Текст книги "Чернильная кровь"

Автор книги: Корнелия Функе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

26

ПЛАН ФЕНОЛИО

Дайте мне лист бумаги и карандаш, и я переверну мир.

Фридрих Ницше. Белое и черное искусство

Два дня после праздника в замке Фенолио водил Мегги по Омбре, показывая каждый закоулок.

– А сегодня, – сказал он на третий день, когда они выходили из дому после завтрака у Минервы, – я покажу тебе реку. Спуск к ней крутой, нелегкое дело для моих старых костей, зато там можно поговорить, не опасаясь, что нас подслушают. А если повезет, ты увидишь русалок.

Увидеть русалку Мегги очень хотелось. В Непроходимой Чаще ей удалось разглядеть в мутном озерце лишь одну, да и та, завидев тень Мегги на воде, тут же метнулась прочь. Но о чем Фенолио хочет поговорить с ней в такой тайне? Догадаться было нетрудно.

Кого ей придется вычитать на этот раз? Кого и откуда? Из другой книги самого же Фенолио? Они спускались по тропинке, вившейся вниз по крутому обрыву между полей, на которых работали под утренним солнцем крестьяне. Как трудно, наверное, получить с этой каменистой почвы урожай, которого хватило бы на зиму. А ведь часть скудных запасов неизбежно доставалась тайным воришкам: мышам, гусеницам, личинкам и мокрицам. Жизнь в мире Фенолио была необычайно трудна, однако Мегги казалось, что каждый новый день в его мире обволакивает ее сердце чарами, клейкими, как паутина, и в то же время завораживающе прекрасными…

Этот мир представлялся ей теперь совсем настоящим. Тоска по дому почти прошла.

– Иди сюда!

Голос Фенолио вывел ее из задумчивости. Перед ними мерцала в солнечных лучах река между покрытых цветами берегов. Фенолио взял ее за руку и подвел к самой воде. Мегги с надеждой склонилась к медленному потоку, но русалок не было видно.

– Ну да, они боятся. Слишком много людей! – Фенолио недовольно показал на женщин, стиравших неподалеку белье.

Он повел Мегги дальше по берегу, пока чужие голоса не смолкли. В наступившей тишине слышно было только журчание воды. Позади на бледно-голубом небе вырисовывались крыши и башни Омбры. Дома теснились в кольце городских стен, как птенчики в слишком маленьком гнезде, а над ними развевались черные знамена замка, словно само небо украсили траурной каймой, возвещая о скорби Жирного Герцога.

Мегги вскарабкалась на плоский камень, далеко выдававшийся в воду. Река была неширокая, но, похоже, глубокая, с темной водой.

– Что, увидела русалку? – Фенолио чуть не свалился со скользкого камня, подбираясь к ней.

Мегги покачала головой.

– Что с тобой? – Фенолио хорошо ее знал после многих дней и ночей, проведенных вместе в доме Каприкорна. – Тоскуешь по дому?

– Нет, не в этом дело. – Мегги встала на колени и опустила пальцы в холодную воду. – Мне просто снова приснился этот сон.

Накануне Фенолио показывал ей улицу пекарей, дома, в которых жили богатые торговцы пряностями и драгоценными тканями, и все львиные морды, цветы, рельефы, которыми искусные резчики Омбры украсили здания родного города. Фенолио, кажется, считал все это исключительно своим созданием, судя по гордости, с которой он демонстрировал Мегги все, даже самые отдаленные, закоулки. «Впрочем, не все, – признался он, когда Мегги потянула его в какой-то проулок, куда они еще не заходили. – Конечно, у Омбры есть и неприятные стороны, но зачем тебе забивать этим свою хорошенькую головку?»

Уже стемнело, когда они вернулись в мансарду Минервы, и Фенолио тут же побранился с Розенкварцем, который брызгал в фей чернилами. А Мегги, хотя их перебранка становилась все громче, задремала на соломенном матрасе, присланном ей Минервой наверх. И вдруг перед глазами у нее поплыла краснота, влажная, душная краснота, а сердце заколотилось все сильнее и сильнее, пока не разбудило ее своим бешеным биением…

– Мегги, гляди скорее! – Фенолио коснулся ее руки.

