Текст книги "Самый большой дурак под солнцем. 4646 километров пешком домой"
Автор книги: Кристоф Рехаге
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Четыре красавицы
В моем родном Бад-Нендорфе на севере Германии протекает маленькая речка Ауэ. Она менее тридцати километров в длину и редко где достигает ширины двух метров. Недалеко от леса она переходит в небольшой водопад и с бурлением стекает в озерцо под названием Кольк.
Летом там играют дети, они бегают вверх и вниз по водопаду, ловят головастиков и колюшек, повсюду строят маленькие плотины из камней.
Однажды, когда мне было двенадцать лет, я поскользнулся и в одежде упал в воду. Сначала я испугался, а потом позволил течению нести меня, а сам смотрел на берег: как спокойно он плыл мимо меня, сменяя все оттенки зеленого! И, пока я плыл таким образом по Ауэ, я спрашивал себя, где я окажусь, если я не буду выходить на берег?
Желтая река значительно больше Ауэ. Ее длина пять тысяч километров, по всей длине ширина ее русла превышает несколько сотен метров. Если поплыть по ее течению, то можно превратиться в комок грязи: трудно вообразить, как густо она насыщена осадочными породами. Должны быть целые песчаные пляжи, которые река смывала по крупицам, накапливая добычу на дне русла. Река, переполняясь, выходила из берегов, устраивая очередное колоссальное наводнение в поисках нового русла. Эти катастрофы остались в истории Китая как самые ужасные события. Примерно раз в сто лет взбесившаяся Желтая река опустошала целые районы.
Одно мне кажется непонятным и смешным: если Желтая река действительно такая огромная, то почему ее так трудно найти? Там, где согласно моему навигатору я должен утопать по горло в воде, я стою, утопая в бесконечной коричневой слякоти, отделенной от улицы плотиной. Постепенно до меня доходит, что эта заросшая плотина устроена, чтобы остановить воду, если река снова решит «прогуляться».
Мне надоедает речная слякоть, и я сворачиваю в сторону гор, чтобы посетить место рождения императорской наложницы Ян Гуйфэй. Сам музей и его здание не особо интересны, но мне кажется романтичной история этого места, здесь выросла одна из Четырех Красавиц.
Четыре Красавицы – это квартет официально признанных прекраснейших женщин в китайской истории. У китайцев вообще страсть подсчитывать все выдающееся: так появились Троецарствие, Четыре книги, Пять классиков, Шесть искусств, Семь воюющих империй, Восемь национальных кухонь, Девять сыновей дракона. И еще есть Четыре Красавицы – женщины, которые, согласно преданию, были такими красавицами, что при взгляде на них тонули рыбы, и птицы падали с небес, луна застенчиво пряталась за облака, а цветы опускали свои головки от сознания собственного ничтожества.
Ян Гуйфэй, которую на самом деле звали Юйхуань, Нефритовое колечко, была первой из четырех. Она жила в начале восьмого века, во времена господства империи Тан. Эта династия пришла на смену обоим императорам Суй и ознаменовала собой начало успешного периода китайской истории: во время правления этой династии империя расширилась до Центральной Азии, процветали буддийское учение и искусство, поэты создали десятки бессмертных произведений. И по сей день каждый китаец знает наизусть хотя бы несколько из стихотворений тех времен, а династию Тан называют с уважением Датан – «Великая Тан». Тогда императоры жили в Чанъань, который сегодня называется Сиань, и там, в одной из дальних частей дворца, в начале восьмого века принц дожидался своей новой подруги.
Я провожу рукой по стене безлюдной постройки, которая немного напоминает горный храм, и, когда я смотрю отсюда на коричневую почву вокруг Желтой реки, я пытаюсь представить себе, что чувствовала шестнадцатилетняя Ян Юйхуань, когда она узнала, что ее ждут при дворе. Отсюда до Сиань двести километров. Это примерно четверть миллиона шагов, которые должен был пройти ее эскорт: сначала через Желтую реку, потом до святой горы Хуа, мимо могильного холма первого императора и до горячих источников Хуацин. Оттуда уже рукой подать до массивных городских ворот, до сутолоки на рынках, до дворца с роскошными садами и политическими интригами.
