Текст книги "Лучший русский роман ХХ века"

Автор книги: Константин Сонин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

ДЕНЬ 6: "Нетерпение” – "Ожог”

Шестой день 1/8 финала. Уже есть пять участников четвертьфинала и сегодня к ним прибавится шестой – победитель в паре «Нетерпение» – «Ожог».

Кто бы мог подумать, что из всех писателей ХХ века в 1/8 финала попадут два романа Аксенова, в то время как у Набокова будет один?

В групповом турнире «Нетерпение» преодолело сопротивление мемуара Александра Чудакова «Ложится мгла на старые ступени» и монументального романа Фазиля Искандера «Сандро из Чегема».

Сначала,у меня тут в групповом турнире были другие романы. Например, стояла «Кафедра» И.Грековой. Да, это повесть, а не роман. В сущности, большой рассказ. Но это такой странный рассказ – когда отдаляешься от него, он как будто становится больше, а не меньше.

Впрочем, в «Кафедре» есть и полноценные признаки большого романа – как минимум три независимые любовные линии, а может и больше. Если внимательно читать. Скотт Фицджеральд в «Великом Гэтсби» так запрятал и второй роман, и второго главного героя, что их долго не замечаешь. Героиня И.Грековой проще – она всё говорит напрямую. И всё же это чудесный дар романиста – рассказать читателю что-то так, чтобы он это понял и усвоил, но не заметил.

«Кафедра» – роман крошечный, зато «Сандро из Чегема» Искандера – гигантский. Не «Тихий Дон», конечно, но тоже, можно сказать, галерея образов. У Искандера свой гений. Я его не весь читал, а какие-то большие куски, уже точно не помню почему. То ли он публиковался кусками, то ли кто-то подсунул какой-то том отдельно. Но гений Искандера как раз, и ровно в том, что любой его кусок – это гениальный рассказик. И романы его -бесконечного размера собрания гениальных рассказиков.

«Ложится мгла на старые ступени», чудесный мемуар. Но это разговор замечательного писателя с историками и литературоведами. Ну, хорошо, с людьми, интересующимися своей историей и своей литературой. Но чего же боле.

«Ожог», конечно, бесконечно устарел. В нём юных красавиц, положительных героинь насилуют не только отрицательные герои (в своей прошлой жизни этот же персонаж бил арестованного локтем в глаз), но и положительные! Нет, серьёзно, один из альтер-эго автора, профессор, насилует студентку так мило, что это перерастает в роман. Ну, в романчик. Просто хочется умиляться, так противно.

Но и «Нетерпение» устарел! Он, конечно, важен – потому что те девочки и мальчики, которые получают сейчас по десять лет тюрьмы за то, что они против войны, это те же девочки и мальчики «Нетерпения». Но кого, в самом деле, интересуют народовольцы? Акунин очень умно написал об этой эпохе в «Дороге в Китеж». Но в память народную вошел, можно не беспокоиться, куда более простой «Статский советник».

Не спорю, с форматом романа есть странность. Из-за этого Трифонов представлен, возможно, не лучшим своим произведением. «Дом на набережной», сказали бы родители. «Другая жизнь», сказал бы я. Но это не романы.

Трифонов, к слову, не один такой пострадавший. Если бы выбирать коротую повесть -длинный рассказ, так, может, «Подпоручик Киже» – это и есть русская повесть ХХ века. Вечный шедевр, как «Капитанская дочка», как приключения Печорина. А если выбирать у Тынянова роман, так нет ничего хорошего. И кюхельбекерно, и тошно.

Трифонов, как никто – из тех, кто публиковался – пострадал от советской цензуры. Или, точнее, больше всех выиграл. Сначала выиграл, а потом проиграл. Потому что сегодня, чтобы передать контекст, в котором мои родители обмирали от Трифонова, нужен такого же уровня талант, как минимум. Передать контекст к некоторым произведениям просто – достаточно добавить примечания и сноски. А если контекст – не гражданская война, не террор, не оттепель, а короткое безвременье, растянувшееся, по ощущениям живших тогда, на полвека?

«Дар» Набокова – кто спорит, что это великая литература. Это прекрасно написано, это правильно написано, это о правильных чувствах написано. Во время великого исхода 202223 годов – самой большой волны бегства из России за 100 лет – сколько хлама мы повынесли в изгнание. «Дар» же и про это, в его ослепительной вставной брошюре. И я его честно люблю. Я оттуда три стихотворения наизусть помню! Если бы я разбирался в литературе по настоящему – как та же Галина Юзефович – «Дар» бы прошёл дальше. Но это про литературный дар, а не про любовь.