Под водяным покровом мерцали пестрые чешуйки. В первое мгновение Мегги приняла их за листья, но потом поняла, что это глаза, глядящие на нее, – глаза, похожие на человеческие и все же совсем другие, потому что в них не было белка. Руки русалки казались нежными и хрупкими, почти прозрачными. Еще мгновение – и по воде ударил чешуйчатый хвост, а потом все исчезло. Только стая серебристых, как улиточная слизь, рыбок плыла мимо да вился над водой рой огненных эльфов, каких они видели с Фаридом в лесу. Фарид… Он вырастил у ее ног огненный цветок, специально для нее. Сажерук его и правда многому научил, удивительным вещам…

– Мне кажется, я вижу каждый раз один и тот же сон, но, проснувшись, не могу его вспомнить. Помню только страх… чувство, что случилось что-то ужасное. – Она обернулась к Фенолио. – Ты веришь в такие вещи?

– Ерунда! – Фенолио отмахнулся от этой мысли, как от назойливой мухи. – Это все из-за Розенкварца. Он разозлил фей, и наверняка одна из них уселась ночью тебе на лоб. Они жутко мстительные, причем не особо разбирают, кому мстят.

– Правда?

Мегги снова обмакнула пальцы в реку и вздрогнула, до того холодная была вода. До нее донесся смех женщин, стиравших белье, а на руку ей опустился огненный эльф. С человеческого личика смотрели глаза насекомого. Мегги поспешно стряхнула с себя крошечное создание.

– Правильно, – заметил Фенолио. – С огненными эльфами нужно поосторожнее. Они могут тебя обжечь.

– Я знаю, Реза рассказывала.

Мегги посмотрела вслед эльфу. На руке у нее осталось красное пятнышко, и кожу в этом месте жгло.

– Это я их придумал, – гордо заявил Фенолио. – Они делают мед, позволяющий говорить с огнем. Каждый огнеглотатель мечтает его заполучить, но огненные эльфы нападают на всех, кто приближается к их гнездам, и почти никто не может украсть у них меда, не получив страшных ожогов. Сажерук, пожалуй, единственный, кому это удавалось.

Мегги молча кивнула. Она слушала его вполуха.

– О чем ты хотел со мной поговорить? Ты хочешь, чтобы я кого-то вычитала, да?

По воде проплыло несколько увядших цветов, красных, как кровь, и сердце у Мегги снова заколотилось так, что она прижала руку к груди. Да что это с ней?

Фенолио расшнуровал висевший у него на поясе мешочек и вытряхнул на ладонь плоский красный камушек.

– Красота, правда? – сказал он. – Я добыл его сегодня утром, когда ты еще спала. Это берилл, читальный камень. Его используют как очки.

– Я знаю. И что?

Мегги провела кончиками пальцев по гладкому камню. У Мо тоже такие были. Лежали на подоконнике в его мастерской.

– И что? Какая ты нетерпеливая! Виоланта подслеповата, как крот, а ее очаровательный сынок куда-то запрятал ее старый берилл. Вот я и раздобыл ей новый (хоть и пришлось отдать за него почти все деньги, какие у меня были). Надеюсь, она будет мне до того благодарна, что расскажет кое-что о своем покойном супруге. Конечно, это я придумал Козимо, но с тех пор прошло много времени. Честно говоря, я не очень-то хорошо помню, что я о нем писал, и потом… Кто знает, как он мог измениться с тех пор, как эта история вздумала развиваться дальше самостоятельно!

У Мегги шевельнулось нехорошее подозрение. Нет, не может быть. До такого даже Фенолио не додумается. Или все же?..

– Послушай, Мегги! – Он понизил голос, как будто женщины, стиравшие белье выше по течению, могли его услышать. – Мы с тобой должны вернуть Козимо!

Мегги выпрямилась так резко, что чуть не упала с камня в воду.

– Ты с ума сошел! Ты просто спятил! Козимо умер.

– Разве кто-нибудь может это доказать? – Улыбка Фенолио ей очень не понравилась. – Я ведь тебе рассказывал – его труп был обуглен до неузнаваемости. Даже родной отец не был уверен, что это действительно Козимо! Лишь через полгода он приказал положить в саркофаг мертвеца, которого решено было считать его сыном.

– Но это на самом деле был Козимо?

– Кто может сказать наверняка? Там была страшная бойня. Говорят, поджигатели прятали у себя в крепости какой-то алхимический порошок. Огненный Лис поджег его, чтобы спастись. Огонь запер Козимо и его людей в крепости, стены обрушились на них, и потом никто не мог опознать останки, найденные под завалами.

