Текст книги "Лучший русский роман ХХ века"

Автор книги: Константин Сонин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Константин СОНИН

ЛУЧШИЙ РУССКИЙ РОМАН ХХ ВЕКА

Лето 2025

ДЕНЬ 1: "Тихий дон” – "Доктор Живаго”

В июне 2025 года я задумал определить, для себя, какой же, всё-таки, самый лучший русский роман ХХ века. Мои друзья, разбирающиеся в литературе, Галина Юзефович, Дмитрий Быков, люди разные, сходятся на том, что глупо составлять в литературе табели о рангах. Глупо создавать канон и считать одних писательниц более важными, чем другие.

Но я вот думаю – лето, земная жизнь давно пройдена до половины, да и ХХ век закончился давно. Ничего нового там не появится уже. Надо окончательно разобраться в этом вопросе.

Принцип у меня будет как в Лиге чемпионов. Репортажи будут, начиная с 1/8 финала. 16 романов, разбитых на пары. То есть турнир начался раньше, и в 1/8 вышли только те романы, который прошли начальный отбор, то есть групповой турнир. Результаты группового турнира я буду сообщать по ходу репортажей. Кроме того, буду придерживаться футбольных штампов, для простоты.

Итак, 1/8 финала, матч #1, “Тихий дон” – “Доктор Живаго”.

В первой же встрече жребий свёл два романа, написанные Нобелевскими лауреатами. Каждый из авторов, как, впрочем, и каждый русский Нобелевский лауреат, подвергался травле. Про каждого из них завистливая современница могла бы сказать «какую биографию делают нашему молодцу»...

На первом этапе «Тихий дон» справился с «Ночевала тучка золотая» и «Цусимой». Роман Анатолия Приставкина был событием в моей юности – он был художественен, жесток и говорил об осторой, замалчиваемой до той поры теме, о депортации чеченцев и ингушей, одном из злодейств сталинского времени. Но совсем не факт, что у него есть какая-то продолжающаяся судьба.

Роман Новикова-Прибоя, опубликованный почти сто лет назад, наоборот, бессмертен за счёт своей чудовищной простоты. Это просто хронология катастрофы. В истории России день Цусимского сражения, когда за несколько часов погиб, без остатка, целый российский флот (на самом деле, даже два) всегда будет притягивать, как притягивает чудовищная трагедия. И нового документального романа об этом не появится.

Впрочем, это не так уж важно, потому что «Тихий Дон» – роман другого уровня и выход из группы был, фактически, гарантирован.

Турнирный путь «Доктора Живаго» к 1/8 финала был гораздо более сложным, чем у «Тихого Дона». Каждый из его соперников вполне мог бы одержать победу и занять его место в противостоянии с ТД.

«Палисандрия» – самый жесткий роман самого трогательного русского писателя второй половины ХХ века. Написанный тем же волшебным кружевом, что и два предыдущих романа, он говорит о политике. Советской, путинской. Вот где легко было бы найти предвидение старческого слабоумия путинского режима. Вот какой роман заслуживал бы стать культовым, растасканным на цитаты у политических публицистов.

«Двенадцать стульев», наоборот, роман такой популярности, что трудно разглядеть выдающееся мастерство авторов. Он так искусно сделан, что кажется сделанным безыскусно. Он так раздерган на остроумные цитаты, что кажется уже не смешным. Во взрослом возрасте его также трудно читать как басни Крылова. Что не отменяет величия -что в случае Крылова, что в случае «Стульев».

«Палисандрия» и «Двенадцать стульев» по-своему хороши, бесспорно. Каждый мог бы дойти и до четвертьфинала, и до полуфинала. Но, серьёзно, против «Доктора Живаго»? Эпоса? Эпопеи? Нет, не было шансов.

А у «Тихого дона» шансы против «Доктора Живаго» есть. То, что было бы игровым преимущество против другой книги – центральность исторической эпохи, революции и гражданской войны – не помогает против «Доктора», потому что там всё это тоже есть. Точно также не помогают любовные линии, может, самые правдивые в русской литературе ХХ века. Потому что в другом романе они тоже самые правдивые.