Ах, да, «Ожог» же бьётся с «Нетерпением». «Дар» он прошёл в групповом турнире. Просто это невозможно забыть, а великое противостояние с «Нетерпением» вовсе невеликое.

Ещё «Ожог» прошёл в групповом турнире «Жизнь Арсеньева», потому что невозможно представить русскую литературу ХХ века без Бунина, но это заурядный роман. Я его на одну темную аллею променяю, на один выдох Оли Мещерской.

«Ожог», потому что для меняя важнее любовь, а не литература. Потому что дорога в русской литературе, которую предложил в «Ожоге», да ещё в «Затоваренной бочкотаре», Аксенов, никому вообще не понадобилась. Никто по ней в следующих поколениях не пошёл, вообще. А вот это реально жаль.

ДЕНЬ 7: "В августе 44-го...” – "Чапаев и Пустота”

После первых шести дней турнира в четвертьфинал вышли «Тихий Дон», «Лолита», «Петр Первый», «Архипела ГУЛаг», «Жизнь и судьба» и «Ожог». Осталось два места, одно из которых заполнится сегодня. «Чапаев и Пустота» или «В августе 44-го»?

«В августе 44-го.» прошёл сложный отбор.

Во-первых, ещё до группового турнира. Книг про Великую Отечественную много. Читал я и Астафьева, и Симонова, и Бондарева. И даже всякие «Танки идут ромбом». Из школьной программы Василь Быков, писавший по белорусски, но делавший авторские переводы (что позволяет ему участвовать), был моим любимым писателем в средней школе. Я бы взял его повесть. Или, даже лучше, «Звезду» Казакевича. Но той войны вполне достаточно и в «Архипелаге», и в «Московской саге», и в «Жизни и судьбе». Она там и честнее описана, и художественнее.

«В августе 1944-го.», публиковавшаяся также под претенционзным названием «Момент истины» – это, конечно, книга о войне примерно в таком же смысле, как фильмы про Джейсона Борна рассказывают о борьбе с терроризмом. Чисто искусственная конструкция, сделанная так мастерски, что вызывает ощущение невероятной достоверности. Такой достоверности, что любители романа готовы глотку порвать за то, что это всё на основе архивных документов. Что очень вряд ли. Но это книга, которая живёт не из-за своего пропагандистского значения, как многие книги о предыдущей войне, а вопреки ему.

Когда я задумывал этот турнир, я ожидал, что расставаться с романами, выбывающими из борьбы, будет жалко, начиная с 1/8. Но вот «Факультет ненужных вещей» Домбровского выбыл, уступив «Августу 44-го» ещё на стадии группового турнира, а всё равно жалко. Это, наверное, самый глубокий роман о 1937-ом годе, и мастерски сделанный. Но российский ХХ век не сводится к 1937-ому году, и русская литература у меня не сведётся.

С «Детьми Арбата» Рыбакова расставаться было не жалко. Было интересно читать сорок лет назад, но перечитать? Я лучше «Кортик» – «Бронзовую птицу» – «Выстрел» перечитаю. Дети ещё слушали, «Кортик», во всяком случае. А вот трилогию про Кроша, которую я очень люблю, уже не слушали. Быстро это всё ушло, ХХ век.

«Чапаев и пустота» выбил «Голубое сало» и "Раковый корпус".

Была у меня также мысль включить в турнир «Ледокол» Суворова, хотя он и заявлялся в категории «Нонфикшн». Потому что в художественной силе ему никак не откажешь. И он не по детски всколыхнул российского читателя. Какая ещё книга такой высокой художественности породила настоящую научную литературу? Но и групповой турнир не резиновый.

Будем считать, что и «Ледокол», и «Это я, Эдичка» проиграли «Голубому салу» ещё в квалификации. Лимонов, может, и был талантливым поэтом в 1970-е, но проза ему не далась. Пришлось дополнять жизненной активностью, чтобы привлекать к себе внимание, но и это ему не далось. Я не помню, включил ли Евгений Евтушенко стихи Лимонова в свою замечательную анталогию русской поэзии, но если включил, то вот и хорошо.

Также, напоминаю, «Голубому салу» проиграли «Шатуны», «Самодержец пустыни» и «Бесконечный тупик». Такой вот «национальный чемпионат 1990-х». Можно сюда же «Генерал и его армия» включать, в число проигравших, раз уж хватает книг про войну в четвертьфинале.