Мегги вздрогнула. Но Фенолио был, похоже, очень доволен своим рассказом. Она не верила своим глазам, глядя на его сияющую физиономию.

– Это был он, и ты это знаешь! – Мегги понизила голос до шепота. – Фенолио! Мы не можем воскрешать мертвых!

– Знаю, знаю, этого мы, наверное, не можем. – В его голосе звучало глубокое сожаление. – Хотя разве не вернулись и мертвые, когда ты вызвала Призрака?

– Нет! Они все снова обратились в пепел! Спустя несколько дней. Элинор так ужасно рыдала – она даже поехала в деревню Каприкорна, хотя Мо пытался ее отговорить. Но там никого не было. Они все исчезли. Навсегда.

– Гм… – Фенолио рассматривал свои руки. Они выглядели, как руки крестьянина или ремесленника, непохоже было, что они орудуют лишь писчим пером.

– Значит, этого мы не можем. Ладно! – пробормотал он. – И то сказать, что же это будет за история, если мертвые станут возвращаться? Получится полная неразбериха и притом совершенно неинтересная! Нет. Ты права: мертвые должны оставаться мертвыми. Поэтому мы вычитаем не Козимо, а человека, который выглядит в точности, как он!

– Выглядит, как он? Ты просто ненормальный! – прошептала Мегги. – Ты совсем свихнулся!

Этот приговор не произвел на Фенолио ни малейшего впечатления.

– Ну и что? Писатели все сумасшедшие! Поверь, я сумею подобрать слова, я подберу их так хорошо, что наш новехонький Козимо сам будет убежден, что он и есть прежний. Понимаешь, Мегги? Даже если он всего лишь двойник, ему не обязательно это знать. Он не будет этого знать. Ну, что скажешь?

Мегги молча покачала головой. Она пришла сюда не для того, чтобы изменять этот мир. Она хотела только посмотреть!

– Мегги! – Фенолио положил руку ей на плечо. – Ты видела Жирного Герцога. Он не сегодня-завтра умрет, и что тогда? Змееглав отправляет на виселицу не одних только комедиантов. Он выкалывает глаза крестьянам, поймавшим в лесу кролика. Он посылает детей работать в серебряных рудниках, и они возвращаются оттуда слепыми скрюченными калеками, а своим герольдом он сделал Огненного Лиса – поджигателя и убийцу!

– Правда? И кто же его такого выдумал? Ты! – Мегги сердито сбросила его руку. – Ты обожаешь выдумывать злодеев!

– Да, пожалуй. – Фенолио пожал плечами, как бы желая сказать, что с этим ничего не поделаешь. – А как же иначе? Подумай, кто стал бы читать историю о двух замечательных правителях, под чьей властью наслаждаются жизнью совершенно счастливые подданные? Как ты себе представляешь такую книгу?

Мегги нагнулась к воде и поймала проплывавший мимо красный цветок.

– Тебе нравится их придумывать, всех этих чудовищ! – тихо сказала она.

Тут даже Фенолио не нашелся, что ответить. Они оба молчали, а женщины в отдалении раскладывали на камнях чистое белье для просушки. На солнце все еще было жарко, хотя увядшие цветы, которые река неутомимо выбрасывала на берег, напоминали об осени.

Наконец Фенолио нарушил молчание.

– Мегги, прошу тебя! – сказал он. – В последний раз! Если ты мне поможешь привести этот мир в порядок, я напишу для тебя самые лучшие слова, которые отправят тебя домой, когда пожелаешь! А если ты передумаешь и захочешь остаться тут, я приведу сюда твоего отца… и мать… и даже эту Книгожорку, хотя она, судя по твоим рассказам, жуткая тетка.

Мегги невольно улыбнулась. «Да, Элинор бы тут понравилось, – подумала она. – И Реза была бы очень рада снова здесь оказаться. Но только не Мо. Он сюда не захочет. Ни за что».

Она выпрямилась и оправила длинное платье. Подняв глаза на замок, она представила себе, что будет, когда там станет править Змееглав с его саламандровым взглядом. Ей и Жирный Герцог-то не особенно понравился.

