![](/files/books/160/oblozhka-knigi-mademuazel-shanel-69809.jpg)
Текст книги "Мадемуазель Шанель"
Автор книги: Кристофер Уильям Гортнер
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
– Боже, да вы очаровательны, милочка! Каков фасон! Как, говорите, вас зовут?
Я улыбнулась. Вероятно, когда я называла себя, она пропустила мое имя мимо ушей, а если и нет, то сразу же забыла в горячке своих напыщенных разглагольствований.
– Коко, – ответила я.
Бой стоял рядом со мной, держа в руке шляпу.
– Коко? – нахмурилась Мися. – Какое глупое имя для столь интересной особы, словно собачья кличка, честное слово! Вы разве чья-то собачка, милочка? Я что-то не замечаю на вас ошейника или поводка.
Пока я лихорадочно думала, что ответить, вмешался Бой.
– Если вам не нравится Коко, мадам, можете называть эту особу Габриэль, – отчеканил он. – Габриэль Шанель. Владелица шляпного ателье на улице Камбон.
– Ателье! – воскликнула Мися. – Как интересно! Обожаю шляпки. Завтра же приду к вам с визитом, милочка. А потом мы вместе где-нибудь пообедаем. Я хочу узнать про вас все.
Она расцеловала меня в обе щеки, окутав облаком сандаловых духов.
Я отвела глаза и посмотрела через ее плечо на шаткую стопку книг в углу. А Мися бросила на Боя быстрый взгляд и коварно улыбнулась:
– А вы, месье Кейпел, непременно сообщите нам, когда выйдет ваша политическая книжка. В этом доме очень любят читать.
Мы спустились по лестнице вниз и вышли в Тюильри, и тут нас бегом догнал маленький Кокто, прижимая к своей густой, как заросли вереска, шевелюре берет и криво улыбаясь:
– Через месяцок пришлю вам билеты на наш балет. Вы обязательно должны прийти. Дягилев захочет познакомиться с вами, мадемуазель. – Он прищурился. – А с Мисей будьте поосторожнее. Ужасная интриганка, особенно с друзьями. – Он кивнул Бою, но тот сделал вид, что не замечает его. – И не верьте ей насчет книг, все врет. В жизни не прочитала ни одной книги.
– А вот в это, – пробормотал Бой, когда Кокто умчался в темноту, – я, пожалуй, верю.
Я сжала ему руку. В первый раз за восемь лет нашей совместной жизни мне стало жалко его: он был не способен понять, что нынешний вечер во многом предопределит наше будущее.
3
Как и обещала, Мися появилась в моем магазине на следующее утро, одетая на скорую руку. Любая другая женщина в таком наряде выглядела бы совершенно нелепо. Я продала ей три шляпки, четыре свитера и пять юбок, хотя она сопротивлялась как могла, раздраженно заявляя, что уже не в том возрасте, чтобы оригинальничать. И правда, ей уже было сорок два, то есть она была на одиннадцать лет старше меня, но она была легка, подвижна и вела себя совершенно непринужденно; таких знакомых у меня еще не было. Совершенно без тормозов. За ланчем в «Рице» она поведала мне о своем детстве: она росла в холе и довольстве и тем не менее всегда была одинока. Ее мать умерла в Петербурге во время родов.
– Помчалась туда вдогонку за моим отцом, скульптором, а он не хотел иметь с ней ничего общего, – сообщила она.
После чего заботу о ней взяли на себя дед с бабкой. Они жили в Брюсселе, и в их доме давал концерты сам Лист. Потом этот бабник и донжуан, ее папаша, забрал Мисю к себе и сунул в монастырскую школу Сакре-Кёр в Париже.
– О, как я ее ненавидела! Эти монашки все были лесбиянки, вечно подглядывали, как мы купались.
В конце концов она сбежала оттуда и стала зарабатывать уроками игры на фортепьяно и позировать для художников – до первого своего замужества.
– Первый муж мой был поляк, дальний родственник, Таде Натансон. Он основал журнал «La Revue blanche», который помогал пробиться молодым художникам. Я познакомилась с ним, когда позировала Лотреку для рекламы журнала… Милый мой карлик. Мой первый брак был настоящей катастрофой! Таде в постели был ужасен. Просто никакой, и у меня начался роман с Альфредом Эдвардсом, владельцем «Le Figaro». Таде нужен был для журнала благотворитель, и Альфред согласился, но поставил условие, что Таде даст мне развод, чтобы мы могли пожениться. Вот так я и переехала в этот дом на улице Риволи, где познакомилась с Равелем и Энрико Карузо. Помню, с Карузо мы пели неаполитанские дуэты, а Равель нам аккомпанировал на фортепьяно. Какой восторг!
