вам ее подарю.

– Как пожелаете, мистер Мурра. И еще вы заказали два противоураганных окна «Флитвуд трипл-трак»…

– Выбросьте на помойку!

– Мистер Мурра… По-моему, вы чем-то расстроены.

– Да вы телепат!

– Может, дверцу от кабинки и в самом деле стоит выбросить, но чем вам не угодили окна? Давайте я все-таки их установлю? Вы меня даже не заметите, я работаю очень тихо.

– Ладно, ладно, ладно! – прокричал он и бросил трубку.

«Флитвуд трипл-трак» – наши самые дорогие и качественные окна, поэтому и установка нужна соответствующая. Сначала вокруг окна приклеиваешь такой же уплотнитель, как вокруг ванны, а потом долго ждешь, пока клей высохнет. После этого можно хоть всю комнату водой заполнить: наружу ни капли не выльется – по крайней мере через окна.

Пока я сидел и ждал, когда высохнет клей, в ванную зашел Мурра и предложил мне выпить.

– Простите? – не понял я.

– Или установщики душевых кабин не пьют при исполнении?

– Разве что в телефильмах, – ответил я.

Он привел меня на кухню, достал бутылку, лед и пару стаканов.

– Вы очень любезны, – сказал я.

– Может, я и не умею любить, – проворчал Мурра, – зато никогда не напиваюсь в одиночку.

– А мы что же, собрались напиться? – спросил я.

– Если у вас нет других предложений.

– Знаете, мне надо минутку подумать.

– Напрасно, – сказал Мурра. – Так можно пропустить все самое интересное. Вот поэтому вы, янки, такие ледышки. Слишком много думаете. И поэтому так редко женитесь.

– Последнее, пожалуй, от недостатка денег, – вставил я.

– Нет-нет, тут все сложнее. Вы просто не умеете хватать чертополох.

Ему пришлось объяснять, что если правильно схватиться за стебель чертополоха – быстро и крепко, – то не уколешься.

– Ни за что не поверю, – сказал я, имея в виду фокус с чертополохом.

– Типичный новоанглийский консерватизм, – заметил Мурра.

– Вы, стало быть, не из наших мест.

– О нет, судьба уберегла. Я из Лос-Анджелеса.

– Наверное, хороший город, – сказал я.

– Ну-ну! Все фальшивки, как один.

– Вам, конечно, виднее.

– Поэтому мы здесь и поселились, – объяснил Мурра. – Как говорила моя жена – то есть вторая жена – всем репортерам на нашей свадьбе, «мы сбежали от фальши. Мы будем жить среди настоящих живых людей, мы поселимся в Нью-Гемпшире! Нам с мужем еще предстоит обрести себя. Джордж будет писать, писать, писать без перерыва! Он напишет для меня самый прекрасный сценарий в истории кинематографа!».

– Как мило.

– Вы разве не читали интервью в газетах и журналах?

– Нет. Я однажды встречался с девушкой, которая выписывала журнал «Киноман», но это было давным-давно. Понятия не имею, что с ней сталось.

В ходе этой беседы из галлонной бутыли первоклассного бурбона «Погребок старины Хикки» исчезла – или была похищена, или испарилась, или чудом пропала – примерно пятая часть.

Я не помню дословно нашего разговора, но в какой-то момент Мурра рассказал, что женился очень молодым, в восемнадцать лет. Узнал я и то, кто такой Джон.

Мурре было очень больно говорить о Джоне.

– Джон – мой пятнадцатилетний сын. Других детей у меня нет. – Мурра помрачнел и показал пальцем на юго-восток: – Он живет всего в двадцати двух милях отсюда. Так близко… и так далеко.

– А почему он не остался с матерью в Лос-Анджелесе?

– Вообще-то живет он там, а сюда приехал учиться в «Маунт-Генри». – «Маунт-Генри» – очень хорошая подготовительная школа для мальчиков. – Я и в Нью-Гемпшир-то переехал в основном ради него. Хотел быть ближе. – Мурра потряс головой. – Думал, рано или поздно он со мной свяжется – перезвонит или ответит на письмо.

– Но он не связался?

– Ни разу. Знаете, что сын сказал мне напоследок?

– Нет.

