Текст книги "Кайа. История про одолженную жизнь (том Пятый, часть Первая) (СИ)"

Автор книги: Коробочка Александр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 108

Около минуты спустя.

Наш авто отъехал от парковки, ибо стоянка здесь сегодня запрещена, а мы с тетушкой, в сопровождении двоих Семейных охранников, пошли к входу на дворцовую территорию, там нас уже дожидался провожатый из дворца.

На территории Зимнего дворца.

Оставив охранников ожидать в специально обустроенном для этого строении, мы направились за немногословным провожатым. Впрочем, немногословны были все из нашего трио, идущего по слегка припорошенной снегом дорожке, ведущей к одному из входов (не к главному) этого «логова Драконов». Молчит даже обычно разговорчивая тетушка, крепко схватив меня за руку, ибо вряд ли подобное приглашение сулит нечто хорошее…

Вот я и добрался до той «главы» своей «истории», когда мне предстоит встреча один на один (наверное) с «главным драконом». – подумал я, глядя на громаду дворца и ощущая внутреннее спокойствие, что неплохо.

«Государь никогда не общается лично с теми, кому подписывает смертный приговор». – вспомнились мне слова матушки, проводившей меня до авто.

«Может, и нет, но мне вскоре предстоит прогуляться по „минному полю“». – ответил тогда ей.

«Хорошее сравнение». – согласилась она. – «Да, предстоит, пожалуй».

Зимний дворец.

Жаль, что тетушки сейчас со мной нет. – подумал я, стоя перед закрытыми дверями и ожидая, когда обо мне доложат царю и он соизволит принять меня. – Но Государь велел явиться мне одному…

Я взглянул на себя в ростовое зеркало и остался доволен увиденным.

Черная юбка практически до щиколоток, черная же женская рубашка с «правильным» воротником, на каждом уголке которого вышит Семейный герб, и с «правильным» галстуком того же цвета. Поверх рубашки – пиджачок, также черный и имеющий, как и рубашка, вышитые серебряной нитью Семейные гербы на лацканах. А на контрасте с черным одеянием – зажим для галстука, выполненный в виде золоченого пера, а также «водопад» прекрасных густых и длинных рыжих волос, «разлившийся» из высокого «хвоста» и, при помощи мастерски нанесенной косметики, кажущиеся поистине огромными, зеленые глаза, дополняют которые изумрудные серьги.

Моя Кайа выглядит прекрасно (а будь она еще на пару-тройку лет постарше, особенно ее физиономия, так и вообще…) и очень достойно, прямо как капитан, чей корабль вот-вот отправится на дно…

Созерцания себя любимого прервал царский адъютант.

– Барышня Филатова, Его Императорское Величество, Федор Иванович, приглашает вас! – произнес он и открыл передо мной дверь.

Ну вот, кажется, и настал «час икс»…

– Спасибо. – поблагодарил адъютанта, а затем…

Сделав глубокий вдох, я шагнул внутрь.

Внутри.

Первым, что бросилось в глаза – меня принимают не в кабинете.

Я оказался в довольно внушительном по размерам помещении c небольшой верандой, не отгороженной дверьми и застекленной высоченными арочными окнами, обстановку которого составляют несколько античных фигур на постаментах, круглый стол со стульями, да небольшая скамейка с мягким на вид темно-синим тканым сидением возле одной из стен.

Приятное местечко, чтобы в погожий летний денек позавтракать или ближе к вечеру пополдничать.

Или принять кого-нибудь неофициальным образом.

Государь, одетый в вельветовую рубашку темно-синего цвета и подобные же брюки, сидит за столом из природного камня и что-то от руки записывает в блокнот.

– Добрый вечер, Ваше Императорское Величество.

Я поздоровался, встав в паре шагов от стола, на котором расположились: кофейник; чашка с блюдцем; маленькие песочные часы; часы обычные настольные, декоративные; два томика имперского Уголовного уложения, а также упомянутый уже блокнот.

Государь, однако, на мое приветствие не ответил.

Он, закрыв блокнот и отложив его в сторонку, принялся молча рассматривать меня.

Судя по мешкам под глазами и «теням», гуляющим по его лицу, он уже давненько не спал и очень сильно не в духе.