В «Тихом Доне» есть точка, куда герои постоянно возвращаются. В «Докторе Живаго» такой точки нет. Зато автор заставляет героев встречаться раз за разом, случайно, по всей стране, как в киносериале.

За «Доктор Живаго» – его нежность, отсутствие крупных планов насилия и убийств, которыми изобилует «Тихий Дон». За «Тихий Дон» – художественность, позволяющая эту художественность не замечать. «Доктор», как ни близки социально его героини и герои -это чужая жизнь. «Дон», как ни далеки – как будто фотоснимки, напечатанные в газете.

Ни тот ни другой роман я не стану перечитывать. Слишком хорошо помню боль и несчастье, надежды героев и их крушения. Но «Тихий Дон», в принципе, можно было бы перечитать – он по-прежнему живой. А «Доктор Живаго» уже нет. Как миф – да, как история литературы – да, а как роман – нет.

В четвертьфинал, значит, проходит «Тихий Дон».

ДЕНЬ 2: «Лолита» – «Мастер и Маргарита»

Моя задача – выбрать, в конце концов, лучший роман ХХ века. Принцип – как в Лиге чемпионов. После группового турнира осталось 16 романов. Разбитые на пары, они образовали 1/8 финала. В первый день «Тихий Дон» победил «Доктора Живаго». Не нокаутом, но вполне убедительно. Встреча #2: «Лолита» – «Мастер и Маргарита»

Два романа про любовь, два романа про литературу, два романа про преступление и наказание.

Со своим соперниками по групповому турниру оба романа расправились играючи. Что там «Москва 2042»? Антиутопия Войновича – это про одну конкретную вещь, про путинскую Россию. Ну, допустим, хороший был прогноз. Точность в деталях. Шутки запоминающиеся. Кто сдаёт продукт вторичный. Ну и всё. Кроме того, Войнович, на мой личный вкус, переборщил с пародией на Солженицына. Солж был не это вот, въезд в Кремль на белом коне. Он бы на это смотрел бы, может, с замиранием сердца, но сам бы не поехал. Он был империалист, а не мудак.

Так же легко «Лолита» победила «Белые одежды» Дудинцева. Странно, что от Хрущевской оттепели рассказы Ильи Зверева (прошедшие цензуры) или Юлия Даниэля (не прошедшие) остались, а «Белые одежды» – нет. Есть такие романы, что их и в отбор не включить нельзя, и шансов у них ни на что нет. Будет новая оттепель, будут новые романы про людей в белых халатах. Как они там решают вечные моральные вопросы. Жить ли по лжи? И что делать, если увидел в гостях миленькую серебряную ложку?

В группе «Мастера и Маргариты» тоже был очевидный аутсайдер, «Угрюм-река» Шишкова. Пусть расцветают тысячи цветов, подумал составитель календаря. Тем более, что без шансов. Интересно, как в плохих и скучных романах трахаются больше, чем в хороших. В русской литературной традиции секс не описывается напрямую, но по страстям и беременностям можно догадаться, что он есть.

С романом Андрея Белого «Мастеру» пришлось повозиться. «Мастер и Маргарита» проще, доступнее «Петербурга». Как Москва проще и доступнее Петербурга. Как Москва жестче, конкурентнее, витальнее Петербурга. Те, кто любят Петербург, не променяют его ни за что на свете. Так и те, кто любят «Петербург», не променяют его ни на что на свете. Правда, правда – это роман, который в любом опросе сколько-то первых мест, да наберёт. Но, опять-таки, «Мастер», это, как ни крути, премьер-лига.

Только вот всё, что делает «Мастера» победителем в других поединках, не помогает в 1/8 против «Лолиты».

Дмитрий Быков писал, что «Мастер» был «мощным краеугольным камнем в том здании тотального оправдания зла, которое выстраивала советская литература». Ну это он, как сказал бы Швейк, хватил лишку. «Мастер и Маргарита» был опубликован, с чудовищными цензурными правками, через 35 лет после написания. Советская власть принципиально боролась с хорошей литературой. С другой стороны, более антисоветского романа, чем «Лолита», нет.