– Когда я развелся с его мамой и женился на Глории Хилтон, на прощание Джон сказал мне: «Отец, ты ничтожество. Надеюсь, что до конца жизни не услышу от тебя ни слова».

– Н-да… сильно.

– Вот-вот, дружище, – прохрипел Мурра и уронил голову. – Так и сказал: «ничтожество». Хоть и мал был, а слово выбрал правильное.

– Но сегодня вам удалось выйти с ним на связь? – спросил я.

– Я позвонил директору школы и сказал, что в семье случилась беда, пусть Джон мне перезвонит, – ответил Мурра. – Слава Богу, сработало. И хотя я – полное ничтожество, он согласился завтра со мной встретиться.

В ходе нашего разговора Мурра посоветовал мне как-нибудь поинтересоваться статистикой. Я пообещал, что непременно поинтересуюсь.

– Статистикой вообще или какой-то конкретной? – уточнил я.

– Бракоразводной.

– Страшно даже представить, что я там обнаружу.

– Если верить статистическим данным, – сказал Мурра, – половина семейных пар, которые поженились в восемнадцать, в конечном счете распадаются.

– Я тоже женился в восемнадцать.

– И до сих пор женаты?

– Двадцать первый год пошел, – ответил я.

– Неужели вы не чувствуете себя обделенным? Как же веселая молодость, лихие денечки?

– Ну, в Нью-Гемпшире они приходятся на возраст от четырнадцати до семнадцати.

– Хорошо, представим такую картину, – не унимался Мурра. – Допустим, все эти годы вы были женаты: ссорились с женой по всяким пустякам и большую часть времени чувствовали себя разбитым и никчемным…

– Очень хорошо вас понимаю, – сказал я.

– Допустим, в Голливуде заметили вашу книжку и попросили написать сценарий для картины, в которой снимется Глория Хилтон.

– На это моего воображения не хватит.

– Так, ладно… Возьмем вашу работу: что будет для вас самым большим достижением?

Я призадумался.

– Ну, скажем, получить заказ на противоураганные окна «Флитвуд» для всей гостиницы «Коннерс». Это около пятисот окон, а то и больше.

– Прекрасно! Вы только что подписали контракт. Впервые в жизни у вас в кошельке завелись настоящие деньги. Вы поссорились с женой и думаете о ней всякие гнусности, жалеете себя и по большому счету готовы удавиться. Но директором гостиницы оказалась Глория Хилтон – какой вы ее видели в кино.

– Дальше.

– Ну а дальше вы ставите окна, и после установки каждого вам сквозь стекло улыбается Глория Хилтон: будто вы Бог или еще кто.

– А в доме осталась выпивка? – спросил я.

– Допустим, это продолжалось три месяца. И каждый вечер вы возвращались домой, к жене, которую знаете всю свою жизнь и которая вам почти как сестра, и она все нудит, нудит о каких-то пустяках…

– Смотрю, у вас и без противоураганных окон очень жарко, – выдавил я.

– И допустим, Глория Хилтон в один прекрасный день вдруг сказала вам: «Не бойся быть счастливым, бедненький ты мой! Ах, бедненький, мы с тобой созданы друг для друга! Я млею, когда вижу тебя за работой. Боже, как тебе не повезло с женой, у меня сердце прямо разрывается от горя! А ведь со мной ты был бы так счастлив!»

После этого мы с Муррой, насколько я помню, отправились на поиски чертополоха. Он хотел показать, как схватить стебель и не пораниться.

Чертополоха мы так и не нашли, зато повыдергивали с корнем много других растений: швыряли их прямо с комьями земли о стену дома и громко хохотали.

А потом мы потеряли друг друга на великих просторах Нью-Гемпшира. Я какое-то время пытался докричаться до Мурры, но он отвечал все тише, тише, и в конце концов я чудом оказался дома.

Своего возвращения я не помню – зато помнит жена. Говорит, я всячески грубил и хамил ей. Утверждал, будто продал пятьсот окон «Флитвуд» гостинице «Коннерс». И посоветовал как-нибудь поинтересоваться бракоразводной статистикой.