Она тараторила без передышки и тем не менее как-то незаметно умудрилась проглотить свой крок-месье и опрокинуть уж не знаю сколько чашек чая, – видимо, это от чая на зубах у нее были пятна.
– Альфред был настоящий мужлан, деревенщина. В постели, конечно, тигр, что и говорить, но в других отношениях совершенный мужлан. Спал со всеми подряд. С мужчинами, женщинами – ему было все равно. Мы развелись в девятом году. Я подняла скандал, и он оставил мне этот дом. Это было самое меньшее, что он мог для меня сделать, тем более что я занималась его ремонтом. А сколько гениев, перешагнувших его порог, я взрастила! Через пять лет встретила Серта. Обожаю его работы. Он будет очень знаменитым художником. Он расписывал стены в Отель-де-Виль, и несколько американских миллионеров наперебой приглашают его расписывать и декорировать свои дома в Нью-Йорке. Я бы очень хотела побывать в Нью-Йорке, а вы, милочка? Американцы бывают такие консервативные, но они все же очень любят современное искусство, и, в отличие от многих здесь, у них есть на это деньги. Я постоянно твержу Серту, чтобы он принял хотя бы один заказ, но он, видите ли, каталонец, ленив и слишком разборчив в еде. Говорит, в Америке едят только белый хлеб, поэтому и отказывается туда ехать. – Она наконец перестала трещать и замолчала. Но ненадолго. – Ну а вы? Как так случилось, что вы стали держать ателье и жить с таким завидным мужчиной, как месье Кейпел? Ну давайте рассказывайте, не стесняйтесь. Если хотите, чтобы мы подружились, рассказывайте все без утайки.
Я рассказала, но только чтобы утолить ее любопытство, слегка приглушив все, что касалось моего успеха, хотя она сразу заметила это, когда я вскользь упомянула магазины в Довиле и Биаррице. На деньги в любом их виде у нее было такое же безошибочное чутье, как на подающих надежды художников, но ничто не приносило ей такого удовольствия, как чья-нибудь неудача, потому что это означало, что она могла подобрать осколки и снова сложить, и тогда подобранный будет ей всегда по гроб жизни обязан. Я заметила это в ее доме, когда она рассуждала про Дягилева: «Безнадежный романтик, но слишком жаден, обожает потакать собственным слабостям. Глотает все подряд без разбору: мужчин, шоколад, талант, деньги. Если бы не я, он бы давно стал нищим, просил бы на улицах милостыню, но я очень, очень люблю его». Я сразу подумала: будь осторожна, Коко, не то и ты падешь жертвой ее разрушительных инстинктов.
Вот так мы и подружились, но лишь потому, что этого упорно хотела она: Мися регулярно являлась с визитами ко мне и таскала меня по блошиным рынкам в Сен-Жермен-де-Пре, где могла часами рыться в старом хламе, к которому мне противно было притрагиваться. Она стала, пожалуй, единственной моей подругой после Эмильены, с которой я потеряла всякую связь, но я так и не смогла понять, чего Мися хотела больше: преклоняться передо мной или меня уничтожить. Кокто окрестил ее подпольной акушеркой, и я на всю жизнь запомнила это прозвище, хотя наша с ней дружба стала одной из самых долгих в моей жизни.
* * *
Шел четвертый год войны, самый страшный и разрушительный, с ужасающими потерями на фронтах, пока союзники ждали прибытия американских войск. В России разразилась революция, а в результате полная анархия, убийство царской семьи, массовые расстрелы и убийства или изгнание из страны без гроша в кармане русских аристократов и дворянства.
На премьере нового балета Дягилева «Парад», где снова случился скандал и вся публика была до предела возмущена, чего и следовало ожидать, Мися высморкалась – она простудилась, и врач назначил ей постельный режим – и только потом заговорила, гнусавя сквозь заложенный нос и растягивая слова:
– Все так оно и есть, разве нет? Дураки есть и здесь, в Париже, дураки есть и в Москве. Только здесь дураки выступают на сцене, а там дураков расстреливают.