И совершенно точно, что он велел мне явиться (да еще и одному!) не затем, чтобы решать мои проблемы, вызванные сорвавшейся помолвкой.

Какой же все-таки неудачный момент для аудиенции.

Однако…

– Здравствуй и ты, барышня. – он соизволил, наконец, ответить на мое приветствие, а затем откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу.

Выражение его лица изменилось, став нейтральным и даже самую чуточку приветливым, а все «тени» исчезли без следа.

Тот факт, что он обратился ко мне на «ты», хотя этикет предписывает обращение на «вы» (даже с обслугой здесь на «вы» – это хороший тон), может означать что угодно, но только не нейтральность предстоящего диалога.

Мне вдруг вспомнились некоторые из книг отечественных авторов в жанре «фэнтези», которые там я любил почитывать на досуге, чьи главные герои при встрече с правителем частенько дерзили и «ставили» того «на место». Взять бы их сейчас самих, авторов этих, да поставить рядом со мной и пускай бы провели мастер-класс по дерзкому диалогу с крайне недовольным ими императором!

Впрочем, «фэнтези» есть «фэнтези»…

– Кто, по-твоему, я такой, барышня? – поинтересовался он.

– Вы…

Далее я без запинки назвал полный титул Государя, с перечислением всех земель, подвластных ему. Вернее, почти что «с перечислением», ибо где-то на середине моего монолога он вскинул руку, приказывая замолчать, и я замолчал.

– А если короче, барышня Филатова? – раздраженно поинтересовался он.

– Вы… – начал я, глядя в пол, и продолжил после некоторой паузы. – Вы тот, кому подвластно карать и миловать любого живущего в России человека.

– Слишком много пафоса, хотя ладно, пусть будет так. – произнес он, а затем, облокотившись на стол, подался вперед. – Ну а ты? Кто ты такая…

От его тона (ему даже не пришлось повышать голоса) мое сердце ушло в пятки.

—…чтобы вместо меня казнить моих подданных?

На сетчатке вновь вспыхнули зеленые адреналиновые кляксы!

– Я… – облизнув губы, начал я, лихорадочно соображая, что же ответить (хуже всего то, что я заранее не знал, хотя бы приблизительно, о чем пойдет речь!). – Мне очень жаль, что я оказалась вынуждена стрелять в барышню Вениаминову…

– Нет, я не ее имею в виду. – совершенно спокойным тоном прервал меня царь. – Не ее, а вот это…

Государь отдал короткую голосовую команду и стена позади меня, оказавшаяся громадным дисплеем, начала демонстрировать старый дом на окраине одной из деревень в Московской губернии, а также предателя Лискина, его несчастную супругу и меня, помимо прочих…

По моему позвоночнику пронесся электрический разряд, на мгновение-другое лишивший возможности дышать!

«Есть мнение, что в следующий раз, когда „одна барышня“ решит отколоть очередной номер, ей не следует выпускать из виду того факта, что весьма пристально бдят не только за ней, но также и за бдящими за ней…». – мне вспомнились слова Ядвиги.

И правда, об этом следует всегда помнить, вот только, похоже, уже поздно…

– Виртуальная запись не подделка? Ты действительно была там и тогда? – все тем же спокойным тоном поинтересовался он.

Я перевел взгляд с дисплея на пол.

Неважно сейчас, откуда у него эта запись.

– Нет, Ваше Императорское Величество… – ощущая, с какой бешеной скоростью колотится мое сердце, сумев, однако, не покраснеть и не побелеть, ровным тоном ответил я, все также не глядя на него.

– Смотри на меня, когда я с тобой говорю! – Государь повысил голос, а затем, успокоившись, уточнил. – То есть, на записи все-таки не ты?

Признавать подобное перед этим человеком не хочется категорически, но есть уверенность, что если сейчас совру, то последствия для меня окажутся гораздо тяжелее.

– Я. Там. Есть. – раздельно произнес я, ощущая, будто бы натурально подписываю собственный приговор.

– Так, значит, все-таки ты… – произнес царь, а затем, активировав некое невидимое мне переговорное устройство, произнес несколько негромких слов.