Затем я поднялся в ванную и снял старую стеклянную загородку, объяснив это тем, что мы с Муррой поменялись дверцами. Я демонтировал свою и уснул прямо в ванной. Когда жена попыталась меня растолкать, я прогнал ее и заявил, что Глория Хилтон только что выкупила гостиницу «Коннерс» и скоро у нас свадьба.

Еще я хотел рассказать что-то важное о чертополохе, но так и не смог выговорить это слово и снова заснул.

Тогда жена посыпала меня солью для ванн, включила холодную воду и ушла спать в комнату для гостей.

На следующий день около трех часов дня я пришел к Мурре, чтобы поставить окна и узнать, как же мы договорились поступить с дверцей для кабинки. На всякий случай у меня в кузове лежало две дверцы: моя старая, с фламинго, и его – с портретом Глории Хилтон.

Я уже собрался звонить в дверь, когда услышал стук в окно на втором этаже: из него высовывалось взволнованное лицо Мурры. Поскольку моя лестница уже стояла у дома, я поднялся по ней и спросил, что стряслось.

Мурра открыл окно и пригласил меня внутрь. Он был очень бледен и весь дрожал.

– Ваш сын уже здесь? – спросил я.

– Да, ждет внизу. Я забрал его с автобусной остановки час назад.

– Ну как, помирились?

Мурра покачал головой.

– Он очень зол. Ему всего пятнадцать, а он уже разговаривает со мной как прапрадедушка. Я поднялся на минутку, чтобы прийти в себя, и теперь не решаюсь спуститься.

Он взял меня за руку.

– Придумал! Вы пойдете первым и… ну, наведете мосты, что ли.

– Если во мне еще остались строительные материалы, я бы лучше приберег их для дома. – Я поведал Мурре о своем плачевном семейном положении.

– Какое бы решение вы ни приняли, – посоветовал мне он, – заклинаю: не повторяйте моих ошибок! Любой ценой попытайтесь сохранить семью! Знаю, иногда бывает паршиво, но поверьте, потом будет в сто раз паршивей!

– Ну, за одно я уже готов благодарить Бога…

– За что?

– Глория Хилтон пока не признавалась мне в любви.

В итоге я все же спустился к сыну Мурры.

На юном Джоне был мужской деловой костюм – полная тройка, с жилетом и всем прочим. И большие очки в черной оправе. Он скорее походил на университетского профессора, чем на подростка.

– Джон! – сказал я. – Приятно познакомиться, я давний друг твоего отца.

– Неужели? – Он осмотрел меня с головы до ног и руки не подал.

– У тебя очень… взрослый вид.

– Мне пришлось повзрослеть. Когда отец нас бросил, я стал главой семьи.

– Ну, Джон… Твоему папе тоже пришлось не сладко.

– Моему разочарованию нет предела. Я думал, мужья Глории Хилтон – самые счастливые люди на свете.

– Джон, когда ты вырастешь, тебе многое станет понятно…

– Вы о ядерной физике, надеюсь? Скорей бы! – Он повернулся ко мне спиной и выглянул в окно. – Где отец?

– Вот он, – сказал Мурра, спускаясь по скрипучей лестнице. – Вот твой глупый никчемный старик.

– Мне пора возвращаться в школу, – проговорил мальчик.

– Уже?

– Мне сказали, что случилась беда, иначе бы я не приехал. Никакой беды, насколько я понимаю, нет – так что я поеду, если не возражаешь.

– Не возражаю? – Мурра протянул к нему руки. – Джон, ты разобьешь мне сердце, если уйдешь вот так…

– Это как, отец? – ледяным тоном осведомился мальчик.

– Не простив меня.

– Я никогда тебя не прощу. Извини, но это единственное, на что я не способен. – Джон кивнул. – Буду ждать тебя в машине.

С этими словами он вышел из дома.

Мурра сел в кресло и спрятал лицо в ладонях.

– Что же мне делать? Наверное, я это заслужил. Придется стиснуть зубы и терпеть.

– У меня в голове крутится только одно решение, – сказал я.

– Это какое?

– Дать ему пинка.

Так Мурра и поступил.

Чернее тучи, он вышел из дому и зашагал к машине.

Там он наврал Джону про сломанное пассажирское сиденье, и тот выбрался на улицу, чтобы отец его починил.

В следующий миг Мурра наподдал ему под зад: вряд ли это было больно, скорее – неожиданно.