– Мегги, поверь! – сказал Фенолио. – Ты сделаешь по-настоящему доброе дело. Ты вернешь отцу сына, жене – мужа, ребенку – отца. Пусть это не самый милый ребенок на свете, но все же! И ты поможешь разрушить планы Змееглава. Если уж это не почетная задача!.. Прошу тебя, Мегги! – Он посмотрел на нее умоляюще. – Помоги мне! Это все же моя история. Поверь, я знаю, что ей на пользу! Одолжи мне свой голос – в последний раз!

Одолжи мне свой голос… Мегги все еще смотрела вверх, на замок, но видела не башни и черные флаги, а Призрака и мертвого Каприкорна, лежащего во прахе.

– Хорошо, я подумаю, – сказал она. – А сейчас меня ждет Фарид.

Фенолио взглянул на нее с таким изумлением, будто у нее ни с того ни с сего выросли крылья.

– Ах вот как, ждет? – Голос его звучал весьма неодобрительно. – Я думал, мы сейчас пойдем с тобой в замок, отнесем Уродине берилл. Я хотел, чтобы ты послушала, что она расскажет о Козимо…

– Я ему обещала!

Они договорились встретиться перед городскими воротами, чтобы Фариду не надо было проходить мимо стражи.

– Обещала? Ну и что? Девушки нередко заставляют поклонников ждать.

– Он мне не поклонник!

– Тем лучше! В конце концов, поскольку здесь нет твоего отца, я за тебя отвечаю! – Фенолио недовольно посмотрел на нее. – Ты правда стала совсем большая, Мегги! Здесь девушки в твоем возрасте уже выходят замуж. Да, и не смотри на меня так! Вторая дочка Минервы уже пять месяцев замужем, а ей только-только исполнилось четырнадцать. Сколько лет этому мальчику? Пятнадцать? Шестнадцать?

Мегги ничего не ответила. Она просто повернулась к Фенолио спиной.

27

ВИОЛАНТА

Уже на следующий день, чтобы как-то отвлечься от терзавшего нас горя, бабушка стала рассказывать мне разные истории.

Роальд Далъ. Ведьмы

Фенолио уговорил Фарида пойти в замок вместе с ними.

– Ну и отлично! – шепнул он Мегги. – Фарид займет на время этого балованного малолетнего бандита, и у нас будет возможность спокойно поговорить с Виолантой.

Внешний двор в это утро словно вымер. Лишь валявшиеся там и сям засохшие ветки и раздавленные пироги напоминали об отгремевшем празднике. Слуги, гончары, конюшие давно вернулись к своим обычным занятиям, и все же внутри стен царила гнетущая тишина. Стража пропустила их без единого слова, узнав Фенолио. Во внутреннем дворе им попалась навстречу группа мужчин в серых одеждах.

– Цирюльники! – пробормотал Фенолио, озабоченно глядя им вслед. – Их тут столько, что они могут насмерть залечить целую дюжину больных. Ничего доброго это, конечно, не предвещает.

Слуга, встретивший Фенолио у дверей тронного зала, был бледен и, похоже, всю ночь не спал.

– Жирный Герцог, – тихо сказал он Фенолио, – слег в постель еще во время праздника, устроенного для внука, и с тех пор не вставал. Он не ест и не пьет и послал гонца к каменотесу, который работает над его саркофагом, чтобы тот поторопился.

К Виоланте их все же пропустили. Жирный Герцог не желал видеть ни невестку, ни внука. Цирюльников он тоже отослал. С ним оставался лишь Туллио, его паж с мохнатым лицом.

– Она снова там, куда ей запрещено входить! – Слуга говорил шепотом, как будто больной повелитель мог услышать его из своих покоев.

На каждом углу в бесконечных коридорах замка на них глядели с высокого постамента статуи Козимо. Эти мраморные глаза внушали Мегги еще больший страх с тех пор, как Фенолио посвятил ее в свои замыслы.

– Тут все каменные фигуры на одно лицо! – шепнул ей Фарид, но не успела Мегги объяснить ему, в чем дело, как слуга жестом пригласил их подняться по винтовой лестнице.

– Что, Бальбулус по-прежнему дорого берет за то, что пускает Виоланту в библиотеку? – тихо спросил Фенолио, когда их вожатый остановился у двери с латунной табличкой.