Чаша терпения Боя переполнилась. Перед балетом мы пригласили Мисю с Сертом к нам на обед, где Бой преподнес им экземпляр первого издания своей книги, получившей, кстати, множество хвалебных отзывов в прессе за глубокие размышления о войне, но Мися, едва взглянув на нее, принялась разглядывать мои коромандельские ширмы, а потом стала уговаривать меня подарить ей одну из них, и это буквально взбесило Боя.
– У нее для ширмы нет места, – уверяла я его уже в театре. – Она же тащит в дом все, что под руку попадет. Сам видел, что у нее там творится. Попадись ей носорог, она бы и его затащила к себе в гостиную.
Но отвращение к Мисе было столь велико, что после балета Бой сразу отправился домой, и сидеть на праздничном обеде в честь «Русского балета» мне пришлось без него. Здесь я познакомилась с великолепным, осанистым Дягилевым, в его русской шапке из собольего меха и шерстяном пальто, богато вышитом славянскими орнаментами. Он был пьян, нежно поглаживал одного из своих танцоров, но мне улыбнулся и сказал, что нам надо как-нибудь вместе отобедать, поскольку Мися якобы сообщила ему, что я настоящее сокровище. Меня представили композитору Стравинскому, чьи редеющие белокурые волосы и близорукий взгляд вызвали во мне чувство, очень похожее на нежность, а также художнику, который расписывал декорации для балета в стиле кубизма; его звали Пабло Пикассо. Он очень смущал меня своим пристальным взглядом и явно выраженным мужским началом. Пикассо уже успел увлечься одной из ведущих дягилевских балерин, Ольгой Хохловой, на которой впоследствии женится. Но меня он поразил как мужчина, обладающий поистине ненасытным аппетитом ко всему и ко всем.
В квартиру на авеню Габриэль я попала уже далеко за полночь, но в ней никого не оказалось. На столике в прихожей Бой оставил записку. Его неожиданно вызвали в Англию.
Смяв записку, я взяла ножницы и отправилась в ванную комнату. Встала перед зеркалом и с преднамеренным вызовом, который мгновенно высушил накатившиеся на глаза слезы, обрезала спадавшие на плечи волосы до уровня подбородка. Так я выразила свой протест перед непредсказуемой реальностью.
4
Беду я почувствовала еще до того, как она нагрянула.
Война продолжала потрясать мир, и в 1918 году ее кровавое завершение отправило в могилы еще тысячи здоровых людей, а я успела выкупить свой договор об аренде на улице Камбон, 21, добилась выселения надоедливой портнихи и стала подыскивать себе дополнительные помещения в ближайшем шестиэтажном здании под номером 31.
Кроме того, я до последнего сантима выплатила весь долг Бою, даже с процентами, включая 300 000 франков, которые он вложил в мой maison в Биаррице. Мы виделись довольно часто, всякий раз, когда новые обязанности офицера связи приводили его в Париж. Надо сказать, он был рядом и на показе моей весенней коллекции на улице Камбон, в тот самый день, когда германские войска в последний раз подвергли город страшной бомбежке. Окна в окрестных домах разлетелись вдребезги, люди бросились через Вандомскую площадь искать укрытие в подвалах отеля «Риц», полностью оборудованных для таких случаев: бар был полон запасов, обеспечен противогазами и спальными мешками. На следующий день я собрала огромную выручку от продажи пижам из шелка-сырца, поскольку вечерами под землей женщины хотели прикрываться чем-то более основательным, чем легкие ночные сорочки.
Но Бой казался странно озабоченным и холодным. Когда я осмелилась спросить, что его беспокоит, ожидая услышать, что он тревожится за исход последнего наступления на германские войска, он тихо ответил:
– Боюсь потерять тебя.
В груди у меня зашевелилось недоброе предчувствие. Почему он боится этого после того, как весь мир разрушился, а нам с ним удалось не только выжить, но и, как он сам хотел, стать богаче, чем прежде, когда мы начинали? Потом я стала замечать, что из квартиры начали исчезать разные вещицы: бутылочка с жидкостью после бритья, которую он предпочитал всем другим подобным средствам, халат, кое-какие книги, щипчики для ногтей. Ничего существенного, ничего такого, что могло бы послужить поводом для обвинения его в измене.
– Он нашел себе другую, – не без злорадства сделала вывод Мися. – У него аристократические замашки. Это всем известно. Он никогда не женится на торговке, не важно, каких ты успехов добилась, не важно, что стала знаменита. Просто для него это неприлично. Нереспектабельно.