Но дальше группового турнира «Голубое сало» не прошло. Мой близкий друг, начав читать, разорвал книжку по страницам и спустил её в унитаз. То, что Сорокин может писать как любой русский писатель и лучше него, у меня сомнений нет. То, что это гимн русской литературе, я умом понимаю. Но это надо объяснять и объяснять, а сколько ещё хороших романов.

С «Раковым корпусом» расставаться ещё горше, чем с «Факультетом». В четырнадцать лет из художественной литературы он, может, на меня самое большое впечатление произвёл. Потом перечитал взрослым – понравилось меньше. Впрочем, это я перечитывал, когда лечился от рака. Потом нашёл в интернете ту, старую редакцию, которую читал в самиздате – и правда, она была трогательнее.

Теперь сама встреча, «Чапаев и пустота» против «В августе 1944-го».

У меня нет никаких сомнений, что Виктор Пелевин – один из важнейших авторов в истории русской литературы. Только два гиганта прошлого, по одному в каждому веке, оставались в центре читательского внимания на протяжении трёх десятилетий – Толстой и Набоков. Сам факт существования писателя, каждая книга которого ожидается – это удивительно, когда речь идёт о таком длительном периоде.

Я сам читал многие книги Пелевина, по мере выхода, но понимаю в них немного. Слава Богу, у меня есть Макс, который, мне кажется, разбирается в Пелевине просто лучше всех. Помню он выискал какие-то технические отчёты середины 2000-х, которые какие-то американские центры готовили – источники, на которые Пелевин возможно опирался в своих гениальных провидениях про искусственный интеллект и то, как мы будем его воспринимать.

«Чапаев и пустота» – далеко не лучший пелевинский роман, но лучший из 1990-х. Поскольку я смотрю только на ХХ век, это мне остаётся. Поскольку я смотрю только на романы, выпадает «Generation П», прикладное значение которого, я, конечно, не отрицаю.

Вот таким вот моментом истины заканчивается седьмая встреча. «В августе 1944-го» идёт дальше.

ДЕНЬ 8: «Чевенгур» – «Два капитана»

«Чевенгур» вышел в 1/8 финала из сложной группы, а «Два капитана» – из простой.

Соперниками «Чевенгура» в групповом турнире были «Трактир на Пятницкой» и «Трудно быть богом».

ХХ век не был, прямо скажем, веком русского детективного романа. Было написано немало и продано миллиоными тиражами. Однако основными спонсорами продаж, что Семенова, что Вайнеров, выступала советская цензура, которая не пропускала большую часть детективных шедевров ХХ века – Чандлера, Макбейна, Стаута, Чейза и других. (Были исключения – многословный Сименон, частично Агата Кристи.) Кому бы были нужны семеновы-вайнеры, если бы можно было читать настоящие детективы. Я не говорю что там вовсе ничего не было – недаром оттуда можно было извлечь интересные сценарии, но в большую литературу ничто не пробилось. (Сравнить с тем же Чандлером!)

Справедливости ради, чисто русские, самобытные народные авторки 1990-х победили макбейнов-чейзов-жапризо в честном бою. На книжном развале у метро можно было купить Чейза с ван Гуликом или Донцову с Марининой, и последние выигрывали. Но миллионные продажи – не аргумент для включения в мой турнир, даже и в групповой этап. Я читал, если кому интересно. Я тех, кого не читал, не сужу.

«Трактир на Пятницкой» Леонова с честью представлял весь русский детективный роман ХХ века в этом турнире. Леонов больше известен своим сыщиком Гуровым -литературным детективом, прошедшим феноменальную трансформацию за те двадцать лет, пока Леонов писал о нём. От застенчивого выпускника юрфака, который проводит недели, разговаривая с друзьями убитого, до «волкодава», раскрывающего преступления взглядом. В ромах XXI века похожую эволюцию совершал Эраст Фандорин и, похоже, движется дальше.

С романами Акунина «Трактир на Пятницкой» связывает и другое. Одно из самых красочных мест, в которых происходят романы фандоринского цикла – это уголовная Москва второй половины XIX века, воровская Хитровка. Поскольку герои Акунина часто живут в литературных мирах, то предполагается, что эта Хитровка – мир «дяди Гиляя», Гиляровского. А мне кажется, что это всё было через Леонова, через «Трактир на Пятницкой». В «Любовнике смерти», одном из моих самых любимых романов цикла, весь этот поворот, когда непонятно кто кто, как будто вдохновляется экспериментами Леонова. (Помните сцену в «Трактире», когда мы читаем разговор, но не знаем, кто этот разговор ведёт? У Агаты Кристи тоже так, кажется, было.)