Мальчик сверзился с холма в те самые кусты, где прошлой ночью мы с его отцом искали чертополох. Когда Джону наконец удалось остановиться и оглядеться по сторонам, вид у него был весьма удивленный и несколько ошалелый.

– Джон, – обратился к нему Мурра, – ты прости меня, но я ничего лучше не придумал.

Впервые мальчик не смог огрызнуться.

– Я совершил в жизни много серьезных ошибок, – продолжал Мурра, – но эта, по-моему, к ним не относится. Я люблю тебя и твою маму, но буду пинаться до тех пор, пока ты не смилуешься и не дашь мне второго шанса.

Мальчик по-прежнему не знал, как ответить отцу, но могу с уверенностью сказать, что новых пинков ему не хотелось.

– Вернемся в дом, – предложил Мурра, – и обсудим все как взрослые люди.

Они вернулись, поговорили, и Мурра убедил сына позвонить матери в Лос-Анджелес.

– Скажи ей, что мы помирились и хорошо проводим время, что я был ужасно раздавлен и теперь умоляю ее принять меня обратно на любых условиях, а с Глорией Хилтон покончено раз и навсегда.

Мальчик передал все это матери, и она долго плакала, и он плакал, и Мурра, и даже я.

А потом первая жена Мурры сказала ему, чтобы он скорее возвращался домой. И на этом дело закончилось.

Ах да, насчет дверцы для душевой кабинки: мы действительно решили поменяться. Ему досталась моя, за двадцать два доллара, а мне – его, за сорок восемь. Это если не считать портрета Глории Хилтон.

Когда я вернулся домой, жены не было. Я повесил новую дверцу. Пока я это делал, за мной наблюдал мой сын. У него почему-то был красный нос.

– Где мама? – спросил я.

– Ушла.

– Когда вернется?

– Сказала, что никогда.

Меня затошнило, но виду я не подал.

– Опять эти шуточки, – сказал я. – Все время она так говорит.

– А я первый раз слышу, – ответил сын.

По-настоящему страшно мне стало, когда пришло время ужина, а жены все не было. Я набрался храбрости, приготовил нам с сыном поесть и сказал:

– Видимо, что-то ее задержало…

– Отец.

– Да?

– Что ты с ней сделал вчера ночью? – Тон у сына был очень надменный и властный.

– Не твое дело. Будешь совать нос куда не просят – схлопочешь пинка.

Это немного его успокоило.

Слава Богу, жена вернулась домой в девять вечера.

Она была бодра и весела. Заявила, что отлично провела время: прошлась по магазинам, отужинала в ресторане, сходила в кино – и все в одиночку.

Поцеловав меня на ночь, она ушла наверх.

Я услышал, как полилась вода в душе, и вдруг с ужасом вспомнил о портрете Глории Хилтон на дверце душевой кабинки.

– О Господи! – вскричал я и бросился наверх – объяснять, откуда на кабине взялся портрет и что завтра же утром его сотрут пескоструйной машиной.

Я вошел в комнату.

Жена стояла в ванной и принимала душ.

Оказалось, они с Глорией Хилтон одного роста, поэтому портрет на дверце стал для моей жены вроде маски.

Она нисколько не злилась – наоборот, ей было смешно: она захохотала и спросила с улыбкой:

– Угадай кто?

1962

Олень

Перевод. Андрей Криволапов, 2012.

Гигантские черные трубы заводов Федеральной машиностроительной корпорации в Илиуме плевались едким дымом и копотью в сотни мужчин и женщин, выстроившихся в длинную очередь перед красным кирпичным корпусом заводского управления. Стояло лето. Заводы Илиума, к настоящему моменту второе по величине промышленное предприятие в Америке, на треть увеличивали штат в связи с новыми заказами на вооружение. Каждые десять минут служащий охраны открывал дверь управления, выпуская из кондиционированного помещения струю прохладного воздуха и впуская внутрь трех новых кандидатов.

– Еще трое, – сказал охранник.

После четырехчасового ожидания в здание попал и человек лет под тридцать, среднего роста, с юным лицом, слегка закамуфлированным при помощи очков и усов. Его воодушевление, равно как и костюм, несколько поблекли от едкого дыма и августовского солнца, да к тому же ему пришлось пожертвовать ленчем, чтобы не потерять место в очереди. Тем не менее молодой человек старался не утратить жизнерадостности. Он был последним в тройке, представшей перед секретаршей.