Где-то на минуту в помещении установилась тишина, а затем явился царский адъютант, принесший чайничек и заменивший, стоящую перед царем кофейную чашку на чайную.

– Благодарю. – произнес царь, а адъютант, забравший еще и кофейник, направился на выход.

– Двадцать лет, Кайа… – сказал он, наливая себе чай. – Двадцать лет каторги за тот кошмар, что ты там устроила…

Небрежным движением он толкнул томики Уголовного уложения в мою сторону.

Мои руки начали заметно дрожать, а зубы, если бы крепко их не сжал, отбивали бы сейчас чечетку.

Вновь вернувшийся в десятикратной силе ужас, который преследовал меня годами там, принялся разлагать мой разум.

—…без права на замужество и рождение детей. А от виселицы тебя спасает только то, что… этот…

Государь произнес «этот» с заметным отвращением.

—…сам ее убил. Но, даже так, когда окончится срок твоего наказания, если, конечно, к тому моменту все еще будешь жива, ты уже станешь разбитой старухой от той тяжкой жизни, которой живут каторжане. И от всего этого великолепия…

Он указал на меня рукой, сверху вниз.

—…не останется ни-че-го.

Если этот разговор происходит наяву…

Убрав руки за спину, я ущипнул себя. Больно!

…значит, Государь желает склонить меня к чему-то.

«Государь никогда не общается с теми, кому подписывает смертный приговор». – вновь вспомнились мне слова матушки, сказанные ею перед моим отъездом сюда. – А двадцатилетняя каторга – это суть есть смертный приговор для юной барышни.

Осознав это, я почувствовал, как сердцебиение постепенно (очень постепенно!) возвращается в норму.

Я начал успокаиваться внутренне.

Император смотрит на меня, ну а я, глядя на свои туфли, молчу.

Сделав несколько глотков, он поставил чашку на блюдце и задал вопрос, на который знал ответ:

– Зачем же ты так поступила?

– Только. Затем. Чтобы. Мой. Приемный. Отец. Не. Оказался. На. Виселице. – из-за все еще продолжающегося волнения говорить внятно оказалось сложно, так что я произнес это отдельными словами.

– А ведь он вполне мог там оказаться… Своей волей я могу уменьшить твое будущее наказание во много раз, если…

Я поднял на него свой взор и, когда пауза затянулась, уточнил:

– Если?

– Если прямо сейчас поклянешься мне, что, вернись ты туда и в тот миг… – он кивнул на дисплей, а затем повысил голос, – то всего этого не произошло бы!

Я уставился на статую, позади него.

Вот я и ступил на «минное поле»…

Естественно, что ему совершенно неинтересно знать, как бы я поступил, если было бы возможным отмотать все «взад».

Да и меру наказания определяет суд, а не Государь, который лично может только помиловать.

Он спрашивает о другом.

Отказаться от своего деяния, для Кайи равно отправить приемного отца на виселицу.

Готова ли ты, Кайа, ради смягчения своего наказания, отправить приемного папашу на виселицу? Вот в этом вопрос.

Делай свой очередной уже выбор, Кайа, ибо не делать нельзя!

– Нет, Ваше Императорское Величество! – я встал практически по стойке смирно и голос мой звучал твердо. – Тогда я сделала то, что должна была сделать! И если бы пришлось это повторить – повторила бы! А теперь пусть будет то, что будет!

Моя ставка сделана.

На совсем непродолжительное время установилась тишина, а после государь вновь что-то произнес в переговорное устройство, и в помещении снова объявился его адъютант, поставивший на стол еще одну чашку с блюдцем.

– Присаживайтесь, Кайа Игоревна. – велел мне он, когда за адъютантом закрылась дверь.

Я уселся напротив.

Обратился ко мне на «вы» и предложил присесть. Значит, все то, что случилось до этого, было лишь прелюдией к настоящему разговору…

– Я не стану передавать это дело в следствие. – он кивнул на дисплей. – Однако, «как раньше» для вас уже не будет. Налейте себе чай.

И я налил, но сначала, конечно же, Государю.