Это было уже не первое из ее небрежно произнесенных оскорблений, и я бросила на Мисю свирепый взгляд:
– У меня и в мыслях не было выглядеть с ним респектабельно. И если, скажем, твой Серт когда-нибудь сочтет уместным жениться на тебе, дважды разведенке, не понимаю, почему Бой не может жениться на мне.
Мися пожала плечами. Оскорбления в ее адрес отскакивали от нее как от стенки горох, наверное, потому, что сама она раздавала их направо и налево.
– А знаешь, на набережной Токио, прямо напротив Трокадеро, есть прелестная квартирка с окнами на Сену. Один мой знакомый недавно освободил ее, не дождавшись окончания срока аренды. Прекрасная квартирка, можешь въезжать хоть завтра.
– А зачем мне другая квартира? Меня и эта устраивает, – сказала я, но поддалась ее уговорам и согласилась посмотреть.
Квартира и в самом деле оказалась прелестной – зеркала во всю стену, черный лакированный потолок, шелковые обои, – несмотря на стойкий, все пропитавший запах какао в воздухе.
– Это опиум, – пояснила Мися. – Этот мой знакомый обожает его. Уехал только потому, что в Париже его сейчас не достать.
Впрочем, и огромная статуя Будды у входа мне тоже не очень понравилась. Я подписала договор и сунула ключи в карман, не имея ни малейшего намерения переезжать сюда. Так и сказала Мисе, а она потрепала меня по руке:
– Ну конечно, дорогуша. Но на всякий случай не помешает, мало ли что.
Я сразу вспомнила слова Эмильены: «Не забывай, у нас всех должен быть выбор». И как только Бой появился снова, без предупреждения, что в последнее время вошло у него в привычку, я задала ему вопрос прямо в лоб:
– В чем дело? – Я остановилась перед ним подбоченившись, с дымящейся сигаретой, когда он с усталым видом направлялся к своему шкафу, стараясь не смотреть мне в глаза. – Это моя прическа? Неужели она тебе не нравится? Ты говорил, что короткая стрижка мне очень пойдет.
Он ничего не ответил, но я не отставала, поскольку его упорное молчание напугало меня.
– Ты что, из-за Миси дуешься? Знаю, ты не любишь ее, и ее друзей тоже, но благодаря ей у меня появились выгодные клиенты, и я не заставляю тебя с ней встречаться…
– Коко, – повернулся он ко мне, и я замерла, чувствуя, что сигарета жжет мне пальцы, – я собираюсь жениться. – Должно быть, у меня было такое лицо, словно он ударил меня по голове своей клюшкой для игры в поло. Но Бой не пытался оправдываться, просто продолжал говорить, бесстрастно, без единой эмоции. – Ее зовут Диана Листер Уиндхем, она дочь лорда Рибблсдейла. Я познакомился с ней в Аррасе, когда ездил на фронт, она работала в Красном Кресте. На войне она потеряла мужа и брата. Наши родственники одобрили наше решение.
Вот так все просто. Познакомился на фронте. Родственники одобрили. Я поднесла сигарету к губам, уронив столбик пепла себе на пижаму. Сердце разрывалось на части, но я взяла себя в руки и постаралась изобразить на губах ироническую улыбку.
– Да что ты говоришь! Интересно, неужели у всех этих аристократок сразу по три имени? Как думаешь, если я стану называться своим полным именем Габриэль Бонёр Шанель, добьюсь ли я в жизни еще большего успеха?
Он смотрел на меня с беспомощным выражением на лице, таким беспомощным, что мне захотелось броситься к нему через всю комнату и ногтями вцепиться ему в лицо.
– Она очень хорошая, Коко. Думаю… она тебе понравится.
– Не сомневаюсь. Может быть, я даже сошью ей подвенечное платье. Никогда раньше не шила подвенечных платьев. Впрочем, нет… – Я размяла окурок в дорогой пепельнице работы Рене Лалика, размышляя при этом, не лучше ли швырнуть сейчас эту пепельницу Бою в голову. – Нет, это было бы неудобно. Она наверняка захочет пригласить дизайнера-англичанина – это же долг истинной патриотки своей страны. Она у тебя патриотка? Ну да, как и ты. – Круто повернувшись, я пошла в гостиную.