«Лолита» из тех романов, которые читают, не читая. Встретив человека, рассуждающего о романе, можно спросить – А что стало с Лолитой? Спойлер: она умерла в 17 лет. Текст, судя по предисловию, опубликован после смерти героя, от лица которого ведётся повествование.

«Мастер и Маргарита» – роман чудовищно прямолинейный. Предательство – это плохо. Трусость – это плохо. Написать гнусность в газете – это плохо. Воровать – плохо. Быть плохим артистом – ну вы поняли. С другой стороны, любовь – это хорошо. Честность – это хорошо.

«Лолита» – роман с целым калейдоскопом обманов и ловушек. Нам прямо сказано, что главный герой – опасный преступник, но он обаятельный и симпатичный. Он насилует двенадцатилетнего ребёнка, но описано это так мило, что это как будто бы любовь. Что герой как будто бы не маньяк. Хотя книга про то, что он маньяк.

Впрочем, разбирая одну ловушку «Лолиты», попадаешь в другую. Если бы роман расшифровывался как «роман-предостережение», он переставал быть великим. Если бы смысл вот так выкладывался в явном виде – надо следить за тем, чтобы педофилы не приставали к детям, то его бы перестали читать. Его потому и читают, что вдруг закрадывается мысль – Что если это серьезно? Что Гумберт тоже имеет право на свое счастье? Роман говорит «нет», на такое – не имет. Но вдруг? Перечитывать «Лолиту» – как заглядывать в пропасть, представляя какой маленький шаг отделяет тебя, такого живого и свежего, от груды мяса и костей на дне.

Булгаков, говорят, когда писал свою «Маргариту», читал про двух исторических Маргарит, Маргариту Наваррскую и Маргариту Наваррскую, бабушку Генриха IV и его первую жену. В булгаковской Маргарите ничего не осталось ни от той, ни от другой. Авторка «Гептамерона» была одной из лучших писательниц той эпохи, когда все, кажется, писали. Булгаковская Маргарита, судя по сцене с молотком, в литературе не разбирается. Она молотит в правильном направлении, но не по литературным соображениям. А от королевы Марго? Прагматический активизм булгаковской Маргариты прямо противопоставлен взбалмошной пассивности Марго. Одна всегда знает, чего ей надо, другую несёт по течению.

«Мастера и Маргариту» проходят в школе. Роман актуален, как «Отцы и дети». То ли также актуален, то ли точно так же неактуален. Правда ли, что москвичи по-прежнему испорчены квартирным вопросом? А версия о том, о чём говорили Христос и Пилат, так и осталась версией.

«Лолита» по-прежнему бесит и, значит, по-прежнему актуальна, без вопросов. В обоих романах ушла эпоха, но проблемы, затронутые в «Лолите», есть в любую эпоху.

«Лолита», по сумме всех соображений.

ДЕНЬ 3: «Московская сага» – «Петр Первый»

В третий день задача остаётся той же самой – выбрать лучший роман ХХ века. Турнир организован как Лига чемпионов. 16 романов, вышедших в 1/8 финала после групповых турниров.

В первый день «Тихий Дон» победил, относительно легко, «Доктора Живаго», во второй «Мастер и Маргарита» в борьбе уступили «Лолите». Встреча #3: «Московская сага» – «Петр Первый».

Странная пара. Может показаться, что слабее предыдущих. И, уж конечно, слабее следующих. Темная лошадка против темной лошадки.

Выход толстовского «Петра Первого» из группового турнира стал настоящей сенсацией. «Мы» Замятина во всех отношениях важнее, умнее, тоньше. Оруэллу-то легко было писать “1984”. Он просто описал СССР, срисовав Большого брата со Сталина, портреты палачей из спецслужб с лиц своих знакомых по Испании нквдшников, методы работы с газетными архивами – с советских методов работы с газетными архивами, свой новояз – с советского новояза и т.п. Оставалось поменять Бронштейна на Гольдштейна с сохранением козлиной бородки и пенсне. Делов-то. А Замятин это всё понял до, а не после. Потому и великая книга, и один из тех русских романов, который повлиял на мировую литературу. Ему бы героев поживей.

