Текст книги "Лучший русский роман ХХ века"

Автор книги: Константин Сонин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Толстовский Петр понимает, что движет историей. Стыдливый автор даже позволяет Петру поцеловать боярыню в щеки. (Хотя послушать соответствующую главу «Романовых», документальную историю Себага Монтефиоре – мало кто из женщин, которые нравились Петру, не был его любовницей.)

Когда я читал «Петра Первого» в детстве, я, похоже, пропускал главы, где долго и мучительно идёт охота на старообрядцев в каких-то северных деревнях. (К слову, эти северные скиты каким-то образом перекочевали в нуарные современные детективы Макса, который «Петра» не читал.) Точно так же как в «Трех мушкетерах» я пропускал главы про роман д’Артаньяна и миледи. Я читал всё, но эти главы не откладывались. Так вот, при перечитывании в двадцать лет пропущенные главы «Трёх мушкетеров» оказались самыми интересными – во всяком случае, самыми важными. А пропущенные главы «Петра» так и остались занудной скукотищей. И в сорок лет тоже.

Дальше, в полуфинал, идёт «Чевенгур», потому что мой турнир на лучший русский роман ХХ века – это серьёзное дело, а не хихоньки-хаханьки. Но «Петр Первый» всё равно – чудо, я его и сейчас рекомендую. Хорошо, что он дошёл до У финала – пусть это удача, но это и заслуженно.

1/4 финала, матч №4: «Ожог» – «Лолита»

Пока Василий Аксенов вписывался в рамки цензуры, это серьёзно сказывалось и на его темах, и на его стиле. «Ожог» заведомо никуда не вписывался и можно было экспериментировать.

Даже жалко, что из этого ничего не вышло. В большой русской литературе магический реализм прочно зарезервирован для серьёзного, в похоронных тонах, изложения предмета. Смеяться разрешено только над трагической иронией или высокоинтеллектуальным сарказмом. «Палисандрия», «Кысь», «День опричника», «Квест», «Священная книга оборотня», «Пост» – каждый по своему обсмеивает авторитарную власть на российской почве. Но это всегда обсмеивание сквозь слёзы, через признание собственного бессилия. Боевой, веселый, доминантый стиль, предложенный Аксёновым, никому не пригодился.

Аксенову, наверное, помогало писать «Ожог» то, что к моменту завершения книги описываемая ею эпоха уже определенно закончилась. Не было уже этой всей мелкотравчатой боевитости и бессильной, веселой фронды. По существу это была стотысячная инкарнация «России, которую мы потеряли». Шолохов потерял одну Россию, Аксенов – совсем другую.

Там всё, конечно, устарело. Как сейчас приходится останавливать мультфильм, чтобы указать ребёнку на расистский стереотип, который можно было использовать сто лет назад, а сейчас нельзя, так и «Ожог» надо читать теперь с ментальными пометками-комментариями. Но того стоит.

Победа «Лолиты» в Уа достигнута с помощью дисциплины. Против экспериментальности «Ожога» – вечность темы. Против джаза, виски и секса – вечность темы. Против мультивселенной (главный герой «Ожог» – это пять аватаров одного человека) – вечность темы. Набоков поставил тему как автобус, если кому знакома современная футбольная терминология. И прошёл дальше.

Полуфинал №1: «Лолита» – «Чевенгур»

Главная российская литературная мода – это мода на хейт против знаменитостей. Обесценить выдающегося автора – это престижно. Это признак интеллигентности, независимости, начитанности и умения судить непредвзято.

Конечно, хейта против знаменитых авторок и авторов полно в любой стране. Но нигде больше «культ хейта» не бывает в разы больше «культа любви». Скажем, в Америке кто-то не любит Хэмингуя, кого-то тошнит от Гора Видала, а кому-то противна Тони Моррисон. Но клубы любителей всегда больше клубов хейтеров. Восторженных рецензий на великих авторов всегда больше, чем негативных.