Я тряслась как в лихорадке, до боли сжимая кулаки. Слышно было, что он идет следом.
– У нас с тобой все останется по-прежнему, – бормотал он. – К нам с тобой это не имеет никакого отношения. Все равно по службе я подолгу буду жить в Париже, и мы сможем…
– Хорошо, что я вовремя успела снять квартиру, как ты считаешь? – Я развернулась к нему так быстро, что от неожиданности он запнулся, остановился как вкопанный, а потом сделал шаг назад. – И я как можно скорее постараюсь съехать отсюда, – вбила я еще один гвоздь.
– Но зачем? В этом нет необходимости. Я всегда хотел эту квартиру отдать тебе.
– Ну уж нет! – Я двинулась дальше, подошла к дивану и вынула из кармана портсигар. – Я считаю, что сделать это необходимо. Даже обязательно. – Я слышала свой голос как бы со стороны, голос какой-то другой женщины – безучастной, холодной как лед, легкие которой наполнены едким дымом и которая не имеет никакого отношения к той жизни, что мы с ним строили вместе. – Теперь я ни за что не стану в ней жить.
Он тяжело вздохнул, вздох его был исполнен глубокой печали.
– Вот видишь? Этого я и боялся. Боялся, что потеряю тебя.
– Об этом надо было раньше думать, еще до того, как ты обручился со своей аристократкой с тремя именами, – резко ответила я.
Я уселась на диван, подобрала под себя ноги и набросила на них лежащую рядом шаль. Мне вдруг стало страшно холодно, казалось, я больше никогда не смогу согреться.
Он вернулся в спальню. Через несколько минут снова появился с кожаным чемоданом, в накинутом на плечи пальто. Я и бровью не повела, когда он повернулся к двери, собираясь уйти, и, быть может, навсегда. И тут он остановился.
– Прости, я не хотел сделать тебе больно, – сказал он.
Я все так же сидела, свернувшись клубочком, на диване и молчала. Он открыл дверь и вышел.
Чтобы встать, мне понадобились все мои силы. Босиком, едва волоча онемевшие ноги, я проковыляла в спальню и распахнула дверцы его шкафа. Смотрела на вешалки с брюками, рубашками, свитерами, которые он оставил, словно отправился в очередную командировку, и мне захотелось взять в руки ножницы и безжалостно искромсать все его вещи. Когда он в конце концов вернется – поскольку он должен был вернуться, хотя я не знала, когда именно, – то увидит, насколько я презираю его, если от всей его одежды оставила одни только клочья.
Но вместо этого я достала его светло-бежевый пуловер, почти невидный под остальными, тот самый, который примеряла, когда Бой привез его из Англии, и его мягкая ткань подсказала мне много новых возможностей. Трясущимися руками я осторожно поднесла пуловер к лицу. От него исходил едва уловимый запах Боя, запах его пота, оставшийся после игры в поло, а также запах лимонной жидкости после бритья.
Но больше всего от пуловера пахло мной.
Прижав пуловер к себе, как ребенка, я кое-как добралась до кровати, легла и закрыла глаза. В последний раз поплачу о нем, сказала я себе. В последний раз. Ни один мужчина больше никогда не застанет меня врасплох, не приведет в замешательство, не вызовет такой отчаянной растерянности. Никогда. Никогда, клянусь, никогда, пока я жива.
В ту ночь я не сомкнула глаз. И к своему удивлению, не проронила ни слезинки.
Впрочем, никаких слез не хватило бы, чтобы заполнить зияющую пропасть в моей груди.
5
На новую квартиру я переехала, когда сопротивление германских армий тяжелым ударам союзников было сломлено и кайзер обратился к нашему командованию с унизительной просьбой о перемирии. Весь Париж вышел на улицы, на Новом мосту непрерывно хлопали пробки шампанского, люди плясали на столах, дудели в трубы, сигналили в автомобильные рожки, набившись в машины по десять человек и гоняя по Елисейским Полям. Отрезвление придет позже, когда сообщат, что в одной только Франции на войне погибло более двух миллионов человек, что уж говорить о бесчисленных потерях союзников. Северо-восточная часть страны лежала опустошенная и разграбленная. Германия была поставлена на колени, но продолжала бурлить.