– Кайа Игоревна, для вас существуют два пути в дальнейшей жизни. И по какому из них пойти, это я оставлю на ваше усмотрение. – произнес он. – Ситуация с вашей помолвкой подразумевает какой бы то ни было счастливый исход лишь в том случае, если я наложу свое вето на ее разрыв. Я могу это сделать, однако не стану. Подобное создаст ненужную сейчас напряженность и судьба всего лишь одного человека, поверьте, не стоит последствий такой напряженности. Вы примете постриг и убудете в один из женских монастырей, по выбору вашей Семьи. Это станет достойным решением вопроса с разрывом помолвки, не создающим ненужной напряженности, а также одним из двух путей, возможных для вас.

У меня зачесались ладошки и пересохло во рту, ибо второй путь – замуж за гидроцефала-простолюдина? Подобное или в монастырь – отличный выбор, что сказать…

Впрочем, конечно же, нет, выбор не таков, иначе никакой аудиенции для меня не было бы в принципе, особенно сейчас.

Государь не спеша пьет чай, глядя на меня. И я тоже пригубил чайку, чересчур уж крепкого на мой вкус, ожидая озвучивания альтернативы монастырю.

– Выбора у вас не было бы вовсе, если бы не одно но. Дама Кристина желает видеть вас подле себя. Если я не ошибаюсь, вы какое-то время провели в ее обществе и оставили о себе очень достойное впечатление.

– Да, Ваше Императорское Величество, мне приходилось бывать в обществе дамы Кристины. – согласился я.

– Вы станете ее ближайшей подручной, хотя и не прислужницей. Формально вы все еще останетесь одной из Филатовых, но по факту будете домочадцем моей зарегистрированной любовницы, проживая подле нас, а, стало быть, и моим домочадцем тоже. И это, в свою очередь, подразумевает верность лишь и только моей Семье, а также своего рода обет молчания, который вы обязаны будете блюсти. Ничто, даже самая, казалось бы, мелочь, касаемая нас, не должна будет утечь от вас к посторонним. Это незыблемое правило, наказание за нарушение которого…

Государь, не закончив фразу, очень выразительно посмотрел на меня.

– Самое суровое. – произнес я, когда пауза затянулась.

Император прикрыл глаза, соглашаясь с моими словами.

Так вот почему Юля, будучи родственницей Филатовых, так себя ведет, откровенно играя против нас. Она не просто подруга Государыни, она занимает при ней ту же позицию, на которой дама Кристина желает видеть меня. То есть, несмотря на родство, она не связана с Филатовыми Семейной солидарностью и ее верность принадлежит исключительно Государыне. Однако, как же тогда быть с ее избиением стариком Блумфельдтом? Впрочем, размышлять об этом сейчас бессмысленно, ибо в каждой избушке свои погремушки, а значит, и не нужно.

– Я… – начал было говорить, но осекся, продолжив затем, когда собрался с мыслями. – Ваше Императорское Величество, я не могу самостоятельно принять подобного решения, ибо принадлежу Семье, а не себе.

– Все верно, сама вы не можете. – согласился Государь, вновь отпив чай. – Однако, согласие Игоря Михайловича, вашего приемного отца, было нами получено. Выбор жизненного пути – штука сложная, тем более что вы будете крайне стеснены во времени.

Государь взял со стола песочные часы.

– Песка здесь ровно на три минуты. – он постучал ногтем по колбе. – И я даю вам ровно эти самые три минуты, чтобы определиться со своим дальнейшим путем. В том случае, если закончится песок, а вы к этому моменту не дадите своего ответа, я буду считать, что вы выбрали монастырь. Время для обдумывания вашего выбора пошло.

Перевернув часы, он поставил их на стол, после чего отвел от меня взор, очевидно, чтобы не смущать.

Дама Кристина желает заполучить меня в свое единоличное распоряжение, и государь, очевидно, решил удовлетворить каприз своей любовницы (интересно, почему все это происходит именно сейчас, вечером такого дня?). Таким образом, выбора то у меня, по сути, и нет, хотя есть его иллюзия.

Нет, у меня отсутствуют даже малейшие сомнения в том, что мою Кайю действительно отправят в монастырь, если я не сделаю сейчас свой выбор или сам же выберу подобный вариант, но…

Государь, по какой-то причине не может или не желает приказать мне прибыть в распоряжение дамы Кристины. Он хочет, чтобы выбор был сделан мною добровольно.