Интересно, чувствовала ли юная девушка угрозу, глядя отсюда на запад?
Два дня спустя я подхожу к Желтой реке. В местечке Фэнлинду, «Брода у ветряного холма», стоит бетонный мост. Он такой длинный, что я не могу разглядеть его противоположный конец в утреннем тумане. Я останавливаюсь и делаю глубокий вдох. Где-то подо мной шумит река.
Как долго и с каким нетерпением жду этого момента! Конечно, сразу с моста ее не видно. Сначала мне приходится пройти давно знакомые коричневые полосы, только на этот раз по ним тянутся длинные ряды сухих плодовых деревьев.
«Наверное, вода давно уже не выходила здесь из берегов», – думаю я.
Трудно понять, что именно решило проблему: дамба, установленная по указу правительства, или осушение, с которым реке приходится бороться уже несколько веков.
И вот наконец река появляется подо мной, и с облегчением я обнаруживаю, что она все же заметно больше, чем Ауэ в Бад-Нендорфе, несколько сот метров в ширину. Я прислоняюсь к перилам, опираюсь на них руками и смотрю вниз, на воду цвета охры, с бурлением проносящуюся подо мной. Это впечатляет. Однако все-таки я замечаю, что река недостаточно сильна, чтобы увлечь за собой все осадочные породы, которые образуют в некоторых местах мели и грязевые островки.
Я стою несколько минут, прислушивась к шуму воды, и на ум приходит высказывание Мао Цзэдуна: «Кто презирает Желтую реку, тот презирает наш народ». Я до сих пор не понимаю, какой смысл он в это вложил. Вчера я спросил об этом по телефону Джули, она лишь засмеялась в ответ: «Что он имел в виду? Старый Мао вообще много болтал, особенно если день выдавался долгий. Я почти уверена, что у него в запасе имелась похожая поговорка, относящаяся к Долгой реке или какой-нибудь горе!»
Мост задрожал от прогромыхавшего мимо грузовика, и это вырвало меня из объятий размышлений. Я прохожу вперед еще несколько шагов. Там, впереди, на другом берегу, где из грязи торчит пара маленьких кораблей, лежит провинция Шэньси.
На часах двенадцать. Если я буду идти без перерывов, то, возможно, уже сегодня приду к подножию Хуашань, горы Хуа. Оттуда уже недалеко до Терракотовой Армии, а там уж в один прыжок доберусь до императорского города Сиань.
Пока же Шэньси не сильно отличается от Шаньси. Достигнув противоположного конца моста, я пробираюсь сквозь поток грузовиков. Пара старичков в толстых зимних куртках, сидящих около магазина, традиционно удивленно смотрят мне вслед.
Я иду по пыльному шоссе на запад и останавливаюсь только тогда, когда из тумана показывается железнодорожный мост. Его длинные фермы исчезают вдали, и кажется, будто они тянутся до Пекина. Интересно, проезжал ли я по нему, когда ехал на поезде на восток? Сколько прошло с тех пор? Года два?
Поездка из Пекина в Сиань далась мне тогда нелегко: это был высокий туристический сезон, так что мне не досталось сидячего места, и, хотя поездка длилась всего двадцать часов, все это время я сидел на корточках, зажатый между потными телами и багажом.
Это было ужасно.
Когда же наступила ночь и мамы уложили своих детей спать на газетные листы под сиденьями, из громкоговорителей заиграла песня. Это была композиция «За мое сердце отвечает луна» в исполнении тайваньской певицы Дэн Лицзюнь, чья музыка в Китае не одобрялась и долгое время была даже запрещена.