– Бедняжка уже отдала ему почти все свои украшения, – прошептал в ответ слуга. – Чему тут удивляться? Он ведь жил раньше во Дворце Ночи. Все, кто родом с той стороны Чащи, отличаются алчностью, это каждый ребенок знает. Все, кроме нашей госпожи.

– Войдите! – откликнулся на его стук недовольный голос.

В помещении, куда они вошли, было так светло после всех этих темных коридоров и лестниц, что Мегги невольно зажмурилась. Дневной свет падал из высокого окна на ряд пюпитров, украшенных драгоценной резьбой. Человек, стоявший перед самым высоким пюпитром, был ни молод, ни стар, с черными волосами и карими глазами, глядевшими на них не особенно приветливо.

– А, Чернильный Шелкопряд! – сказал он, недовольно откладывая в сторону заячью лапку.

Мегги знала, для чего она, Мо ей это много раз объяснял. Пергамент становится мягким, если потереть его заячьей лапкой. А еще тут были краски, названия которых она всегда просила Мо повторить. «Скажи еще раз! – Сколько раз Мегги донимала его этой просьбой, потому что ее завораживали эти звуки: золотистая охра, ляпис-лазурь, фиолет, малахитовая зелень. – Почему они до сих пор такие яркие, Мо? – спрашивала она. – Им ведь уже столько лет! Из чего они сделаны?» И Мо объяснял ей – рассказывал, как делали все эти чудесные краски, которые и через сотни лет сияли так, будто их украли у радуги, потому что книжные страницы защищали краски от света и воздуха. Он говорил, что для малахитовой зелени растертые цветы дикого ириса смешивали с желтой окисью свинца, что красную краску добывали из пурпурных улиток и вшей… Сколько раз они рассматривали вместе миниатюры в какой-нибудь драгоценной рукописи, которую Мо очищал от грязи веков. «Ты только посмотри на эти завитушки, Мегги! – говорил он ей. – Представляешь, какую тонкую кисть или перо надо иметь, чтобы выписать такое?» Он часто горевал о том, что сейчас уже никто не умеет делать такие вещи. И вот она видит их собственными глазами: перья, тонкие, как волосок, крошечные кисточки – целую связку в блестящем глиняном кувшине, кисточки, которыми можно изобразить на пергаменте или бумаге цветы и лица величиной с булавочную головку, предварительно увлажнив писчий материал гуммиарабиком, чтобы краска лучше держалась. У нее чесались руки вытащить из связки одну кисточку и прихватить с собой для Мо. «Хотя бы ради этого ему стоило пойти со мной! – думала Мегги. – Чтобы попасть в эту комнату».

Мастерская художника, украшающего книги, миниатюриста, «иллюминатора»… Мир Фенолио приобрел в ее глазах двойное, тройное очарование. «Элинор дала бы разрезать себя на куски, чтобы здесь оказаться», – подумала Мегги и хотела уже подойти к пюпитру, чтобы рассмотреть все получше: кисти, краски, пергамент, но Фенолио ее удержал:

– Бальбулус! – Он изобразил что-то вроде поклона. – Как поживаете, высокочтимый мастер?

В его голосе явно слышалась насмешка.

– Чернильный Шелкопряд пришел к госпоже Виоланте, – пояснил слуга.

Бальбулус указал на дверь позади себя.

– Вы знаете дорогу в библиотеку. Хотя ее, пожалуй, пора переименовать в склад забытых сокровищ. – Он слегка пришепетывал. Язык у него спотыкался о зубы, как будто во рту не хватало места. – Виоланта сейчас рассматривает последнюю мою работу – насколько она способна там что-то разглядеть. Это изготовленный мною список историй, которые вы сочинили для ее сына. Признаться, я с большей охотой использовал бы этот пергамент для других текстов, но такова была воля Виоланты.

– От души сожалею, что вам приходится растрачивать свое искусство на такие пустяки, – ответил Фенолио, не удостоив и взглядом работу, которой был занят Бальбулус сейчас.

Фарид, похоже, тоже не интересовался миниатюрами. Он глядел в окно, за которым голубело небо – ярче всех красок, налипших на тонких кисточках. Зато Мегги очень хотелось посмотреть, насколько искусен Бальбулус в своем ремесле и по праву ли он держится так высокомерно. Она тихонько шагнула вперед и увидела окаймленную листовым золотом иллюстрацию. На ней был изображен замок между зеленых холмов, лес, роскошно одетый всадник, рой фей вокруг и белый олень, пускающийся в бегство. Никогда еще не видела Мегги такой миниатюры. Она светилась, как витраж, как окно в пергаменте. Ее тянуло склониться над миниатюрой, рассмотреть подробно лица, изгородь, цветы и облака, но Бальбулус смерил ее таким ледяным взглядом, что девочка покраснела и отошла.