А в России есть куча великих писательниц и писателей, которых, конечно, читают, любят и ценят. Но молча. А вот хейт престижен.

Интересно, что ненавидят и обесценивают всех авторок и авторов. Дискриминации по политической или идеологической позиции не наблюдается. Или точнее, никакая идеология не спасает от хейта и обесценивания.

Понятно, что с Пастернака, одного из самых выдающихся русских авторов ХХ века, публично травили и в итоге свели в могилу по указанию партийного руководства. С них-то что взять? Они убили Мандельштама и затравили Цветаеву. «И за то, что не жгут как в

Освенциме, ты ещё им спасибо скажи». Тогда, в 1960-е, казалось, что многочисленные выступления невежественных граждан «я Пастернака не читал, но скажу» – это результат государственной кампании. Но вот прошло 70 лет, давно уже нет партийных рыл, никого во власти Пастернак не волнует и тем не менее любое упоминание о «Докторе Живаго» вызывает волну хейта со стороны тех, кто роман не читал.

Или Шолохов. С первого дня после публикации первых глав «Тихого Дона» подвергается сомнению его авторство. Какого ещё автора столько подозревают на основе столь минимальных оснований? И это не просто конспирология – это конспирология, с которой прилично вылезать интеллигентному человеку.

Или Бродский. Тут формы обесценивания разные. От, конечно, нечитания, до почитания со сносками. Все повторяют глупую и завистливую фразу Ахматовой про «какую биографию делают нашему рыжему». Свою биографию как «сделанную» она, наверное, не воспринимала. Как и биографии Гумилева, Яшвили, Мандельштама. Но Ахматову можно простить – у великого русского поэта была трагическая, тяжелая судьба. Но как можно простить тех, кто эту глупость повторяет?

Или Солженицын. Ладно, что его хейтят, что он был имперцем – он был. Был, под конец, высокомерным и самонадеянным пророком, ладно. Но «Архипелаг ГУЛаг» хейтят, определенно, не читая, и определенно за то, чем он не является.

Светлану Алексиевич, последнего Нобелевского лауреата, писавшего по русски, просто не считают. Во-первых, потому что белоруска. Во-вторых, потому что якобы ей дали премию по diversity. Хотя её книги продавались миллионными тиражами – и это при том, что советская власть, её творчество, мягко говоря, совсем не ценила. Мегапопулярный на русском автор, известный во всем мире – это автоматический повод считать ерундой.

В случае Набоков у невежественного хейта есть простая форма. Это напоминание о том, что «Лолита» – его собственный перевод романа с английского.

Если кому интересно поэкспериментировать над комментаторкой или комментатором, заявляющим с умным видом, что «Лолита» не русский роман, возьмите две страницы из «Других берегов» и две страницы из «Лолиты», нарежьте по десять кусков, перемешайте и попросите определить, что откуда. Понятно, не справится. Потому что русский язык «Лолиты» – это чистый русский язык.

Более тонкая критика – это то, что «Лолита» – не про Россию и не про русских. Ну, во-первых, я не так уверен, что Гумберт – не русский эмигрант. Черт знает, литературоведам виднее. Но хотелось бы посмотреть на того, кто без тени сомнений возьмётся утверждать, что Гумберт – надежный рассказчик. Ну-ну.

Наконец, последнее прибежище интеллектуального обесцениванителя – это заметить, что Набоков написал «Лолиту», чтобы продать побольше копий. М-м, все бы писатели писали бы только бестселлеры, если бы это было так просто. Написать про педофила так, чтобы от этого не могли оторваться гурманы литературы, чтобы это тревожило каждого читателя или читательницу, чтобы это вызывало такие скандалы, которые помогают продаваться, а не мешают. – если Набоков это задумал специально, то он просто ещё более гениальный писатель, чем без этого. Про секс может написать каждый автор – написать так, чтобы это хотели читать и перечитывать – почти никто.