«Ты спрашиваешь меня, как сильно я тебя люблю», – нежно шептал ее голос во всем поезде, и пара скрипок подыгрывали ей. Она сама ответила на свой вопрос: «Одного легкого поцелуя хватит, чтобы мое сердце задрожало…»
И тут я услышал какое-то гудение. Оглянувшись, я заметил, что почти все пассажиры тихо подпевали. Не важно, стояли они или сидели, на кого бы я ни посмотрел – на парочку рядом со мной, на отца семейства у дверей поезда или на пожилую даму, которая сидела, сложив на коленях сумку, – почти все губами произносили слова этой песни и мечтательно смотрели перед собой.
И пока поезд, полный поющих людей, несся стрелой через теплую летнюю ночь, я почувствовал в груди странное ощущение. Мне показалось, что я готов влюбиться сразу в целую страну.
Бег
Хуашань возвышается надо мной в темноте, и она так черна, что я едва могу ее разглядеть. Сейчас чуть за полночь, город спит, почти все огни в нем погашены.
Я оставил свой багаж в отеле, взял с собой только навигатор, фотоаппараты и штатив. Ну и, конечно, прихватил пару кексов и бутылки с водой. Продавщица в маленьком киоске предостерегающе смотрит на меня: «Ты должен быть осторожным, на горе холодно и скользко».
Для меня оказалось сюрпризом, что за вход на территорию горы надо платить даже ночью. В Китае всегда взимают плату за вход на горы, закрытые для туристов, но я никак не думал, что пропускные пункты работают и ночью. Интересно, есть ли здесь кто-нибудь, кроме меня, кто в такое время поднимается наверх?
Я стучу в стеклянное окошко кассы. Минуту стоит тишина, потом в неоновом свете появляется заспанное лицо. Сорок юаней. Я кладу несколько банкнот на прилавок, получаю пестрый билетик и сдачу.
Меня отправляют к железной ограде, около которой стоит сторож. Он отрывает билетик, возится с ключами и приглашает войти. Дорогу освещает зеленая лампа. Я делаю пару шагов вперед и оказываюсь в луче света. Дверь со скрипом закрывается за мной.
Наступает тишина, я слышу лишь легкую поступь уходящего сторожа.
Да, продавщица в киоске была права: даже здесь, внизу, уже холодно. В темноте можно разглядеть перед собой несколько ступеней, и я знаю, что это первые из многих-многих тысяч. Я тотчас решаю все их пересчитать.
Гора Хуашань, достигающая в высоту всего чуть более двух тысяч метров, не является ни самой большой, ни самой впечатляющей. Но в даосизме она считается одним из самых значительных мест во всей стране, частью Уюе, Пяти Вершин. Это система из пяти гор, расположенных на востоке, западе, юге, севере и в центре империи и представляющих краеугольные камни древнего китайского мира. Поэты воспевали их, монахи взбирались на эти вершины, и по сей день к ним ежегодно устремляются потоки туристов.
Хуашань – главная из этих пяти. На восточной вершине, Тайшань, я был в прошлом году вместе с Джули. Тогда ее только приняли на учебу в Мюнхене, а я остался в Пекине, уверенный, что ничего не получится. Мы тогда даже не были по-настоящему вместе. Но потом, весенним днем, она вдруг снова возникла перед моей дверью. Она была одета в платье с цветами и, сияя своей джули-улыбкой, сообщила мне, что у нас осталась всего неделя.
Тогда, в Пекине, оскорбительные надписи на моей лестничной клетке были еще слишком свежи, чтобы там оставаться, поэтому мы сели в поезд и уехали из города, на приморье Шаньдун. Мы навестили могилу Конфуция, бывшую немецкую колонию Циндао и взобрались на гору Тайшань. И там, наверху, когда море облаков горело под нами в лучах вечернего солнца, я понял, как мне будет трудно отпустить Джули и претворить в жизнь свой план путешествия.
Я прошел уже четыреста шестьдесят восемь ступеней? Или четыреста восемьдесят восемь?