Помимо романа Замятина, соперником «Петра» в групповом турнире был шедевр документальной прозы «У войны не женское лицо» Светланы Алексиевич. Может быть, самая важная русская книга о войне. Той-то прививки хватило на пару десятилетий.

В русской литературной традиции прочно заложена традиция снисходительно относиться к Нобелевскому лауреатству, приписывая его каким-то политическим трендам. Нелишне напомнить, что книга Алексиевич не пользовалась поддержкой советского официоза, а разошлась миллионами экземпляров. Она также не бросала никакого прямого вызова, так что дело и тогда было не в политике, а в том, что это великая литература. Это не Нобелевская премия сделала Алексиевич великой русской писательницей. Это Нобелевский комитет правильно разобрался кто есть кто. Не в первый раз, к слову.

Так что выход «Петра Первого» из группы, в которой соперниками были «Мы» и «У войны не женское лицо» – это настоящее чудо. Кто бы мог подумать, глядя на расклад.

У «Московской саги» дорога в 1/8 финала была попроще. В групповом турнире ей встретились беляевская «Человек-амфибия» и войновичский «Чонкин».

Политическая корректность раз за разом осложняет жизнь организаторам. В данном случае забота о разнообразии заставила включить в групповой турнир что-то из жанра фантастики. Та же забота о разнообразии привела к выбору «Человека-амфибии», а не «Гиперболоида инженера Гарина», который, как социально-общественный роман, поинтереснее. Ну, слава Богу, не «Час быка».

«Иван Чонкин», как брызги шампанского. Радовали гостей вчера, а сегодня уборщице приходится старательно оттирать их от стола. Безусловно смешно для каждого, погруженного в контекста совка. Этот его секретарь парткома, садящийся скромно, «в уголочку»... Но для тех, кто не погружен в контекст, сейчас уже будет тяжело.

Аксеновская «Московская сага» – это «Война и мир» ХХ века. Только интереснее написанная, только сделанная более мастерски, только более смешная, более трагическая, более – что? – умная, чем у Толстого. Только опоздавшая. Опубликованная в 1992-ом, а не в 1989-ом. Опоздавшая на эпоху.

«Московская сага» – это то, что я рекомендую старшеклассницам и старшеклассникам, когда меня спрашивают про художественное произведение про сталинское время. В отличие от множества романов, повестей и рассказов, роман Аксенова не требует контекста. Он сам по себе интересен. Со всеми аксеновскими заморочками, и минусами, и недостатками, там живут люди. Фрунзе-сталины-берии умирают, один за другим, а люди живут себе и живут. Красивые, умные, сильные.

Конечно, не без минусов. Аксенов, как известно, не может описать женского персонажа, даже когда её любит. Самая любимая, самая красивая женщина у него остаётся предметом. Куда поставить (положить), чем порадовать. А вот Алексей Толстой классно описывает женщин, что центровых героинь типа Александры Волковой, в девичестве Бровкиной, что периферийных типа царевны Софьи или царевны Натальи. Даже Анна Монс, периферийная, жадная и тупая, из патриотических соображений, – и то живой человек. Тупой и жадный, но живой. Правильно Бунин, самый тонкий автор русской любовной прозы и, одновременно, самый критический комментатор современной литературы, удивлялся качеству толстовского письма.

Как исторический роман «Петр Первый» – это русский Дюма. Как приключенческий роман, в другой лиге, намного хуже. Толстой слишком любит своих героев, даже отрицательных. Не может он создать им таких приключений, чтобы было за них страшно. Ну так жанр приключенческого романа на русском труден. Никому не даётся. Был ли кто в промежутке между Лермонтовым и Акуниным? Не уверен. Может, среди детских книжек что-то мелькало. Кино хорошее было, но литературная основа была неизменно второсортной. Надо надеяться, что за Акуниным не начнётся новый перерыв длиной в 150 лет.