– Поэма, которую вы вчера принесли, – сказал Бальбулус скучающим тоном, снова склоняясь над своей работой, – очень хороша. Если бы вы почаще писали в этом роде! Но вы, я знаю, предпочитаете сочинять истории для детей или песни для Пестрого Народа. Зачем? Чтобы ваши слова разносил ветер? Слова, передающиеся из уст в уста, не долговечнее мошки! Лишь записанное слово вечно.

– Вечно? – Фенолио произнес это так, словно в жизни не слыхивал ничего смешнее. – Вечным, Бальбулус, не бывает ничто, а для слов не может быть лучшей доли, чем раздаваться в устах шпильмана! Да, конечно, они при этом меняются, поются то на один, то на другой лад, но разве это не замечательно? История, которая при каждом повторении предстает в новом одеянии, – что может быть лучше? История, которая растет и покрывается почками, словно живая! А взгляните на те, что затиснуты между книжных страниц! Конечно, они, может быть, живут дольше, но ведь дыхание приходит к ним лишь тогда, когда кто-нибудь открывает книгу. Это звук, запертый в тюрьме переплета, и лишь человеческий голос пробуждает его к настоящей жизни! И тогда со страниц сыплются искры, Бальбулус! Тогда слова вылетают в мир, свободные, как птицы. Да, может быть, вы правы, и бумага дарует им бессмертие. Но что мне до этого за дело? Разве сам я тоже буду вечно жить между книжных страниц вместе с моими словами? Какая чушь! Мы не бессмертны, и этого даже прекраснейшие слова изменить не могут. Разве не так?

Бальбулус слушал его с неподвижным лицом.

– У вас весьма необычные взгляды, Чернильный Шелкопряд, – заметил он. – Что до меня, я высоко ценю бессмертие моей работы и ни в грош не ставлю шпильманов. Но вам, пожалуй, пора к Виоланте. Она наверняка скоро уйдет отсюда, чтобы выслушивать жалобы какого-нибудь крестьянина или ворчание торговцев по поводу разбойников, из-за которых дороги стали небезопасны. Стало невозможно достать сносный пергамент. Его воруют, а потом продают на рынках по неслыханным ценам. Вы представляете себе хотя бы приблизительно, сколько коз нужно забить на каждую из ваших историй?

– Примерно по одной на каждый двойной лист, – сказала Мегги.

Бальбулус снова смерил ее ледяным взглядом.

– Умная девочка! – Он говорил таким тоном, что похвала звучала обидно. – А почему так много? Потому что эти кретины пастухи гоняют стада сквозь репейник и колючки, не думая о том, что шкуры нужны как писчий материал!

– Я же вам все время говорю, Бальбулус, – сказал Фенолио, подталкивая Мегги к дверям библиотеки. – Бумага! Будущее принадлежит бумаге.

– Бумага! – Бальбулус презрительно фыркнул. – Господи, Чернильный Шелкопряд, я все же не думал, что вы до такой степени сбрендили.

Не перечесть, в скольких библиотеках Мегги побывала с Мо. Многие из них были больше, чем у Жирного Герцога, но более красивой она никогда не видела. По этой комнате все еще было видно, что когда-то она была любимым местом хозяина замка. Здесь был лишь один беломраморный бюст Козимо, перед которым лежали розы. Ковры, украшавшие стены, были красивее, чем в тронном зале, люстры – пышнее, цвета – более теплые. По тому, что предстало ее глазам в мастерской Бальбулуса, Мегги догадывалась, какие сокровища ее здесь окружают. Книги на полках были прикреплены цепями и обращены наружу не корешком, как в библиотеке Элинор, а обрезом, потому что там находилось название. Перед стеллажами стояли пюпитры, предназначенные, видимо, для новейших поступлений. На них лежали книги – на цепи, как и их сестры на полках, и закрытые, чтобы лучи света не падали на произведения Бальбулуса. Окна библиотеки были к тому же завешены плотными гардинами. Очевидно, Жирный Герцог знал, как губительно действует на книги солнечный свет. Лишь два окна были открыты его разрушительным лучам. Перед одним из них стояла Уродина, склонившись над книгой так низко, что казалось, она водит носом по строкам.