«Трудно быть богом» – один из самых умных романов самых умных русских, среди великих, писателей ХХ века, братьев Стругацких. Раз за разом Стругацкие возвращались к вопросу, который мне очень интересен. Может ли более развитая цивилизация помочь расти менее развитой? Перепрыгнуть через ступень развития? Ускорится? Это сложный вопрос для экономистов – и «Преимущество отставания» Гершенкрона, эссе о промышленном росте в России в конце XIX века, и «В поисках роста» Истерли, книга о сорока годах попыток Мирового банка помочь развитию отстающих стран, и ещё множество работ.

Как художественное исследование ответа на этот вопрос, «Трудно быть богом» -гениальное произведение. Ответ в нём почётче, чем во многих других романах. Даже «Обитаемый остров», роман куда более примитивный, и то даёт менее однозначный ответ. К сожалению, в ТББ всё настолько подчинено основному месседжу, что главный герой, симпатичный и интересный, оказывается плоским и простым, когда речь идёт о личных чувствах. Или Стругацкие специально подчеркивают, что Кира – это просто удовлетворение какой-то фундаментальной потребности? Или, может, Стругацкие хуже всех, среди великих русских писателей ХХ века, могут описать «любовь»? Если не считать намеков на однополую любовь Максим и Гая, то где она настоящая-то?

«Два капитана» вышли из простой группы. Там были ещё Горький и Фадеев.

«Жизнь Клима Самгина» была пройдена напрямую. Горький был большой кокет. Никто так дорого не продал своё босяцкое детство, свою поротую задницу. Из каждого эпизодика своего суетливого отрочества он умел выжать слезу. Из каждой своей слезинки он умел накопить рублик на дачу в Сорренто. Дачу в Сорренто он умело разменял на звание народного писателя всея Советского Союза. Красивую жизнь в сталинском СССР он задорого продал, купив на вырученные деньги миф о своём несчастии. Даже после смерти он неоднократно сумел провернуть свой дяденька-подайте-скорбящему дешевый трюк. Дмитрий Быков, тонкий и внимательный читатель советской литературы, и тот подался на горьковскую разводку. Даже я, казалось бы, получивший иммунитет через коньюнктурщину «Матери», и то включил Горького в групповой турнир. Ну всё, хватит, конец пути лицемерного пустомели. Не разбился, а рассмеялся.

Другим соперником «Двух капитанов» был «Разгром», который до этого, в квалификации, опередил «Козлиную песнь», «Виктора Вавича», «Город Эн», «Хулио Хуренито» и «Роман с кокаином». Три из этих пяти романов мне пришлось прочитать уже после начала турнира, но это ничего не меняет. Я понимаю, почему каждый из них может кому-то нравится, но в них нет ничего, чтобы они могли бороться за звание лучшего русского романа ХХ века.

«Разгром» – странное произведение, я его со школы помню. В школьной хрестоматии оттуда была глава, про Метелицу. Партизана, который хотел что-то сделать, был пойман и мученически погиб. Меня удивило тогда, не помню в каком классе, что это за книга, из которой такая глава. Взял весь роман – а он весь такой же. Про партизанский отряд на Дальнем Востоке, в гражданскую войну. Как они воевали, были разгромлены и практически все погибли. Всю свою оставшуюся жизнь Фадеев был унылый коньюнктурщик как автор и зловредный проходимец как чиновник, но тут был какой-то отсвет гениальности, который я в других романах не увидел. Сам факт, что во время полной победы революции он описал разгром, как-то завораживает.

Так что «Два капитана», выход из группы без вопросов.

Знаете в чём отличие моего турнира на лучший русский роман от реального турнира? Я могу писать только про проигравший роман! А про выигравший и прошедший дальше можно написать в следующий раз.

«Два капитана» – из тех замечательных книжек, которые читаешь один раз в детстве, потом в юности, потом ещё и ещё – и это разные книжки. Помню как в детстве мне казалось совершенно невозможным, что Катя и Саня расстаются на восемь лет, просто так и потом легко сходятся вместе. Восемь лет! А взрослым мне кажется, что ж тут такого – у меня есть близкие друзья, с которыми были подобные перерывы в отношениях, не помню даже уж почему.