– Оператор винтонарезного станка, мэм, – определил свою специальность первый.

– Пройдите к мистеру Кормоди в седьмую кабину, – сказала секретарша.

– Пластическая прессовка, мисс, – назвался второй.

– К мистеру Хойту, во вторую кабину, – ответила она и обратилась к молодому человеку в поблекшем костюме: – Специальность? Фрезеровка? Сверловка?

– Писательство, – ответил он. – Все виды писательства.

– Вы имеете в виду рекламу и продвижение товара?

– Да… именно это.

Секретарша засомневалась:

– Ну… я не знаю. Мы не объявляли о найме на эту специальность. Ведь вы не можете работать за станком, не так ли?

– Мой станок – пишущая машинка, – шутливо ответил он.

Секретарша была серьезной молодой женщиной.

– Компания не использует стенографистов мужского пола, – сказала она. – Пройдите к мистеру Биллингу в двадцать шестую кабину. Возможно, он знает о какой-нибудь вакансии в отделе рекламы.

Молодой человек поправил галстук, одернул пиджак и изобразил на лице улыбку, подразумевавшую, что он интересуется работой на заводах просто ради шутки. Он проследовал в двадцать шестую кабину и протянул руку мистеру Биллингу – такому же молодому человеку.

– Мистер Биллинг, меня зовут Дэвис Поттер. Я тут интересуюсь, что у вас имеется по части рекламы и продвижения товара, потому и заглянул сюда.

Мистер Биллинг, давно набивший руку на всем, что касается молодых людей, тщательно скрывающих горячее желание получить работу, был вежлив, но непроницаем.

– Боюсь, вы выбрали неудачное время, мистер Поттер. В этой области, как вам, вероятно, известно, очень жесткая конкуренция, и в данный момент мы едва ли можем что-либо предложить.

Дэвид кивнул:

– Понимаю.

У него совсем не было опыта по части того, как просить работу в большой организации, и мистер Биллинг сразу дал ему понять, как это чудесно – уметь управлять каким-либо станком. Дуэль нанимателя и соискателя продолжалась.

– Тем не менее присядьте, мистер Поттер.

– Благодарю вас. – Он посмотрел на часы: – Мне вскоре придется вернуться в газету.

– Вы работаете в какой-то местной газете?

– Я владелец еженедельника в Борсете, в десяти милях от Илиума.

– Что вы говорите! Борсет – милая деревушка. Так вы решили завязать с газетным бизнесом?

– Ну… я думал об этом. Я купил газету вскоре после войны, занимался ей восемь лет и не хотел бы закоснеть на одном месте. Нужно развиваться. Но конечно, все зависит от перспектив.

– У вас есть семья? – любезно осведомился мистер Биллинг.

– Жена, два сына и две дочери.

– Какая славная, большая, хорошо уравновешенная семья, – сказал мистер Биллинг. – И при этом вы так молоды.

– Мне двадцать девять, – ответил Дэвид и улыбнулся. – Мы не планировали ее такой большой. Они близнецы. Сначала мальчики, а затем, несколько дней назад, появились две девочки.

– Да что вы! – воскликнул мистер Биллинг и подмигнул: – С такой семьей поневоле задумаешься о спокойном, обеспеченном будущем, а?

Эта реплика прозвучала как бы мимоходом, словно легкая пикировка между любящими родственниками.

– Мы вообще-то так и хотели, двоих мальчиков и двух девочек, – заметил Дэвид. – Не думали, правда, что все произойдет так быстро, но мы рады. Что же касается обеспеченности – может быть, я себе и льщу, но мне кажется, что тот административный и журналистский опыт, который я приобрел, издавая газету, может кое-чего стоить в глазах соответствующих людей, если с газетой что-нибудь произойдет.

– Чего этой стране по-настоящему не хватает, – философским тоном изрек Биллинг, сосредоточенно прикуривая сигарету, – так это людей, умеющих вести дела, готовых взять на себя ответственность и добиваться результатов. Можно лишь пожелать, чтобы у нас в отделе рекламы и маркетинга были более широкие возможности. Поймите, там важная, интересная работа, но я не знаю, что вы скажете о начальном жалованье.