– Монашество – это хороший путь, достойный. – услышал я голос Государя.

Но только не для меня!

– Наверное… – произнес я, глядя на то, как сыпется песок в часах.

Отпущенное мне время, для того чтобы сделать выбор, уже практически иссякло.

Обернувшись, взглянул на дисплей, картинка на котором застыла аккурат на том моменте, когда я предлагал предателю сделать его собственный выбор. Простое совпадение?

– Ваше Императорское Величество, я выбираю второй путь. – дал ответ я, аккурат в тот самый миг, когда сыпались последние песчинки. – Но как же быть с моей репутацией?

– Отныне твоя репутация – это моя забота. – Государь вновь перешел на ты, а затем, встав со стула, поманил меня к себе.

Я подошел и он, взяв меня за плечи, поцеловал, в щеку, дважды, сначала в левую, а затем и в правую.

Я ожидал, что он сейчас скажет нечто пафосное, как в кинофильмах про мафию, а-ля: «добро пожаловать в Семью» или нечто подобное, но…

– Уже очень поздно. – он бросил взгляд на часы. – Не смею более задерживать тебя, Кайа, езжай сейчас домой…

Он назвал меня просто по имени!

—…а через несколько дней ты переедешь к нам.

Вот так вот внезапно, без «предварительных ласк», закончилась одна «глава» моей «истории», и началась другая. Кажется, только что я стал придворным в самом прямом смысле этого термина.

И, похоже, в Москве я теперь не появлюсь довольно долго.

– До свидания, Ваше Императорское Величество…

– Федор Иванович. – перебил меня он.

– Федор Иванович. – повторил за ним я.

– Доброй ночи, Кайа. – ответил он, а затем вызвал своего адъютанта, который сопроводил меня к Миле, находящейся в обществе некой очевидно знакомой ей придворной дамы.

Возле парковки для гостей.

Стоило покинуть дворцовую территорию, как меня одолел отходняк. Началась крупная дрожь, с которой я ничего не смог поделать. Тетка также ощутила ее, но лишь крепче сжала мою руку. Всю дорогу от дворца она молчала и за это я ей очень благодарен, ибо было ощущение, что вот-вот могу сорваться на истерику.

– Ты знала? – шепотом поинтересовался я, имея в виду тот выбор, который мне сегодня пришлось делать, когда мы подходили к ожидающему нас авто.

Тетка глубоко вздохнула, явно настраиваясь на неприятный для себя разговор, однако в этот момент водитель, стоящий спиной к нам и поправляющий дворник лобового стекла, резко развернулся.

Охранник среагировал моментально, встав передо мной и достав оружие, однако все же не успел и тот, кто скрывался внутри салона авто, через открытый дверной проем выстрелил из бесшумного оружия первым, разбив пулей голову моего стража.

В то же самое время «водитель» всадил во второго охранника целую очередь из столь же бесшумного оружия, а затем дал еще одну, в уже раненную и хрипящую тетку.

Все это произошло за какое-то мгновение.

– Вы-ы не-е м-мой ш-шофе-ер… – будучи натурально парализованным от ужаса, констатировал я, глядя на убийцу Милы и охранника во все глаза.

Вместо ответа, он сильно ударил меня в район солнечного сплетения, отчего я едва не лишился сознания, а после закинул в салон, словно тряпичную куклу.

– У твоего шофера, Ведьма, закончилась смена! – с сильным акцентом произнес тот, кто скрывался в салоне, когда я, словно бы вытащенная из аквариума рыба, хватал ртом воздух.

Глава 109

Я в нигде и в ничто. Снова. Прямо как тогда…

Матушка… Лера… «Лекарство», развязывающее язык и низвергающее сознание в пучины ада…

И также, как тогда, «шестеренкам» в моей голове с каждым мгновением «крутиться» становится все сложнее, а значит, сейчас начнется головокружение…

И «лекарство» не подвело!

Я, бешено вращаясь, падаю в бездну, изо всех сил стараясь ухватиться хоть за что-нибудь. Тщетно!