А в молодости, я помню, мы перечитывали роман, чтобы узнать, спала ли Катя с Ромашкой? Ну, понятно, они дружили, но там не так-то просто понять, насколько надёжный рассказчик Катя.

Впрочем, Ромашка-то. Как известно, первое издание «Двух капитанов» вышло в 1940 году. А в издании, знакомом нам с детства, половина всей книги – это война. Это объясняет, почему в современном издании Саня дважды находит следы экспедиции – один раз в полёте за местным партийным деятелем, другой – после боя с немецким военным кораблем. В первом варианте была только одна находка и именно там находились разоблачающие Николая Антоновича документы.

Что добавил второй том? Он добавил эпическую борьбу Николая Антоновича и Ромашки с Саней, участие Сани в гражданской войне в Испании, ну и собственно войну. Пришлось похоронить Санину сестру, человека симпатичного и красивого, появился племянник, а Нине Капитононе пришлось быть в 1945-ом такой же старушкой, какой она была в 1921-ом.

Ромашка стал сложным персонажем – всё интересное с ним происходит в новом томе. Его отношение к Сане стало определенно сложнее. В замечательном мюзикле «Норд-ост», поставленном по мотивам «Двух капитанов», любовь Ромашки к Кате исчезла, зато к Сане стала просто главным мотивом.

Ромашка изменился, а Саня – нет. Но Бог с ним с Саней. Во взрослом возрасте начинаешь пересматривать своё отношение к Николаю Антоновичу. Что, собственно ставит точку в его истории? Найденные предсмертные письма капитана, его двоюродного брата, который винит во всём того, кто собрал деньги и занимался всеми вопросами организации снабжении экспедиции. Подумать – мы верим человеку, который бросил жену с маленьким ребёнком ради какой-то химеры, увёл десятки человек на верную, как выяснилось смерть, не проверил ни качество продуктов, ни снаряжения и, умирая, обвинил того, кто дал ему деньги, в том, что он недостаточно помогал? Ну-ну.

Ладно, детство не вернуть и Николая Антоновича не реабилитировать. Но с «Двумя капитанами», определенно, надо в турнире расставаться. Потому что это прекрасный роман, но тут же Платонов, большая литература. Честный великий непобедимый героический улучшенный роман.

1/4 ФИНАЛА, МАТЧ №1: «Тихий Дон» – «Жизнь и судьба»

Первый же матч следующей стадии стал, на языке комментаторов, «досрочным финалом». Судьбе было угодно распорядиться так, чтобы в четвертьфинале сошлись «Тихий Дон» Шолохова и «Жизнь и судьба» Гроссмана. Каждый из этих романов был бы достоин участия финала, каждый из них мог бы быть назван «русским романом ХХ века».

У «Тихого Дона» есть два типа поклонников. Самые горячие – это те, конечно, кто его не читал, но для кого он выполняет все основные требования к главному русскому роману. Очень длинный, очень красивый, очень реалистичный и совершенно политкорректный. В советское время он нравился Сталину и следующим поколениям вождей и точно так же хорошо принимался антикоммунистской эмиграцией. Для читателя с любыми политическими взглядами он приемлем.

Другой тип поклонников «Тихого Дона», который мне тоже встречался – это те, кто любит его ровно за то же самое, за что поклонники «Властелина колец» любят трилогию Толкина. За то, что это потрясающе интересно и происходит на другой планете. Не имеет

никакого отношения к нашей жизни. Поклонники этого типа Аксинью или Мишку Кошевого могли увидеть только в кино.

Неудивительно. К тому моменту, когда Шолохов писал свои первые два тома, казачество было уж уничтожено. После гражданской войны, в которой разные стороны убивали друг друга, началась, по сути, вторая гражданская война, в которой одна сторона, победившие коммунисты, вырезали проигравших. Не просто убивали или выселяли, но специальными мерами – это называлось «расказачивание» – уничтожали образ жизни и социальную организацию в тех краях.

Трагедия, которую описывал Шолохов, уже тогда была отчасти фальшивой – потому что была, исторически, прелюдией к трагедии. Это тем более относится к 3 и 4 томам, которые Шолохов опубликовал в 1930-е – уже после того как катастрофический голод, последствие коллективизации, начатой Сталиным в 1929 году, физически уничтожил население сельских районов Украины и южной России. Все – и сам Шолохов – прекрасно понимали, что «Поднятая целина» или «Судьба человека» – это чистой воды пропаганда, но «Тихий Дон», во многих отношениях, тоже.