– Ну, я просто хотел прикинуть, что к чему… как обстоят дела. Понятия не имею, какое жалованье могла бы назначить компания человеку вроде меня, с моим опытом.

– Вопрос, который обычно задают опытные люди вроде вас, заключается в следующем: как высоко я могу подняться и насколько быстро это произойдет? А ответить на него можно так: предел для человека с волей и творческой жилкой – небеса. Подниматься такой человек может быстро или медленно в зависимости от того, как он готов работать и что способен вложить в работу. С человеком вроде вас мы могли бы начать, ну, скажем, с сотни долларов в неделю, однако неизвестно, пробудет он на этом уровне два года или всего лишь два месяца.

– Полагаю, человек мог бы содержать на это семью, пока не получит повышения, – сказал Дэвид.

– Работа в нашем отделе рекламы покажется вам почти такой же, как та, что вы делаете сейчас. Наши рекламщики превосходно пишут и редактируют материалы, а в газетах наши рекламные релизы не отправляют в мусорную корзину. Наши люди – профессионалы и пользуются заслуженным уважением как журналисты. – Биллинг поднялся со стула. – У меня сейчас одно небольшое дельце – оно отнимет минут десять, не больше. Не могли бы вы подождать? И я охотно продолжу наш разговор.

Дэвид взглянул на часы:

– О, думаю, я могу подождать еще десять-пятнадцать минут.

Биллинг вернулся в свою кабину через три минуты, чему-то посмеиваясь про себя.

– Я только что поговорил по телефону с Лу Флэммером, начальником отдела рекламы. Ему требуется новый стенографист. Лу – это что-то. Здесь все по нему с ума сходят. Он старый газетчик и, наверное, в газете и приобрел умение ладить со всеми. Ради интереса я рассказал ему о вас. Просто сказал, о чем мы с вами говорили, о том, что вы присматриваетесь. И угадайте, что сказал Лу?

– Угадай, что я тебе скажу, Нэн? – говорил Дэвид Поттер по телефону жене. Он был в одних трусах и звонил из заводского медпункта. – Завтра ты вернешься из роддома к солидному гражданину, заколачивающему по сто десять долларов в неделю. В неделю! Я только что получил бейдж и прошел медосмотр.

– Правда? – удивленно отозвалась Нэн. – Как-то все очень уж быстро. Не думала, что ты так резко начнешь.

– А чего ждать?

– Ну… не знаю. Я хочу сказать, ты ведь не понимаешь, во что ввязываешься. Ты всю жизнь работал на себя и не представляешь, каково это – быть винтиком в огромной организации. Я знала, что ты собираешься поговорить о работе с людьми из Илиума, но была уверена, что еще год ты не бросишь газету.

– Через год мне стукнет тридцать, Нэн.

– И что?

– Я буду слишком стар, чтобы начинать карьеру в промышленности. Тут есть парни моего возраста, проработавшие уже по десять лет. Здесь суровая конкуренция, а через год она будет еще страшнее. И кто знает, захочет ли Джейсон через год покупать мою газету. – Эд Джейсон был помощник Дэвида. Он только окончил колледж, и его отец собирался приобрести газету для него. – А место в отделе рекламы через год будет занято, Нэн. Нет, переходить надо теперь – сегодня же.

Нэн вздохнула.

– Наверное. Но это совсем не для тебя. Для некоторых заводы – прекрасное место: они процветают в этой среде. Но ты всегда был таким независимым… И ты любишь свою газету, не отрицай.

– Люблю, – сказал Дэвид, – и расставание с ней разбивает мне сердце. Пока не родились дети, все было отлично. А теперь я волнуюсь – детям нужно дать образование и все прочее.

– Но, милый, – возразила Нэн, – газета ведь приносит деньги.

– И в любой момент может прогореть. – Дэвид щелкнул пальцами. – Появится ежедневная с вкладышем местных новостей, и тогда…

– Дорсет слишком любит свою маленькую газету и не позволит такому случиться. Люди любят тебя и то, что ты делаешь.

Дэвид кивнул.

– А что будет через десять лет?