Как гениально писали когда-то Вайль и Генис в своей методичке для вечерних курсов рабочей молодежи – «Без Карамзина в литературе появляется Пикуль.» Сейчас, почти полвека спустя, уже не понять, почему они пишут слово «пикуль» с большой буквы, но в целом мысль хорошая. Так и было до Толстого. А у Толстого – как-то по чуть-чуть, словом и делом, пером и шпагой, добираются всё-таки до Парижа. Это и делает его роман фаворитом, за неимением лучшего слова.

Вот самая первая сцена там была, на первой странице. Девочка слезала с печи, не помню уж там зачем. Это всё потом растаяло, рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре, но вот когда она слезала с печи, что-то же начиналось? Новый день? Восемнадцатый век? Девочка же не знала, что слезает с печки, чтобы встретиться с Петром Первым. Танцевать в Парижем с Людовиком-Солнце.

Но, Боже, «Петр Первый» обрывается на середине. «Шли санитары». Разве можно так заканчивать роман?

А вот Аксенов слишком влюбляется в своих персонажей. Ни Пушкин, ни Лев Толстой, ни Дюма так никогда бы не сделали. Шолохов не стал бы, но он вообще автор легендарной отстраненности, Гроссман не стал бы, потому что был великий писатель, Булгаков не стал бы, потому что тоже великий. В молодости Аксенов заставлял себя убивать полюбившихся героев, искусственно вставляя смерти в трогательные романтические повести. А став знаменитым, перестал. Старый стал, сентиментальный.

Две темные лошадки выдали какой-то мутный матч. Лицом к лицу лица не увидать. Но, как говорится, кто-то должен быть назван победителем.

Вперёд идёт «Петр Первый». Го, Саня Бровкина!

ДЕНЬ 4: «Зависть» – «Архипелаг ГУЛаг».

Четвертый день завершает первую половину 1/8 финала. В предыдущих встречах «Тихий Дон» победил «Доктора Живаго», «Лолита» справилась с «Мастером и Маргаритой», а «Петр Первый» преодолел сопротивление «Московской саги». С учётом того, что в групповом турнире «Петр Первый» оставил позади такие значительные, по своему, произведения, как «Мы» Замятина и «У войны не женское лицо» Алексиевич, возникает вопрос – кто же сможет его остановить?

Итак, день четвертый. «Зависть» – «Архипелаг ГУЛаг».

Может ли одна строчка, первая в романе, перевесить общественную и историческую значимость другого романа? Ответ на этот вопрос даст результат четвертого матча 1/8 финала.

В групповом турнире соперниками «Зависти» были «Компромисс» Довлатова и «Призрак Александра Вольфа» Газданова. Вот что значит – повезло с группой! Из группы посложнее «Зависть», пожалуй, не вышла бы.

«Компромиссу» не позавидуешь. Это как ставить легковеса против тяжеловеса. Самый лучший легковес проиграет вчистую самому среднему тяжеловесу.

Что в пользу «Компромисса?». Довлатов получил бы первый приз на любом конкурсе «заставь поверить». Ни у одного писателя так не перемешаны, в читательском сознании, биографии персонажей и биография автора. Это ли не признак мастерства? Не зря Довлатов выбирал слова по одному в каждом предложении, работал над каждой строчкой больше любого писателя. Как если паучок не ползал по своей сетке, выпуская клейкую нить, а завязывал бы каждый узелок отдельно, тщательно выбирая размер своих ловушек.

А проза Газданова – это серебро по хрусталю. «Призрак Александра Вольфа» реалистичен – автор подростком воевал в гражданскую. Но это же и магия – и то, как это происходит, и то как это написано. До Саши Соколова никто так не писал. Как будто Набоков, только легче, тоньше, воздушнее. Но Набоков – как потом Довлатов – так виртуозно сплетал свою собственную биографию с биографиями своих персонажей, что ему как писателю многое прощалось. А у Газданова был дар только литературный.

«Архипелаг ГУЛаг» вышел в 1/8 из группы, в которой играли «Охота на изюбря» и «Школа для дураков».