– Бальбулус рисует все лучше, Брианна! – сказала она.

– Он одурел от жадности! Жемчужина за то, чтобы пустить вас в библиотеку вашего свекра!

Служанка Виоланты стояла у другого окна, глядя на улицу, а юный наследник престола тянул ее за руку.

– Брианна, – ныл он, – пойдем. Мне скучно. Пойдем во двор. Ты обещала.

– На эту жемчужину Бальбулус купит новые краски. А иначе откуда ему взять денег? Золото в этом замке выдают теперь только на статуи покойника.

Виоланта вздрогнула, когда Фенолио прикрыл за собой дверь, и с виноватым видом спрятала книгу за спину. Но напряженность исчезла с ее лица, когда она узнала неожиданного посетителя.

– Фенолио! – Она откинула со лба мышино-серые пряди. – Как вы меня напугали!

Родинка у нее на щеке была похожа на отпечаток звериной лапы.

Фенолио, улыбаясь, сунул руку в мешочек, висевший у него на поясе.

– Я вам принес кое-что.

Виоланта с жадностью схватила красный камушек. Руки у нее были маленькие и пухлые, как у ребенка. Она торопливо достала из-за спины книгу и поднесла берилл к глазу.

– Брианна, пошли, а не то я велю остричь тебе волосы! – Якопо схватил служанку за волосы и потянул так сильно, что она вскрикнула. – Мой дедушка всегда так делает. Он велит обривать наголо комедианток и тех женщин, что живут в лесу. Он говорит, что по ночам они превращаются в сов и кричат под окнами, пока человек не умрет в своей постели.

– Не смотри на меня так! – прошептал Фенолио на ухо Мегги. – Не я выдумал этого дьяволенка. Эй, Якопо! – Он подтолкнул локтем Фарида, пока Брианна пыталась вытянуть свои волосы из маленьких кулачков. – Смотри, кого я тебе привел!

Якопо выпустил волосы Брианны и посмотрел на Фарида без всякого энтузиазма.

– Меча у него нет, – заметил он.

– Меча? Еще не хватало! – Фенолио поморщился. – Фарид – огнеглотатель.

Брианна подняла голову и взглянула на Фарида. Но Якопо по-прежнему выглядел не особо заинтересованным.

– Какой замечательный камень! – тихо сказала его мать. – Мой прежний был совсем не так хорош. Я с ним все вижу, Брианна, каждую букву! Я тебе рассказывала, что мама, когда учила меня читать, для каждой буквы придумывала песенку? «Кусает котик букву „К“ за круглый красный кончик…» Зрение у меня уже тогда было плохое, но она крупно писала буквы на полу или выкладывала их из цветочных лепестков и камушков. «А Б В, пастух уснул в траве».

– Нет, – ответила Брианна, – вы мне этого никогда не рассказывали.

Якопо все еще разглядывал Фарида.

– Он был на моем дне рождения, – сказал наконец малыш. – Жонглировал факелами.

– Ну, это ерунда, детская игра! – Фарид смотрел на него так высокомерно, словно он, а не Якопо был герцогским сыном. – Я умею еще разные штуки, но ты, наверное, для них пока маловат.

Мегги заметила, что Брианна украдкой улыбнулась, вынимая заколку из своих рыжеватых волос и закалывая их заново. Это получалось у нее очень грациозно. Фарид засмотрелся на нее, и Мегги поймала себя на том, что ей хочется иметь такие же красивые волосы, хотя она не была уверена, что ей удастся так же изящно манипулировать заколкой. К счастью, Якопо отвлек внимание Фарида. Он откашлялся и скрестил руки на груди, явно подражая деду.

– Покажи, не то я велю тебя высечь!

Эти слова, произнесенные тоненьким детским голоском, звучали смешно и в то же время страшнее, чем из уст взрослого.

– Да неужели? – На лице Фарида не шевельнулся ни один мускул. Он явно научился кое-чему у Сажерука. – А что я с тобой за это сделаю, как ты думаешь?

Якопо от таких слов на мгновение онемел, а потом хотел броситься за помощью к матери, но тут Фарид протянул ему руку:

– Ладно, пошли.