– А что будет через десять лет на заводах? Что вообще где бы то ни было будет через десять лет?

– Я бы поставил на то, что заводы никуда не денутся. Я не имею права больше рисковать, Нэн, не теперь, когда большая семья рассчитывает на меня.

– Большая семья будет не очень счастлива, милый, если ты не сможешь заниматься любимым делом. Я хочу, чтобы ты был счастлив, как прежде – разъезжал по округе, собирал новости, продавал рекламные объявления, – а потом приходил домой и писал то, что хочешь писать. То, во что ты веришь. Подумать только – ты на заводе!

– Я должен, Нэн.

– Что ж, как скажешь. Ты знаешь мое мнение.

– Это тоже журналистика, высококлассная журналистика, – настаивал Дэвид.

– Только не продавай газету Джейсону немедленно. Подожди хотя бы месяц или два, пожалуйста!

– Смысла ждать нет, но раз ты хочешь, так и сделаем. – Дэвид поднес к глазам брошюру, которую ему вручили после медосмотра. – Послушай, Нэн: в соответствии со страховым пакетом мне будут покрывать десять долларов в день медицинских расходов в случае болезни, сохранят полное жалованье в течение двадцати шести недель и выделят еще сто долларов на особые расходы в больнице. И жизнь застрахована за полцены. А если я вложу средства в правительственные облигации, компания будет выплачивать мне пятипроцентный бонус в течение двенадцати лет. У меня каждый год будет двухнедельный оплачиваемый отпуск, а после пятнадцати лет выслуги – трехнедельный. Плюс бесплатное членство в кантри-клубе. Через двадцать пять лет мне будет положена пенсия не меньше чем в сто двадцать пять долларов в месяц, а если проработаю дольше, то и пенсия будет куда больше!

– Святые небеса!.. – проговорила Нэн.

– Надо быть дураком, чтобы от всего этого отказаться, Нэн.

– И все-таки я хочу, чтобы ты дождался нас с девочками – хочу, чтобы ты привык к ним. Боюсь, ты просто запаниковал.

– Ничего подобного, Нэн. Поцелуй за меня малышек, а мне пора – надо представиться новому начальнику.

– Кому?

– Начальнику.

– О! Я думала, мне послышалось.

– До свидания, Нэн.

– До свидания, Дэвид.

Дэвид прицепил бейдж к лацкану пиджака и вышел из медпункта на окруженный забором раскаленный асфальт. Из обступивших его зданий доносился глухой монотонный грохот; Дэвиду просигналил грузовик и что-то попало в глаз. Он аккуратно, уголком носового платка извлек из глаза частичку сажи. Восстановив зрение, осмотрелся в поисках строения 31, где располагалось его новое место работы и где его ожидал начальник. От места, где стоял Дэвид, веером расходились четыре запруженные, казалось, уходящие в бесконечность улицы.

Он обратился к одному из прохожих, спешившему не так отчаянно, как другие:

– Не подскажете, как найти строение 31, офис мистера Флэммера?

Человек, которого он остановил, был стар, однако глаза его сверкали – казалось, лязг, вонь и нервная суета завода доставляли ему не меньшее удовольствие, чем Дэвид мог получить бы ясным апрельским днем в Париже. Он бросил взгляд на бейдж Дэвида, затем на его лицо.

– Только приступаете, верно?

– Да, сэр. Сегодня первый день.

– Что вы об этом знаете… – Старик покачал головой и подмигнул. – Только приступаете… Строение 31? Скажу вам, сэр, когда я впервые вышел на работу в 1899-м, строение 31 можно было увидеть прямо отсюда: между нами и им была сплошная грязь. Теперь все застроили. Видите вон ту цистерну, в четверти мили отсюда? От нее начинается Семнадцатая авеню, и вам нужно пройти ее почти до конца, затем через пути… Только приступаете? Наверное, лучше мне вас проводить. Я тут вышел на минутку переговорить насчет пенсии, но это может подождать. С удовольствием прогуляюсь.

– Спасибо.

– Пятьдесят лет, вот сколько я уже здесь, – гордо заявил старик и повел Дэвида по нескончаемым проездам и авеню, через железнодорожные пути, по пандусам и туннелям, сквозь цеха, переполненные плюющими, хныкающими, скулящими, рычащими машинами, по коридорам с зелеными стенами и пронумерованными черными дверями.