Интесивность, с какой Набоков обесценивается теми, кто его не читал, ставит его в первый ряд русских писателей ХХ века. Но в целом ему, скорее, везло. И по жизни, и в литературе. У него всегда была относительно обеспеченная жизнь, его всегда читали. Огромные пласты последующей русской литературы вышли прямо из него. Вряд ли бы появились «Палисандрия» – «Москва 2042» – «Кысь» – «День опричника» – «Священная книга оборотня» и т.п. без «Приглашения на казнь». Вряд ли бы появились «Школа для дураков» или «Петерс» без «Других берегов». И великий «Дар» – это же тоже всё вокруг нас.

Вот откуда ничего в русской литературе не вышло – это как раз из «Лолиты». Разве что «Москва-Петушки», но это далекая связь. Это как раз жаль. И путешествие не помешало бы, и про любовь на русском написано и мало, и давно.

Про недостатки «Чевенгура» поговорим позже, когда он вылетит. Если он вылетит, конечно. Это просто честность – после того как русскому роману целый век любовь не давалась, а секса так и вообще не было, было бы странно, чтобы в финал турнира вышел роман про отдельного человека, любовь и секс. Нет уж, оставшиеся три произведения – про страну, про миллионы, про всё.

Полуфинал №2: «Архипелаг ГУЛаг» – «Жизнь и судьба»

«Архипелаг ГУЛаг» критикуют не те и не за то, что в нём есть.

Я ни разу не встречал человека, который бы прочёл «Архипелаг» и не считал бы его замечательным, выдающимся произведением. Я ни разу не видел критического разбора, авторка или автор которого бы выдавали знакомство в книгой и, одновременно, не считали бы его монументальным литературным памятником. Кого я встречал, среди лютых критиктов – это тех, кто утверждал, что читали «Архипелаг», но на самом деле, конечно, не читали. Разве что у шолоховского «Тихого Дона» больше фальшивых читателей. Только те, кто не читал «Тихий Дон», его хвалят, а те, кто не читал «Архипелаг», его ругают.

Любить и уважать – не значит соглашаться. Солженицын – писатель размашистый. Ему ничего не стоит задвинуть, как бы между прочим, какой-то мощный тезис и сразу забыть об этом. Причём если по молодости это встречалось относительно редко, то к зрелости – и «Архипелагу» в том числе – всё чаще и чаще. Поэтому, кстати, к нему так легко прикапываться по мелочам – найти у него какой-то странный тезис, походя высказанный и сразу забытый, очень легко. Исайя Берлин в знаменитом эссе о русской литературе определил Толстого как лисицу, притворяющуюся ежом. Если бы Солженицын попал в берлинскую классификацию, то, наверное, в категорию ежей, притворяющихся лисицами.

Первое, что выдаёт критика, не читавшего «Архипелаг», это то, что его им якобы скучно читать. Они, видимо, считают книгу чем-то вроде большой советской энциклопедии по сталинским репрессиям. А первая часть читается и легко, и захватывающе – до энциклопедоподобных последних томов ещё читать и читать. Солженицын, до того как стал бодаться с дубами на уровне Политбюро, вообще писал легко и интересно. «Раковый корпус» здорово читается, и «Матренин двор», и «Случай на станции Кречетовка». Конечно, «Первый круг» – это скорее пьеса, где герои выходят на авансцену произносить свой монолог, но и там есть живые места.

Другая претензия, которую часто слышишь от критиков, «Архипелага» не читавших -это про недостаток исторической достоверности в той части, где речь идёт про историю массовых репрессий. Ну, не знаю – конечно, если уже Фиджес весь прочитан, и история ГУЛага Аппельбаум (современная классика документальных исследований на эту тему) плюс к этому добавить Фитцпатрик, Конквеста, Монтефиоре, Волкогонова, Хлевнюка, Сервиса, Коткина (книги по истории Сталина, написанные для широкой аудитории), то тогда ладно, «Архипелаг» – недостаточно информативен и не всегда точен. Но от тех, кто читал меньше, претензии слышать странно – в общем и целом это книга, даже спустя пятьдесят лет – фундаментальное историческое чтение на тему сталинских репрессий.