Мой желудок начало выворачивать наизнанку.

Нет! Никуда, конечно же, я не падаю! Это всего лишь наведенная иллюзия! Но, Боже…

Я…

Боже, помоги мне!

*Говорят на польском*

– Приподнимите Ведьму, иначе она сейчас захлебнется рвотой.

Отовсюду и ниоткуда одномоментно донеслось до меня эхо голосов, однако понять значение слов оказалось делом невозможным (хотя слова эти вроде бы и не кажутся столь уж чуждыми).

Я…

Почему-то не получается вспомнить, как меня зовут…

Кто я вообще?

Внезапно головокружение здорово ослабло, практически сойдя на нет, как и безумные рвотные позывы, а «шестеренки» в голове словно бы смазал незримый «механик» и…

В мой разум вылился невероятный по своему масштабу поток мыслеобразов, едва не лишивший меня чувств. Мыслеобразов, принадлежащих…

– Я – Дима. Дмитрий Николаевич Мазовецкий.

…как мужчине…

– Я – Кайа. Кайа Игоревна Филатова.

…так и женщине.

– Не понимаю, кто же я в итоге? Мужчина ли? Женщина ли? Не могу же я быть мужчиной и женщиной одномоментно, так не бывает. И как все-таки меня зовут?

– Марек, что за чертовщину она несет? – эхо вновь донесло до меня тарабарщину на незнакомом языке от теней, что зависли где-то высоко-высоко надо мной.

Хлынул новый поток мыслеобразов.

Мила, моя тетка…

Мои стражи…

Владимир Ильич, мой водитель, который, после сегодняшней смены, должен был выйти в отставку и уехать к дочери в деревню…

– Курва! Ее сердцебиение возвращается в норму! – донеслась тарабарщина от другой тени.

Внезапно все тени исчезли. Вернее, приблизились вплотную. И, конечно же, никакие это не тени! Рядом обнаружились трое, однако отчетливо виден был лишь один из них, тип, напоминающий некоего опереточного злодея (короткий, практически карлик, лысый и в очках). Его освещает лампа, а остальные действительно тени, вернее, стоят в тени.

– Никогда прежде не видел подобной реакции на препарат… – произнес «опереточный злодей». – Он на нее, очевидно, не действует.

– Ведьма! – сплюнув на пол, в сердцах произнес другой.

– Ведьма? – сорвалось это слово с моих пересохших губ.

У меня нет стопроцентной уверенности, но, кажется, именно это слово было сейчас произнесено человеком из тени.

Очень важное слово. Важное, да, но почему?

Ведьма…

«У твоего шофера, Ведьма, закончилась смена!». – яркой вспышкой проявился новый мыслеобраз, вместе с которым по моему позвоночнику пробежал электрический разряд, прогнавший последние наваждения от «лекарства».

– Это вы убили… Милу… Моих стражей… Владимира Ильича… – произнес я вслух.

– Нет, стой! – вновь раздалась тарабарщина и «опереточный злодей» перехватил кулак (как смог⁈), который явно должен был разбить мое лицо. – Не попорти ей лицо, дурак!

Через мгновение меня сильно ударили в живот.

– Все! Довольно! Не то убьешь ее ненароком! Мы еще не добились требуемого и, раз лекарство на нее не действует, то придется пойти иным путем, но, слава Богу, время еще есть… – донеслась до меня очередная тарабарщина, после чего настала тьма.

Кто я…?

Зажиточный дом на хуторе в Витебской губернии, большая кухня-гостиная, много дней спустя, раннее утро.

Высокий и очень крепкий мужчина «за сорок», обладатель шикарной бороды и усов, одетый в старые брезентовые штаны и добротный свитер ручной вязки, пройдя к столу, уселся в резное деревянное кресло, положив на стол рядом с собой небольшой металлический контейнер, напоминающий пенал для карандашей.

*говорят по-польски*

– Стефан! – не оборачиваясь, раздраженно произнесла женщина лет тридцати пяти, стоящая возле плиты .

– Где Феодора и Агнешка? – проигнорировав недовольный тон жены, поинтересовался Стефан, когда, поискав глазами дочерей, обычно стряпающих по утрам (до школы) вместе с матерью, не обнаружил их. – Сегодня выходной, и в школе их быть не должно… А Якуб? Этот лентяй все еще спит?