«Охота на изюбря» попала в групповой турнир по квоте, выделенной для 1990-х. Не может же быть так, что за целое десятилетие не было написано ни одного замечательного романа? Пока литературная критика награждала всякую мутотень, написанную специально для литературных критиков, должен же кто-то писать что-то крутое? Формально, в 1990-е попадает «Московская сага», но это, на самом деле, роман для 1989 года. Когда уже можно не только плохого Ленина, но и секс. Просто Аксенов опоздал. Формально, в 1990-е попадает «Чапаев и пустота», но русский ХХ век к моменту его выхода уже давно кончился...

А роман Латыниной некрепко сшит, зато ладно скроен. В нем есть гениальность – то, как происходящее (цельный, связный сюжет) складывается не по задумке какого-то одного мегазлодея, а как равнодействующее каких-то левых, между собой несвязанных сил.

Сейчас набегут комментаторки, роман не читавшие, зато слушавшие Латынину на Эхе. Или слышавшие эхо Латыниной на Эхе. Спокойствие, «Охота», моя любовь как экономиста, не прошла дальше. Но реально, о чём вы? Тут неподъём во весь размах, мыследавная глубь в поперечь, а вы про шансы какого-то криминального чтива...

То же самое со «Школой для дураков» Соколова. Завистливый и желчный Набоков назвал этот роман «трогательной книгой». Набоков! Слова этой книги как будто излучают свет. Как перо жар-птицы на глухой поляне в лесу. Стрекозы на пруды слетают с её страниц и разлетаются повсюду. Одна, мне помнится, приземляется у Дмитрия Быкова – на тот самый пруд, который взрывается «брекеке». Магия этих страниц когда-то привела меня, нетеатрала, на студенческий спектакль – и я получил любимый театр, Мастерскую Фоменко, на всю оставшуюся жизнь.

Саша Соколов, как никакой другой великий русский писатель, подорвал своё положение неудачным пиаром. Сначала обещал писать по роману каждый пять лет, тревожная куколка в ожидании Нобеля. Потом ничего так и не написал за сорок лет. Чтобы закрепить эффект, опубликовал какую-то безнадежную нерифмованную чепуху. Но соревнуются романы, а не люди. «Школа для дураков» – вершина русской прозы ХХ века.

Но опять-таки, о чём всё это? Трогательность против колоссума? Стрекоза против тяжелой поступи русской истории. Угодила стрекозушка да промеж двух жлобов...

Так и в 1/8 – «Зависть» против Главной Русской Книги ХХ Века. Но в тот момент, когда романы выходят на поле, все равны. 0:0 на табло. Пусть победит сильнейший.

За «Архипелаг» – то, что он потрясающе интересно читается. От первого тома невозможно оторваться. Невозможно оторваться было в детстве, когда он впервые рассказывал о масштабе сталинских репрессий. Невозможно оторваться сейчас, когда всё про эти масштабы известно.

За «Зависть» – какой писательский талант был у Юрия Олеши! За то, что он за сорок лет не провел ни дня без строчки и так ни одной строчки за эти сорок лет и не написал. За гибель и сдачу русского интеллигента. Перефразируя известное выражение, можно сказать, – «Была сдача, но был же и русский интеллигент!»

Герой Солженицына, «я», его альтер-эго, человек симпатичный. Солженицын-то и в жизни, похоже, был посимпатичнее того публичного образа, который старательно создавал. Но тут он совсем хороший, потому что это нужно для книги. Нужно, для авторского замысла, чтобы герой воспринимал всё самым невинным образом. Это есть и в «Раковом корпусе», но там виднее, что это литературный приём, а в «Архипелаге» это гениально сделано. Арест, тюрьма, суд не захватывали бы читателя, не обжигали бы так, если бы герой не был так девственен в своём восприятии того, что происходит с ним. Неужели вон тот – это я?

Это помимо того, что «Архипелаг» – это революция в русской литературе. Он заявлен, скромно, как художественное произведение, но художественность в нём – от писательского мастерства. Так-то это типичный нон-фикшн, популярная история на таком уровне, на каком в русской литературе никто не писал до Солженицына.