Я все это видела и слышала, но жила словно под стеклянным колпаком. В новую квартиру я перевезла только одежду, туалетные принадлежности и коромандельские ширмы. Все остальное оставила в квартире Боя. Мися кудахтала вокруг меня, хлопая крыльями, то есть хлопотала и делала вид, что хочет помочь. Навязывала мне слуг, которые бы заботились обо мне.
– Отправлю-ка я к тебе своего дворецкого Джозефа и его жену Марию, у них такая миленькая девочка Сюзанна. Серт собирается вызвать из Каталонии семью, которую знает с детства. А нам не нужны два дворецких и две служанки.
Я отказалась. Бо́льшую часть времени я проводила в ателье, и мне вполне хватало приходящей служанки, чтобы более-менее поддерживать в квартире порядок. И не нужны мне ее соглядатаи, Мися вечно сует свой нос в мои дела. Тогда она приволокла две статуи отвратительных арапов на мраморных постаментах, которые якобы будут украшать вход в квартиру. Я их сразу возненавидела, но ничего не сказала, хотя меня так и подмывало спросить: почему она сама избавилась от своего жуткого Будды, а мою квартиру хочет захламить всяким барахлом, приобретенным на блошиных рынках?
Откровенно говоря, она могла притащить и чучело носорога, которым я всегда дразнила ее, и я бы ни слова не сказала против. Не знаю, откуда взялись во мне силы привести в порядок спальню и еще кое-какую полезную площадь, чтобы можно было сносно жить и ходить на работу в свое ателье, которое я как раз в это время переселяла в другое здание, в дом номер 31 по улице Камбон.
– Да здравствует новая жизнь и прощай старая! – воскликнула Мися.
Она всегда любила звонкие фразы, особенно теперь, когда машина войны сбавила обороты, а потом остановилась совсем. В Париж на мирные конференции съезжались дипломаты, генералы и посланники, а вместе с ними их жены, дочери и любовницы. Все они слышали про мое ателье и толпами устремлялись сюда, чтобы посплетничать, похвастаться достижениями своих мужчин и их наградами, а заодно и скупить все, что я предлагала на продажу.
Снова началась шикарная жизнь, хотя и без прежнего изобилия. Те дни канули в прошлое, унеся с собой жизни множества молодых мужчин. Оставшихся охватило буйное веселье, joie de vivre,[26]26
Радость бытия (фр.).
[Закрыть] породившее искрометные ритмы джаза. Толпы амбициозных писателей, художников и музыкантов, переживших войну, восхищались Парижем и жаждали сделать себе имя в городе, который никогда не спит.
Это было время настоящего процветания, особенно для меня. Смелые силуэты и фасоны моей одежды соответствовали духу эпохи. Женщины больше не признавали никаких ограничений. После тяжелого трудового дня, когда они ухаживали за ранеными с их гноящимися язвами и кормили их жиденькой кашкой, сидели за рулем карет «скорой помощи» или в кабине трамвая, женщины желали свободы в самовыражении и в нарядах. Теперь я демонстрировала свои коллекции на манекенщицах, а манекены отправила на склад. Тем более что мои модели никогда на манекенах хорошо не сидели и их должны были демонстрировать женщины из плоти и крови. И клиентки собственными глазами видели, как ниспадающие с плеч складки позволяют скрыть заломы на ягодицах, как струятся при ходьбе мои пальто, как стильно смотрятся на коротко стриженных волосах мои шляпки. Короткие стрижки, впрочем, как и все остальное, тоже появились в результате войны, поскольку девушкам, работавшим в госпиталях, было некогда ухаживать за длинными волосами.
Всем хотелось получить модель от Шанель: пижамы и кардиганы, трикотажные двойки, блузки и пальто с подкладкой в тон блузки. Мои вечерние платья с расшитым бисером кружевом Шантийи, мои накидки из черного бархата, отороченные страусиными перьями, были на пике моды. Однажды утром я проснулась и обнаружила, что действительно стала знаменитой. Этот оплот моды, Поль Пуаре, вернулся в свое ателье, проведя годы войны за разработкой образцов военной формы. И что? Пуаре снова обратился к своему экстравагантному стилю, предлагая пальто, отделанные мехом леопарда, и платья с эполетами! Но его время уже ушло. Ему так и не удалось попасть в ногу с быстро шагающим вперед миром с его бодростью и энергией, с его пренебрежением даже к малейшему намеку на консерватизм и устарелые принципы. У меня были и другие конкуренты, например известная портниха Мадлен Вионне, чьи изысканные вечерние платья с косым кроем, смоделированные по античным образцам, были подлинными произведениями искусства, но цена таких платьев была высока, их могли себе позволить лишь представители самых высших слоев общества. Я с уважением относилась к ее искусству и со временем трансформировала многие ее идеи для создания своих образцов, но мы безоговорочно держали дистанцию и клиентуру друг у друга не отбивали, исполнившись решимости добиваться успеха, не затрагивая чужих интересов.