Моя попытка считать по двадцать шагов провалилась, и я задумываюсь, возможно ли это вообще – досчитать до тысячи? Кроме того, я голоден. Я падаю на землю около стены, исчерканной именами, и в свете налобного фонарика запиваю маффин апельсиновым соком. Сейчас почти три, солнце восходит в семь. Еще четыре часа под звездами. Они горят и походят на маленькие дискотечные шары.
Я копаюсь в телефоне в поисках подходящей музыки. Панк? Слишком громко. Классика? Слишком возвышенно. На секунду я задумываюсь о хип-хопе восьмидесятых, но потом мне приходит в голову кое-что получше: диско! Я вставляю наушники и выбираю «Get Down On It», а когда чуть позже звучит «Shake Your Booty», я громко подпеваю, танцую в темноте и наслаждаюсь этой ночью на горе.
Но я здесь не один. Через некоторое время я натыкаюсь в темноте на других людей и обгоняю их.
Парочка, которая сделала перерыв перед каменной лестницей? Обогнал.
Группа смеющихся студентов, приветствующих меня на английском? Обогнал.
Пенсионеры в цветастых куртках? Остались далеко-далеко позади.
Я несусь как поющая молния, и больше всего меня радует, что без огромного рюкзака я вообще не чувствую усталости.
Потом я догоняю четырех парней, которые явно не хотят, чтобы я их обгонял. На одном из поворотов мне удается совершить маневр, но, как только я завоевал первенство, первый из четырех снова вырвался вперед. Потом меня обогнал второй. Я удивленно оглядываюсь и вижу двух оставшихся, решительно напирающих на меня сзади.
«Секундочку, – думаю я, – к чему мне устраивать соревнование? Разве не сама дорога является моей целью?»
Оба парня проносятся мимо меня. Я выключаю музыку, слушаю наше хриплое дыхание и чувствую, что принял вызов. Стоит непроглядная темнота, дорога скользкая и закрученная, а здесь наверху идет борьба за честь. Примерно через полчаса мы доходим до места, где наверх ведут две каменные лестницы. Все начали взбираться по правой, а я выбрал себе левую. Я бегу, перескакивая сразу через несколько ступеней и крепко держась за ледяные перила. Сумки с камерами и штатив ударяют меня по телу, но мне сейчас не до этого. Я хочу быть первым.
Добравшись до места, где лестницы снова объединяются, я вижу, что никого передо мной нет. За спиной звучат удивленные возгласы. Или это крики возмущения?
Я злорадно смеюсь себе под нос, но у меня нет времени насладиться триумфом. Отрыв очень невелик, а вершина уже близко. Чем выше мы поднимаемся, тем больше льда вокруг. Дорога извивается вокруг скал и проходит под деревьями и мимо беседок. Первенство переходит то к одному, то к другому, какое-то время я лидирую, но потом отстаю. Я потею, тяжело дышу, но не сдаюсь.
И тут происходит катастрофа: я теряю равновесие и поскальзываюсь на неровном куске льда. Схватившись за ветку, я пару секунд беспомощно барахтаюсь на месте. В один момент мой соперник оказывается передо мной – это самый быстрый из четверых. В свете налобного фонарика я вижу его угловатое лицо в очках. Он протягивает мне руку помощи.
Когда мы приближаемся к вершине, я уже не первый, но теперь это не так важно. Нам приходится идти гуськом, чтобы иметь возможность помочь друг другу на скользких местах. Не до разговоров, не до толкотни.
Мы оказываемся перед косым выступом скалы. Он ограничен железной цепью, и за ним свет наших фонарей проваливается в зияющую черноту. Мы стоим на восточной вершине. Я крепко держусь за цепь, она вся увешана золотыми замками, на которых влюбленные нацарапали свои имена. Каждый из них – это маленькая присяга перед вечностью. Может, мне тоже надо было принести сюда такой?
Смотрю на экран навигатора: пять часов. Еще два часа до рассвета. Я чувствую, как пот замерзает у меня на лбу, и сильный ветер гуляет по нам, как будто он только и ждал нашего появления. Съежиться и отвернуться не помогает, ничто не спасет от холодного кулака ветра.