Пушкин мог бы – то, что он собирал для истории пугачевского бунта – обещало быть первым, и первым великим русским нон-фикшном – но Пушкин погиб, не успев написать. Исторические романы русская литература создавала на самом мировом уровне – «Война и мир» – это и есть мировой образец исторического романа, но написанную для широкой публики историю – нет. Случались гениальные книги по истории, когда научная монография писалась так, чтобы её могла читать широкая публика – тот же «Наполеон» Тарле. Случались гениальные биографии – та же биография Олеши, написанная Белинковым. "Цусима" – редчайший пример, тем более что нонфикшн-роман написан участником и очевидцем события. Но «Архипелаг» описал, с достоверностью документального произведения, обращенного к массовому читателю, целую эпоху, целую страну.

После «Архипелага» миллиоными тиражами разошлись документальные книги Светланы Алексиевич, но в целом это больше никому не давалось. Борис Акунин -писатель великой храбрости, отважный экспериментатор и то предпочёл разделить – вот художественный роман, вот история для широкой публики. И Дмитрий Быков – писатель, мастерски владеющий вообще всеми мыслимыми литературными приёмами, предпочитает разделять – вот биография, нон-фикшн, вот романы о той же эпохе. Совместить, как Труман Капоте в «Хладнокровном убийстве», никто не может. Солженицын, кстати, сам больше не смог, хотя честно пытался.

«Три толстяка», странная, магическая, ни на что в русской детской литературе не похожая сказка – за «Зависть»!

Против «Зависти» – ну что это, в самом деле, за унылое мелкотемье. Кавалеров, а не при деньгах. Где коллоссальные образы? Где горизонт?

Ответ на вопрос, заданный в начале, на самом деле предельно прост. Не может. «Архипелаг ГУЛаг» идёт дальше.

ДЕНЬ 5: "Жизнь и судьба” – "Белая гвардия”

1/8 финала, 5-й матч (из 8 матчей 1/8-ой), «Жизнь и судьба» – «Белая гвардия».

Может быть, «Жизнь и судьбу» надо было пропустить в 1/8 без участия в групповом турнире. Впрочем, по той же логике мадридский «Реал» начинал бы Лигу чемпионов с четвертьфинала. В групповом турнире соперниками романа Гроссмана были «Крутой маршрут» и «Ташкент – город хлебный».

«Крутой маршрут» – чуть ли не самое яркое произведение эпохи, когда следующий номер толстого журнала был событием. Поскольку соревновались толстые журналы с еженедельным «Огоньком» и ежедневным телевизором, то трудно было обратить внимание, что «разоблачения сталинских преступлений» – литература высочайшего уровня. Если бы турнир был бы рассказов, а не романов, может быть, Варлам Шаламов занял бы половину мест в десятке? И среди мемуаров были шедевры. Мемуар Евгении Гинзбург силен и жизнью, и судьбой, и маршрутом. Внимательная читательница обратит также внимание, что это редкий случай в этом турнире, когда авторка романа появляется, мимолётом, как героиня в другом. Ну ещё бы, если подумать.

Куча маленьких романов и больших повестей не вошла в мой турнир, потому что есть возможность записать их в детскую литературу. В русской традиции в детсткую литературу утрамбовывают и Дюма, и Вальтер Скотта, и Сэллинджера, хотя какое они имеют отношение к детству? Когда я читал, совсем маленьким, «Три мушкетёра», я просто не замечал ни насилия, ни измен, ни страстей, ни долгих разговоров. То есть делал роман детским при чтении.

С другой стороны, добавь в турнир «Великое противостояние» и что это будет? Я исключил «детскую» литературы и оставил «Ташкент – город хлебный», про голод в Поволжье 1921 года. Если бы из необъятной детской литературы на русском языке нужно было бы выбрать один, представляющий её среди взрослых романов, то вот это он. Сто лет прошло, а Мишка открывает глаза пошире других. А автор счастливо избежал общей судьбы русских авторов той эпохи, умерев от сердечного приступа в 46 лет в 1923 году.

«Белая гвардия» опередила в групповом турнире «Золотой теленок» и «Александр I».