– Больше уже не будет людей с пятидесятилетним стажем, – с сожалением говорил старик. – В наши дни нельзя выходить на работу, пока тебе не исполнилось восемнадцать, а когда стукнет шестьдесят пять, приходится уходить на пенсию. – Он отвернул лацкан, чтобы продемонстрировать маленькую золотую кнопку. На ней было число «пятьдесят» на торговом знаке компании. – Молодежи такое уже не носить, как бы вам этого ни хотелось.

– Очень милая кнопка, – согласился Дэвид.

Старик указал на дверь:

– Вот кабинет Флэммера. Держите рот на замке, пока не разберетесь, что к чему. Желаю удачи!

Секретарши Лу Флэммера на месте не оказалось, Дэвид прошел к двери кабинета и постучал.

– Да, – раздался приятный голос. – Прошу вас, входите.

Дэвид открыл дверь.

– Мистер Флэммер?

Перед ним был толстый коротышка слегка за тридцать. При виде Дэвида он просиял.

– Чем могу быть полезен?

– Я Дэвид Поттер, мистер Флэммер.

Рождественская благостность Флэммера поблекла. Он откинулся на спинку стула, водрузил ноги на стол и засунул сигару, которую до этого прятал в кулаке, в свою огромную пасть.

– Черт, я подумал, что вы вожатый бойскаутов. – Он бросил взгляд на настольные часы, вмонтированные в миниатюру новейшей автоматической посудомоечной машины компании. – Сегодня у бойскаутов экскурсия. Должны были подойти пятнадцать минут назад, чтобы я рассказал им о наших бойскаутах. Пятьдесят шесть процентов служащих федерального аппарата в детстве были бойскаутами первой ступени.

Дэвид засмеялся, но тотчас обнаружил, что смеется он один, и замолчал.

– Внушительное число, – сказал он.

– Именно, – рассудительно подтвердил Флэммер. – Кое-что значит и для бойскаутов, и для промышленности. Теперь, прежде чем показать вам ваше рабочее место, я должен объяснить систему оценочных сводок. Так велит Инструкция. Биллинг говорил вам об этом?

– Не припомню. Очень много информации…

– Ничего сложного, – сообщил Флэммер. – Каждые шесть месяцев на вас составляется оценочная сводка, чтобы мы, да и вы сами, могли получить представление о достигнутом вами прогрессе. Три человека, имеющих непосредственное отношение к вашей работе, независимо друг от друга дают оценку вашей производственной деятельности; затем все данные суммируются в одну сводку – с копиями для вас, меня и отдела по найму и оригиналом для директора по рекламе и маркетингу. В высшей степени полезная штука для всех, прежде всего для вас, если вы сумеете взглянуть на это правильно. – Он помахал оценочной сводкой перед носом Дэвида: – Видите? Графы для внешнего вида, лояльности, исполнительности, инициативы, взаимодействии в коллективе – и далее в том же духе. Вы тоже будете составлять оценочные сводки на других сотрудников. Все это делается абсолютно анонимно.

– Понимаю. – Дэвид чувствовал, что краснеет от негодования. Он пытался побороть это ощущение, убеждая себя, что это реакция провинциала и что ему полезно будет научиться мыслить как член большой и эффективной команды.

– Теперь об оплате, Поттер, – продолжал Флэммер. – Нет смысла приходить ко мне и просить о прибавке. Это делается на основе оценочных сводок и кривой заработной платы. – Он порылся в ящиках, извлек оттуда график и разложил на столе: – Вот видите эту кривую? Это средний заработок сотрудников, окончивших колледж. Смотрите: столько средний сотрудник получает в тридцать; столько – в сорок и так далее. А эта кривая показывает рост зарплаты у тех, кто показал хороший потенциал. Видите, кривая выше и несколько круче. Вам сколько лет?

– Двадцать девять, – ответил Дэвид, стремясь разглядеть размеры заработной платы, указанные на краю графика.

Флэммер намеренно прикрыл эту сторону рукой.

– Ага. – Помусолив во рту конец карандаша, он вывел на графике маленькое «х» чуть выше средней кривой. – Вот вы где.