«Wo cao!» – вырывается у меня китайское крепкое словцо, которое можно перевести как английское «fuck!». Мои спутники смотрят удивленно – это первые слова, которые вообще прозвучали между нами.
Следующие полтора часа были ужасными. Мы сидели на корточках с подветренной стороны деревянной хижины, расположенной у самой вершины, и беседовали, насколько это было возможно.
– Зачем это вы так быстро бежали? – спрашивал я с упреком, дуя на свои варежки, пытаясь их отогреть.
– Мы? – остролицый смеется. – Мы поднимались в своем обычном темпе, пока не появился иностранец, которому непременно потребовалось нас обогнать!
В качестве оправдания я рассказываю им кое-что о своем путешествии.
– Ну, на нашей горе мы не могли позволить тебе так просто нас обогнать.
– Почему?
– Потому что это сейчас мы в отпуске, – он гордо смотрит через свои очки, – а так мы служим в военно-воздушных силах.
В половине седьмого на вершину начинают подниматься остальные путники. Как ни странно, первыми пришли пенсионеры. Они дружелюбно здороваются, усаживаются на подстилку, которую захватили с собой, и достают термосы, из которых поднимается манящий дымок.
Потом подтягиваются студенты, а уже за ними – все остальные. Смех и шум весело гремят над нашим укрытием, и мы все больше понимаем, что стали жертвами собственного честолюбия.
Восход заставляет нас забыть обо всем: сначала появляется светящаяся полоска на горизонте, потом горные вершины загораются огнем. Тьма отступает, а на небе раскрывается красно-оранжевый веер. Мы неотрывно смотрим, как выкатывается наконец яркий солнечный диск и заливает все своим светом.
– О! – восклицает восторженный женский голос. Мы с солдатами смеемся, глядя друг на друга: мы радуемся не столько красоте солнца, сколько теплу, которое оно дает.
Злоба
Телефон звонит, за окном светло, а часы показывают почти одиннадцать. Неужели я действительно так долго проспал? Еще не проснувшись окончательно, я хватаю трубку и узнаю, что через полчаса я должен освободить комнату. В противном случае мне придется платить еще за полдня. Я благодарю и сообщаю, что мне потребуется на десять минут больше.
В половине двенадцатого телефон звонит снова. У меня есть еще минута. Я смеюсь и вешаю трубку.
Когда я спускаюсь в холл, портье сообщает мне, что я опоздал. Да, соглашаюсь я, но я опоздал-то всего на пару минут!
В холле разражаются громы и молнии, произносятся пламенные речи, и наконец портье отмахивается от меня и кидает через стол квитанцию и пару чеков. Итого шестьдесят юаней. Мне начислили оплату еще полдня за опоздание менее чем на десять минут.
Я со злобой требую заведующего.
Появляется некая дама, представляется менеджером и заявляет с каменной миной, что правила, к сожалению, нельзя изменить. Но они будут рады, если я когда-нибудь еще раз у них остановлюсь.
Все остальное происходит как во сне. Моя рука комкает деньги в кулак:
– Забирайте себе и вторую половину! – кричу я и бросаю комок им обоим в лицо. Осыпается дождь из голубых и зеленых бумажек.
По дороге через внутренний двор я ворчу что-то про обман и несправедливость. Звук моего голоса разбивается о стены, уборщица с интересом смотрит мне вслед. У гостиницы есть прикрепленный к ней ресторан. Я влетаю в него и вижу сотни лиц: там, как оказалось, собираются на свадьбу гости. Пару секунд я стою в замешательстве, потом поднимаю руки и объявляю:
– Мне очень жаль, я бы хотел пожелать вам всего наилучшего, но я должен сообщить, что в этом месте плохо обслуживают гостей!
Два охранника деловито вышвыривают меня на улицу. На тротуаре перед входом в гостиницу вокруг меня собирается толпа. Я оказываюсь в этой толпе на голову выше всех, но это хорошо: так им лучше видно, как у меня идет пена изо рта от бешенства.