Сын тоже не обнаружился.

– Нет, Дора и Якуб повезли поросят и цыплят Войцеху, а Ага…я послала ее покормить… эту. – ответила она, ставя на белоснежную скатерть перед мужем можжевеловую подставку, а на нее сковороду с нажористой яичницей. – Погоди, лепешки тоже уже готовы.

– Хорошо. Это хорошо…

Несколькими минутами позже.

– Не делай вид, будто не услышал меня! – разозлилась она, наблюдая за тем, как Стефан макает кусок лепешки в желток. – Сколько еще это может продолжаться⁈

Она перешла на шепот.

– Они здесь уже более месяца! И, что хуже, Ведьма тоже! Ты же знаешь, чья она! И тебе известно, что с нами со всеми будет, если ее родичи прознают, где она! Подумай, наконец, о наших детях и прикопай ее уже в леске! Сколько можно с ней возиться…⁈

Стефан поднял на жену спокойный взгляд, и та моментально замолкла.

– Они пробудут здесь столько, сколько нужно для Замысла, Ева. – произнес он. – Господь защитит всех нас, тебе не нужно волноваться по этому поводу.

Женщина истово перекрестилась.

– Сегодня для них прибыло послание… – продолжил он, кивнув на контейнер, а затем, под внимательным взглядом жены, съел еще часть лепешки с яичницей.

– И что там? – не могла не спросить Ева, хотя и знала, что ответа не получит, ведь контейнер этот могут вскрыть лишь они.

– Думаю, скоро уже все закончится, возможно, даже этой ночью. Они убудут, а Ведьма…ее останков никто и никогда не найдет. Как никто и никогда не узнает, что она когда-то была здесь.

Услышав его слова, Ева прислонилась к стене и крепко зажмурилась.

– Слава Иисусу Христу! – прошептала она. – Все кончилось!

– Навеки слава! – ответил Стефан и, подойдя к жене, поцеловал ее в губы, а затем быстрым шагом вышел из дома.

Большой отдельно стоящий погреб на хуторе в Витебской губернии, примерно в то же время.

*шепот*

Ни на минуту несмолкающий шепот в моей голове. Мужской и женский. И даже вроде бы и не бред вовсе, ибо когда еще прислушивался к голосам, то слышал вполне себе стройные рассказы. Однако то, о чем шептали эти голоса (и продолжают без умолку это делать!), не имеет ко мне, то есть к Дмитрию Мазовецкому и Кайе Филатовой, ровным счетом никакого отношения, а посему обращать внимание на них я перестал вовсе. Со временем.

Шепот стал для меня чем-то вроде радио, включенного «для фона».

Холодно. Похоже, что дрова в печке, которая отапливает мою темницу (в самом прямом смысле этого слова), уже давненько прогорели.

Я, лежа на соломенном матрасе, подтянул колени к груди и с головой укрылся мешковиной, служащей мне одеялом. Сейчас полцарства бы отдал за свою теплую велюровую пижаму…

Впрочем, какая, к черту, пижама, если те скоты не оставили мне даже нижнего белья?

Хочется есть. И пить. Мне теперь постоянно хочется есть и пить, ибо мой суточный паек состоит из небольшой краюхи хлеба да кружки воды. В общем, кормят так, чтобы не сдох раньше времени, но и только.

Однако, суточный ли – этого понять невозможно, ибо содержат меня в каком-то подвальном помещении без окон, тьма в котором рассеивается электрической лампой лишь тогда, когда кому-то от меня вдруг что-нибудь требуется, да еще во время кормежки.

Впрочем, когда еду и питье мне приносит Агнешка, девица примерно одних со мной лет, бывает, что не достается и этой малой толики…

«Ой-ой-ой, какая я неуклюжая!». – обычно так она приговаривала, выливая мою воду мне же на голову, а затем в расстроенных чувствах пинала меня ногами.

Защищаться от нее у меня особенно не получалось, ибо одна моя нога привязана к металлической хреновине, торчащей из стены, да и сил нет.