Якопо заколебался, и на мгновение Мегги захотелось взять Фарида за руку и уйти во двор вместе с ним, вместо того чтобы слушать расспросы Фенолио о мертвеце. Но Якопо ее опередил. Его маленькие бледные пальчики крепко вцепились в смуглую руку Фарида. В дверях он обернулся с выражением обычного довольного мальчишки.

– Он мне все покажет, ты слышала? – гордо спросил он, но мать даже не взглянула на него.

– Да, это удивительный камень, – прошептала она. – Если бы он еще был не красный и у меня было их два – для обоих глаз…

– Я как раз работаю над таким приспособлением, но еще не нашел подходящего стекольщика.

Фенолио опустился на один из стульев, стоявших между пюпитрами. На их спинках красовался старый герб – лев, не плачущий горючими слезами. Истертая кожа сидений красноречиво свидетельствовала о том, сколько времени проводил здесь Жирный Герцог, пока горе не заставило его разлюбить даже книги.

– Стекольщик? Зачем? – Виоланта взглянула на Фенолио сквозь берилл. Казалось, один глаз у нее из огня.

– Стекло можно отшлифовать так, что оно поможет вашим глазам намного лучше, чем камень. Но стекольщики в Омбре никак не могут понять, чего я от них хочу.

– Да, я знаю, здесь только каменотесы и скульпторы по-настоящему разумеют свое ремесло. Бальбулус утверждает, что к северу от Непроходимой Чащи даже приличного переплетчика не найдешь.

«Переплетчика я бы вам могла подыскать», – невольно подумала Мегги, и на мгновение ей до боли захотелось, чтобы Мо оказался здесь.

Уродина снова уставилась в свою книгу.

– Во владениях моего отца есть отличные стекольщики, – сказала она, не поднимая головы. – Он велел застеклить несколько окон в своем замке. Для этого ему пришлось продать в солдаты сотню крестьян.

Цена казалась ей, видимо, очень сходной.

«Не нравится она мне», – подумала Мегги, бродя от пюпитра к пюпитру. Переплеты лежавших на них книг были редкостной красоты, и ей страшно хотелось спрятать хоть одну себе под платье, чтобы спокойно рассмотреть потом в комнате Фенолио, но цепи были вделаны прочно.

– Не спеши, смотри что хочешь!

Уродина обратилась к ней так неожиданно, что Мегги вздрогнула.

Виоланта все еще держала у глаза красный камень, который невольно напомнил Мегги кроваво-красное украшение, сверкавшее в носу Змееглава. Дочь, наверное, и сама не знает, как много в ней от отца.

– Спасибо! – пробормотала Мегги, открывая одну из книг.

Ей вспомнился день, когда Мо впервые показал ей, как открываются старинные переплеты. «Попробуй, Мегги, открой!» – сказал он, указывая на книгу, чьи деревянные створки были заперты латунной застежкой. Она растерянно посмотрела на него, а он подмигнул ей и с силой ударил кулаком по краю между застежками. Они распахнулись, как маленькие рты, и книга открылась.

Книга, которую открыла Мегги в библиотеке Жирного Герцога, совсем не казалась старой. На пергаменте не было пятен плесени, ни жук, ни книжный червь не касались ее страниц, в отличие от книг, которые обычно реставрировал Мо. Время было немилосердно к пергаменту и бумаге, слишком много у них было врагов, и тело книги увядало с годами, как и человеческое. «Вот мы и видим, Мегги, – говорил ей Мо, – что книга – это живое существо». Если бы она могла показать ему то, что видела тут!

Она бережно переворачивала страницы и все же не могла до конца сосредоточиться, потому что ветер доносил со двора голос Фарида, словно клочок другого мира. Мегги защелкнула застежки переплета, прислушиваясь к тому, что происходило под окнами. Фенолио и Виоланта все еще говорили о неискусных переплетчиках, не обращая на нее ни малейшего внимания. Мегги подошла к одному из занавешенных окон и выглянула из-за гардины. Она увидела обнесенный стеной сад, грядки, покрытые цветами, словно радужной пеной, и Фарида, стоявшего между ними и жонглировавшего огнем, совсем как Сажерук, когда она впервые увидела его огненное представление в саду у Элинор. Перед тем, как он ее предал…