Им это нравится. Они обсуждают меня, изучают мою мимику, показывают на меня пальцем. Солнце слепит меня. Какая-то морщинистая старушка выделяется из толпы и спрашивает, почему я не иду в полицию? Или к правительству?
К правительству? Мой путь туда занимает двадцать минут. Я с важной миной прохожу через ворота и замечаю над собой табличку:
«ВЕСЕЛОГО ФЕСТИВАЛЯ ВЕСНЫ» – написано на ней красными иероглифами, и на секунду я вспоминаю, что мне вообще-то давно пора быть в дороге, тем более что и Терракотовая Армия уже совсем недалеко.
Здание имеет заброшенный вид, вахтер просит меня подождать. Я грызу ноготь и удивляюсь сам себе: куда исчезло мое бешенство? Я здесь лишь для того, чтобы завершить начатое.
Серый человек препровождает меня в серую комнату. Я очень вежливо рассказываю ему обо всех несчастьях, что со мной приключились. Он внимательно все выслушивает, достает сигарету и делает серьезное лицо. Время от времени он кивает. Когда я заканчиваю, он делает пару звонков. Потом спрашивает, готов ли я встретиться с хозяином гостиницы.
… – Но для чего? – возмущенно восклицает Джули. – Они же тебе ничего не сделали!
Солнце светит. Полдень подходит к концу, город остался несколько километров позади меня.
– Хозяин гостиницы пришел, – продолжаю я, – им оказался такой толстяк в костюме. Он все время потел и извинялся, и в конце концов хотел всучить мне стопку денег. Но я не взял. И знаешь почему?
– Потому что ты знал, что был не прав? – Голос Джули звучит резко.
– Нет, потому что для меня вопрос был не в деньгах, а в том, что людей необходимо наказывать за их поведение. Я так ему и сказал!
Я стараюсь рассмеяться, но в ответ слышу тишину.
– Ты еще здесь? – спрашиваю я через пару секунд.
– Шаби! – слышу я в ответ.
«Шаби», если переводить цензурно, означает что-то типа «тупая корова», и если подумать, оно похоже на «nuibi» и, вероятно, раньше означало что-то хорошее, но потом их поменяли: в отличии от «nuibi», что в принципе означает нечто положительно-одобрительное, «тупая корова» – одно из самых грязных оскорблений, какие вообще можно сказать кому-нибудь. Это ругательство часто используют таксисты в Пекине.
Джули мечет в меня гром и молнии. Эти бедные люди в гостинице были совершенно правы. Они дважды предупредили меня о времени, дважды! И то, что я иностранец, совершенно не означает, что я могу поступать так, как мне заблагорассудится. И вообще, что стало со знаменитым планом: идти домой как можно быстрее? Я больше ссорюсь со всеми подряд, чем спешу домой.
Она ругается, ругается и ругается, как могут ругаться только девушки-перчики из провинции Сычуань, и я понимаю, что она на самом деле права: я все такой же вспыльчивый, как и раньше. Три месяца в пути, и ничего не изменилось.
Я вспоминаю еще кое-что: когда я приду в Сиань, мне придется забронировать билет на самолет до Пекина, чтобы продлить паспорт. Кроме того, на правой ноге у меня болячка: она красная и невыносимо чешется, придется полечить ее где-нибудь. Но сейчас, наверное, не самое подходящее время, чтобы сообщать об этом Джули. К счастью, ее гнев, как правило, быстро улетучивается.
Мне потребовалось пять дней, чтобы добраться до Терракотовой Армии. По дороге я проходил через некоторые деревушки, по которым можно было сказать, что за полвека они ничуть не изменились: дома из коричневого кирпича, между которыми тянутся веревки для белья, дымящие трубы фабрик, партийные лозунги на стенах. На улицах только дети и пожилые люди, пахнет горящей древесиной и углем.