Не знаю с чем сравнить – конечно, тем, кто сдавал курс французской истории в университете, от романов Дюма знания истории не прибавится, но если не сдавал – то человек, прочитавший эти романы, будет знать французскую историю значительно лучше, чем не читавший. А «Архипелаг» и документальнее Дюма (который писал в основном по мемуарам современников) и значительно информативнее.

Проблема «Архипелага» – в читателях. Как показали семьдесят послесталинских лет, читатель или читательница хотят от книги про сталинские репрессии живого тепла, индивидуальной истории. «Один день Ивана Денисовича», «Дети Арбата», «Крутой маршрут» и многие другие произведения разошлись миллионными тиражами, но книги, в которых намечалась бы систематизация, масштаб катастрофы в целом – совсем нет. Личная история может пройти через травму, глубокий разговор об истории – нет.

Проблема в «Архипелага» не только в читателях. То, что захватывает в личной истории главного героя – что захватывало меня, это то, что герой, лейтенант воюющей армии, когда его арестовывают, допрашивают и т.п., когда его затягивает в этот бесконечный водоворот – герой этого совершенно не понимает. Он, как Наташа Ростова у Шкловского, воспринимает всё буквально. Этот литературный приём работал прекрасно, когда фоном была лживая официальная история и отсутствие другой информации. Читатель был этим человеком. Сейчас кто ж, кроме ребёнка, возьмёт в руки «Архипелаг» с таким первозданным неведением. Но тот, кто возьмётся читать, получит большое удовольствие.

Отчасти Солженицые сам виноват. Слишком много сил уходило у этой лисицы, чтобы вести себя как ёж, притворяющийся лисицей. Отчасти, конечно, травма российского общества куда сильнее, чем один писатель, пусть и литературный гигант.

В финал выходит «Жизнь и судьба».

Лето было теплое, географическое широкое – от Варшавы и Вильнюса через Киев и Стамбул до Сингапура и Сиднея – и длинное, а кончилось невнезапно. Не успел оглянуться, уже октябрь, вторая неделя занятий в нашем университете. Пора заканчивать турнир на лучший русский роман ХХ века.

ФИНАЛ: «Жизнь и судьба» – «Чевенгур»

В финале встретились «Чевенгур» Андрея Платонова и «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана. Как написал в комментариях профессор факультета славистики в одном из ведущих американских университетов – лучший магический роман ХХ века на русском языке против лучшего реалистического. Может, говорит, так и оставить, двух победителей?

Путь к заключительному матчу вышел у финалистов трудным. В групповом турнире «Жизнь и судьба» одолела шедевр русской документальной прозы середины века «Крутой маршрут». (Заметим в скобках, это сделало Василия Аксенова единственным человеком, одновременно героем и авторов романов, оказавшихся в турнирой сетке.) Другим соперником в отборочной группе был «Ташкент – город хлебный», маленький великий роман про чудовищный голод 1921 года, знакомый современному читателю по пересказу, в котором у героини открываются глаза.

Следующим соперником романа-эпопеи, «Войны и мира» ХХ века, стала «Белая гвардия», русские «Унесенные ветром». Если бы я выбирал сердцем, вперед прошел бы

великий роман Булгакова. Но задача стояла по-другому, и «Жизнь и судьба» вышла в У финала, где её ждал «Тихий Дон», роман, который больше всего любят те, кто его не читал. На фоне трагической жизни и эпохальных судеб «Жизни и судьбы» лубочный быт и незамысловатая сантабарбара уроженок и уроженцев хутора Татарский не впечатлила. Зато в полуфинале «Жизнь и судьба» прошел другой шедевр документальной прозы – уже не русской, а мировой – «Архипелаг ГУЛаг». Великий литературный эксперимент не справился. Документальная проза, как это не раз случалось в русской литературе, уступила прозе художественной. Не хватило ей, что ли, достоверности.