Моя одежда, напротив, стала как бы мостиком между эксклюзивной и обычной, заурядной. Я часто говорила своим клиенткам о том, что мы ошибаемся, когда роскошь противопоставляем бедности; на самом деле роскошь – противоположность вульгарности.
– Истинная элегантность в простоте, – утверждала я. – Хорошо одетая женщина – это почти обнаженная женщина. Во что она одета, должны заметить только после того, как увидят ее саму.
И все толпами валили ко мне, и казалось, все мне дается легко, успех сам плывет в руки, хотя работала я больше и напряженней, чем всегда, поддерживая иллюзию, будто успех приходит без всяких усилий с моей стороны. Женщина, которая много работает, все еще воспринималась обществом как деклассированная. Понадобится несколько послевоенных лет, чтобы по-настоящему оспорить социальные ограничения, мешающие нам зарабатывать на жизнь самостоятельно в любой области, а не только швейным делом, актерской профессией и проституцией.
Но я больше не обращала внимания на язвительный шепот в свой адрес: «Ну вы же сами понимаете, торговка».
Торговка, которой в моем салоне расточали комплименты, улыбались и льстили, а за спиной порочили и чернили, теперь обладала бо́льшим влиянием и была богаче, чем большинство из тех, кого я одевала, и все, в том числе и я сама, прекрасно это понимали.
* * *
Старые друзья вернулись ко мне сразу же после того, как мы с Боем расстались. Одним из первых был Бальсан, которого призвали в действующую армию, и он буквально чудом избежал смерти. Бальсан выглядел изможденным, осунувшимся, но говорил, что у него все в порядке, что чувствует он себя прекрасно. С собой Бальсан привел и Эмильену. Ее эпоха тоже ушла в прошлое – эпоха великих куртизанок, которых обессмертил в своем знаменитом романе Дюма, а затем в своей опере Верди. Эмильена вышла замуж за одного из жокеев Бальсана, но быстро развелась, потом у нее было несколько страстных романов, она все так же вела активную светскую жизнь, однако не столь бурную, поскольку ей было уже сорок девять лет. Как и всегда, она была очень ласкова со мной, сразу обняла меня своими пухлыми руками.
– Радость моя, – прошептала она мне на ухо, – какая же ты худенькая. Он оставил тебя ни с чем, этот глупый англичанин.
Мне неприятно было о нем слышать. Я ничего не хотела о нем знать. Он находился во Франции, участвовал в переговорах о заключении мира, я часто слышала его имя, но сама никогда его не произносила. Я даже не обратила внимания на заметку в газетах о его женитьбе. Не прошло и месяца, как Мися, с трудом скрывая торжество, сообщила мне, что его жена Диана беременна.
И снова я воздержалась комментировать эту новость. Вела себя так, словно его не существовало на свете.
Бальсан, почувствовав мой настрой, ни разу не упомянул его имя, а просто вручил мне букет желтых роз, которые, по его словам, срезал в саду Руайо. Я представила Бальсана Мисе и Серту, Кокто, Пикассо и Дягилеву. Им очень понравилось добродушие Бальсана, его непомерные увлечения женщинами и выпивкой, его небрежность, с которой он относился к своему огромному богатству (его родственники, владеющие текстильной промышленностью страны, как, впрочем, и я сама, благодаря войне сколотили неплохое состояние). Бальсан вложил немалые деньги в последний балет Дягилева и посоветовал мне сделать то же самое. Он купил несколько картин Пикассо, а когда услышал, что Стравинский хочет вывезти жену и дочь из охваченной хаосом России, то упросил меня помочь ему организовать фонд. Мне было очень обидно, что человек, которого я никогда не любила, с такой готовностью принят в мир богемы, в то время как человек, которого я обожала, неизменно воспринимался в нем чужим.
Я утешала себя тем, что все это уже в прошлом. Да, я продолжала любить Боя, я отчаянно страдала по ночам от одиночества, но этого человека для меня больше не существовало.
О, как я ошибалась!