В городе Вэйнань мне встречается картина, изображающая Лэй Фэна, образцового солдата. Краски немного выцвели, но он все такой же обнадеживающий и толстощекий, как всегда. Можно легко представить себе его на обложке детской шоколадки, если бы он не держал в руках пулемет и вообще не был бы такой трагической личностью.
Он погиб 15 августа 1962-го, в двадцать один год. Ему на голову упала деревянная мачта. Еще один погибший солдат народно-освободительной армии Китая, несчастный случай на производстве, ничего особенного. Но его гибель пришлась на очень политически напряженное время: молодые народы в Африке отрекались один за другим от европейских колонизаторов, в Карибском море СССР и США ходили по лезвию атомной войны, а в Китае бушевала борьба за власть, грозящая свержением правящей партии. Кипели споры из-за провалившегося Большого скачка.
Некоторые высшие должностные лица уже осмеливались косвенно критиковать Мао за это, а он в ответ высказывал возмущение, что «злодейские интриги» и «реакционные мысли» проникли в верхушку партии. В этой ситуации как раз вовремя всплыли дневники погибшего солдата Лэй Фэна. Они были полны восторженного почтения к армии и к председателю Мао, к ним прилагались фотографии идеального китайского солдата: Лэй Фэн штопает носки, Лэй Фэн работает в поле, Лэй Фэн читает трактаты Великого Кормчего, Лэй Фэн с ручной гранатой.
Мао Цзэдун был в восторге. 5 марта 1963 года, еще до того, как он прославил деревню Дачжай как пример для сельского хозяйства, он объявил китайскому народу, что теперь все без исключения должны учиться у товарища Лэй Фэна. И это означало, что именно молодые люди должны почитать его, Председателя Мао, больше, чем своих учителей или даже собственных родителей.
Сегодня все опять изменилось, и если в этом году пятого марта снова будут отмечать день Лэй Фэна, то можно ожидать скорее чуть больше мусора в городском парке, чем декламации детьми цитат из Мао.
Я спрашиваю себя, какие бы взгляды имел Лэй Фэн сегодня, будь он жив?
В этом году ему бы исполнилось шестьдесят восемь, он был бы примерно ровесником президенту Ху и премьер-министру Вэню и принадлежал бы именно к тому поколению, жизнь которого сильнее других оказалась переломана коммунизмом и политическими кризисами, последовавшими за ним.
Как бы он относился к Мао Цзэдуну? Я вспоминаю слова дедушки Лю, которые он сказал мне тогда, в своей пещерной квартире, перед тем как погасить свет и пойти спать: «Мао Цзэдун-а-а-а-а… он тогда был уже совсем стариком».
Приближаясь к полю раскопок Терракотовой Армии, я сворачиваю с улицы и иду по проселочной дороге. Стоит тишина, поля смотрятся мягко, а на востоке свет вечернего солнца заливает горизонт. Я волнуюсь, так как впервые передо мной лежат окрестности, которые я знал уже раньше. Все ли Хранители гроба на месте? Что я почувствую, когда ступлю на улицу, по которой как-то раз уже прошел?
Я иду до поздней ночи, и мне приходится ночевать в гостинице народно-освободительной армии, потому что я хочу подойти к Терракотовой Армии как можно ближе. Сначала мне страшно переступить порог, но, когда я отваживаюсь осторожно спросить, не сдается ли у них номер, женщина за стойкой регистрации добродушно смеется: нет проблем, это здание только принадлежит военным, а вообще это обыкновенная гостиница.
Мне выделяют комнату. Она простая и чистая, только постельное белье выглядит необычно, потому что на нем написано большими иероглифами: «БАЗОВЫЙ СКЛАД АРТИЛЛЕРИЙСКО-ТЕХНИЧЕСКОГО СНАБЖЕНИЯ ВВС СИАНЬ». Я раскладываю поверх кровати свой спальный мешок и ложусь на спину.
Интересно, что делают мои военно-воздушные друзья из Хуашань? Ночью мне снится множество маленьких Лэй Фэнов, которые вышвыривают меня из гостиницы, наводя на меня автомат и дружелюбно улыбаясь.