Путь «Чевенгура» по турнирной сетке начинался полегче. «Трактир на Пятницкой» Николая Леонова попал в группу по, можно сказать, соображения поддержки разнообразия и инклюзивности. Какой же турнир на лучший русский роман ХХ века без детектива? Кто из русских детективщиков, если не Николай Леонов? Не надо называть имена, все остальные были намного хуже.

Другим соперником «Чевенгура» на групповой стадии был роман «Трудно быть богом», самый простой и прямолинейный, самый сложный и многоплановый из романов братьев Стругацких. Которые, если уж совсем честно, могли бы заполнить всю таблицу турнира на лучший русский роман целиком. Но соревновались не авторы, а романы – и вперед пошёл «Чевенгур».

В 1/8 он преодолел сопротивление «Московской саги» – того романа, который я неизменно рекомендую, когда спрашивают, что почитать о сталинских временах старшей школьнице или школьнику. Ну, секс там немного однообразный, это правда, но в остальном – ничто не читается так легко и живо. Аксенов был, всё-таки, самый умный из русских писателей. В У «Чевенгур» прошел «Петра Первого», затесавшегося в восьмерку лучших романов случайно. Или, точнее, ровно наоборот – по блату. Просто невозможно от этого романа оторваться – только девочка слезает с печки в самом бедном доме на деревне и вот она уже танцует вальс с Людовиком XIV. Конечно, это двадцать лет спустя, но как же быстро и интересно эти двадцать лет пролетели.

Наконец, был полуфинал, в котором сердце у меня билось спокойно, зато мозг разрывался на части. По многим параметрам, по многим, «Лолита» – самый важный русский роман ХХ века. Десятки романов из турнира устарели, многие – устарели безнадежно, безвозвратно, а «Лолита» и сегодня бесит, тревожит, не даёт думать о других. И литературное влияние огромно, и актуальность очевидна – может, именно из-за этой очевидности я и решил, что в финал пройдёт «Чевенгур».

Как сравнить «Чевенгур» и «Жизнь и судьбу»? Оба они великие, оба они бессмертные. Кто скажет, не заглядывая в гугл, в каком из этих двух романов предсказан искусственный интеллект? «Электрическая машина ведет математические расчеты, запоминает исторические события, играет в шахматы, переводит книги с одного языка на другой. Она превосходит человека в способности быстро решать математические задачи, память ее безупречна. Есть ли предел прогресса, создающего машину по образу и подобию человека? Видимо, нет этого предела. Можно представить себе машину будущих веков и тысячелетий. Она будет слушать музыку, оценивать живопись, сама рисовать картины, создавать мелодии, писать стихи.»

Это было понятно с самого начала – в финале турнира придётся сравнивать романы, каждый из которых может быть назван лучшим. Из четверки полуфиналистов каждый может быть назван лучшим русским романом ХХ века.

За «Чевенгур» – правдивая скука в «Жизни и судьбе». За «Жизнь и судьба» – что нет более важного, более подробного, более честного русского романа про ХХ век нет. За «Жизнь и судьбу» – то, что этот роман по-прежнему продаётся в аэропортах по всему миру; роман Гроссмана – это, наряду с Достоевским и Толстым, русская литература для читательниц и читателей по всему миру. За «Чевенгур» – то, что что они нам, читатели и читательницы по всему миру? У нас своя родина электричества, свой прекрасный и яростный мир, свои, нахер, епифанские шлюзы.

«Чевенгур» – победитель турнира-2025 на лучший русский роман ХХ века.

Константин Сонин,

Рига – Сидней – Чикаго, лето 2025