Как можно не любить «Золотой телёнок»? Это – бессмертная библия русской жизни. Это божественная комедия. Она же «Одиссея». Она же «Улисс», не спутайте.

Это роман, сделавший одесского еврея самым ярким мужским героем в русской литературе ХХ века. Когда учительница спрашивает, – Кто твой любимый герой? Отвечаешь «Саня Григорьев!» (Один раз в жизни учительница задала мне такой вопрос, ожидая, видимо, что-то типа «Александр Панкратов!» А я послал её в нокдаун своим Петрушей Гринёвым. Что правда. Но и Саня Григорьев – тоже правда. И Серёжа Крашенинников.) Но, если бы большинство читающих мальчиков были бы честны перед собой, отвечая на этот вопрос, это был бы Остап Бендер, за явным преимуществом.

В «Александре I» Мережковский добился какого-то удивительного единства. Мутная, тяжелая, как будто из середины девятнадцатого века историческая проза вдруг становится самым адекватным инструментом для описания последних лет императора Александра. Самый, может быть, успешный из русских монархов – и в плане личной политической судьбы, и в плане военных достижений его империи – добился этого бесконечной способностью всех обманывать, обещать, не обещая, расставаться, не расставаясь, изменять, не изменяя.

Наполеон, человек редкого ума и проницательности, как никто из современников разбиравшийся в людях, разгадал Александра. Разгадал на острове Святой Елены, когда у него было время обо всём, наконец, спокойно подумать. А Пушкин, человек куда более умный, чем Наполеон, не смог разгадать. Справедливости ради, у Пушкина не было времени сосредоточиться на этом вопросе. Как описать такого героя? У Мережковского сошлись в этом месте и неспособность интересно писать (по сравнению с современниками-то!), и глубокое понимание предмета.

«Белая гвардия» одолела «Золотого телёнка» по важности поднятых тем. Затем она в одну калитку вынесла «Александра I».

В 1/8 финала «Белая гвардия» не справилась с «Жизнью и судьбой».

Не помогла любовь Сталина. Между долгими посиделками с Ежовым и Мехлисом, на которых решалось, кого убить, и попойками с товарищами по Политбюро, Сталин нашёл время дать указания, чтобы «Дни Турбиных», было запрещенные цензурой, вернули на сцену. По слухам, неподтвержденным, он даже ходил на представление «Дней Турбиных». Ощущал, наверное, себя, Най-Турсом, картавящим «На Малопговальную!» А Буденный, сопровождавший Сталина в театр, наверное, воображал себя есаулом, разрубающим надвое выскочившего в аптеку еврейчика.

Впрочем, любовь Сталина не распространялась далеко – пьеса вышла, а роман, одно из величайших достижений русской прозы ХХ века, был опубликован только в перестройку.

Не помогла «Белой гвардии» и любовь нас всех, Николок, Алёш и Елен.

В «Белой гвардии» есть приём, который работает в руках мастера. Вот это вот «ушла эпоха». Маргарет Митчелла продала миллионы экземпляров «Унесённых ветром». Ещё больше продали другие мастера исторической ностальгии. Правильно Вуди Аллен над ними посмеялся в «Полночи в Париже»...

Приятно ассоциироваться с несчастными юнкерами и офицерами – при том, что мы все, в среднем, потомки тех, с кем они сражаются. Тем более я. Я-то не юнкер и не Юлия. Я-то, скорее, сахар подбрасываю в топливный бак броневика. Ну или лежу разрубленный казацкой шашкой.

То, что «Белая гвардия» не пойдет дальше, не сделает её меньше. Сейчас, когда прошло 40 лет, кто помнит, кто там играл в нападении у итальянцев в 1982 году? Тем более у немцев. А Эдера, Сократеса, Фалькао, которые так никогда ничего и не выиграли, помнят. Кто хоть однажды видел Зико, тот не забудет его никогда.

Про «Жизнь и судьбу» будет ещё повод поговорить, потому что она идёт дальше. Если в ХХ веке и было что-то сравнимое с «Войной и миром», то это, конечно, никак не региональный «Тихий Дон».