«Козочкам лучше отдам, а не Ведьме!». – приговаривала она напоследок, ополовинивая (или даже более) мою порцию хлеба.

В этот момент включился свет, больно ударивший по глазам даже сквозь мешковину и прикрытые веки, а затем раздался звук отпираемого замка, прервавший мои размышления, после чего беззвучно отворилась дверь.

Вылезя из-под импровизированного одеяла, щурясь и прикрываясь от лампы предплечьем, я обернулся посмотреть, кто же посетил мою скромную обитель на сей раз.

«Вспомни дерьмо – вот и оно!». – было обычным выражением моей бабушки там, в деревне, когда очередной алкаш «подгребал» к нашему домику, в надежде, что ему нальют.

Агнешка…

На моей физиономии, как (теперь уже) всегда заиграла заискивающая улыбка.

– Я сегодня добрая, Ведьма, можешь посидеть несколько минуток при свете! И протри себя, а то воняешь! – заявила она, ставя рядом с моим матрасом кружку с водой и кладя на нее краюху (не ополовиненную!) хлеба, бросив рядом мокрую тряпку, а затем практически бегом умчалась из помещения, не забыв, однако, запереть на замок дверь.

Кажется, с той стороны двери донесся голос юноши, если, конечно, мне не померещилось. Или я не принял обычный теперь уже «голос в голове» за голос постороннего. Однако, судя по приподнятому настроению этой девицы она, и правда, сейчас тайком встречается с неким юношей. Впрочем, хрен с ее романтическими приключениями, мне бы наконец-то поесть и воды выпить. Да и протереть «лучшие части» своего тела не помешает тоже.

От печи раздался металлический скрежет и глухие удары. Значит, Агнешка вдобавок еще и поленьев накидала туда, а за это я могу простить ей многое.

Даже странно, ибо ненавидит она меня истово. Фанатично. И желает мне скорейшей смерти, совершенно этого не скрывая.

Откинув мешковину, уселся на задницу, и…

Тут же почувствовал резь в животе. И она, резь эта, как и голоса в голове, присутствует теперь в моей жизни постоянно, не концентрируясь, однако, в каком-то одном месте, а «кочуя» по всему животу. Видимо, тот скот, что ударил меня кулаком, нанес какую-то травму.

Выкинув из головы все то, что было связано с неприятными ощущениями, взял трясущимися руками хлеб с водой и принялся трапезничать. Вкусно! А ведь бывали моменты, когда тошнило уже даже от фуа-гра. Зажрался!

Когда это было? Кажется, что в прошлой жизни…

А уж насколько вкусна холодная колодезная вода – это вообще никакими словами не передать…

Так описал бы свою пайку я. Раньше. А теперь…теперь же просто ем и пью, причем «в темпе вальса», чтобы не лишиться и этой малости.

В тот миг, когда ставил пустую уже кружку на пол, мой взгляд упал на локтевое сочленение левой руки, на нежной коже которого остались следы от многочисленных инъекций.

Суки! – прошептал я про себя.

И нет, это не ругательство, простая констатация факта.

Подонки, которые не добились желаемого при помощи «сыворотки правды», испоганили мое прекрасное тело «ангельской пылью»…

Впрочем, у них на меня обширная «программа».

«Ангельская пыль», как в песне «Арии»…

Я крепко зажмурился, впрочем…

Испытал ли я сейчас какие-либо эмоции к тем, кто подсадил мою Кайю «на иглу»?

Нет. Равно как не испытываю более никаких эмоций к чему-либо вообще. Они, эмоции, пали жертвой моей борьбы с «ангельской пылью», но…

Есть и хорошая новость, даже две.

Ну, во-первых, я пока еще жив. Именно что «пока еще», ибо нет сомнений в том, что умертвить меня могут в любую секунду, ведь никто из похитивших и удерживающих меня здесь своих лиц не скрывает. А значит, не может быть и речи, чтобы отпустить меня живым…

А, во-вторых, я победил. Нет, не то развязывающее язык «лекарство», которым они потчевали меня в самом вначале, и к которому у меня определенно выработался своего рода иммунитет после моего первого «знакомства» с ним, устроенного для меня матушкой и Лерой.