Это не к тому, что Шолохов не был великим писателем. Конечно, был. Его Нобелевская премия не менее заслужена, чем премия Бунина, Пастернака или Алексиевич. Шолоховская способность рассказывать чудовищные – и физические, и моральные -сцены так хладнокровно как могла бы их рассказывать камера наблюдения – хорошо видна в «Донских рассказах». В «Тихом Доне» это мастерство достигает высшей точки.

Способность Шолохова ничего не чувствовать хорошо видна в известном видео, где он проклинает Синявского и Даниэля. Как правило, руководство советского писательства составляли проходимцы, которых с литературой связывала только графомания. Когда эти люди травили Ахматову, Пастернака, Солженицына, Бродского, они травили тех, кем они не могли бы в принципе быть. Шолохов, участвовавший в травле Синявского и Даниэля -это другой случай. Он, как писатель, не меньше тех, кого травил. (И не больше – у Шолохова нет рассказов и повестей такого уровня, какие есть, например, у Даниэля.) Но мне кажется на этом видео как раз автор «Донских рассказов» и «Тихого Дона» – ему абсолютно наплевать на тех, про кого он говорит. В случае Аксиньи и Ко это даёт потрясающий художественный эффект. В случае Синявского и Даниэля это даёт пример морального уродства. Но это один и тот же автор, однозначно.

В конечном счёте «Тихий Дон» выбывает из турнира именно потому, что это ещё одни «Унесенные ветром», ещё один «Властелин колец». Ещё одна такая жизнь, которой мы никогда не видели, и про которую читаем, зная, что мы с ней никогда не столкнёмся. В отличие от «Жизнь и судьбы», которая про нашу жизнь и судьбу.

1/4 ФИНАЛА, МАТЧ №2: "В августе 1944-го...»-«Архипелаг ГУЛаг»

«В августе 1944-го.», захватывающий роман про военную контрразведку, против «Архипелага ГУЛага», художественного исследования про сталинские репрессии.

Многие писатели делают свою собственную биографию частью своих книг. Иногда это заметно, иногда не очень.

Эдуард Лимонов (его роман «Я, Эдичка» был в квалификации, но не вышел в групповой турнир) превратил свою жизнь в арт-проект, причём не индивидуальный. «Нацбольшевизм» – название, очевидно, было призвано подчеркнуть, что это художественный, а не политический проект. Тем не менее, десятки, если не сотни людей восприняли этот проект как нечто большее, чем художественное самовыражение Лимонова. Конечно, его публичная деятельность помогала ему продавать новые книги, хорошую, но вполне заурядную прозу, но, возможно, она не сводилась к «повышению продаж». Привлечение внимания к себе вполне может быть основной задачей художника.

Из нынешних писателей Захар Прилепин пытается внелитературной активностью привлечь к себе внимание как к автору. В дебютной «Саньке», вялой и многословной в литературном отношении, он использовал проект Лимонова. В публичном сознании автор как бы смешивается с героем-бунтарем и сам акт авторства гимна революции становится похвальным. В дальнейшем Прилепин отошёл от «актуальных» тем и стал рекламировать свои книги, откровенную графоманию по серьёзным меркам, с помощью поездок на оккупированные территории в Украине, фотографироваться с оружием в окопах, призывать к войне и т.п.

Таких примеров много – в предыдущем поколении это продемонстрировал Валентин Распутин. Первые рассказы, и вправду трогательные, привлекают внимание публики и критиков, а дальше – сказать нечего, но без внимания публики жить невозможно. И он уже чуть ли не в тридцать лет превратился в плакальщика по «вымирающей деревне», не вылезая из средств массовой информации с интервью и монологами.

Но это всё безуспешные, по большому счёту, проекты. Никто из перечисленных в русскую литературу в итоге не попал. Другое дело – Владимир Богомолов со своим «Моментом истины», которое впервые вышло под более красивым, но менее пафосным названием «В августе 1944-го». Вот это и художественный шедевр, и экспериментальная проза, непохожая на остальную русскую и классику, и пример того, как художественная сила становится для читателя актуальной реальностью. И пример того, как писатель создал себе такую биографию, что она (а) работает во славу романа и (б) полностью размывает понятия правды и вымысла.

Реально никто, похоже, не знает биографии Богомолова. Неизвестно, использовал ли он хоть какие-то секретные материалы или был единственным человеком, допущенным в самые тайные архивы разведки. Неизвестно, был ли он героем войны и прототипом одного из основных персонажей – то ли Полякова, то ли Таманцева, то ли Блинова – или вообще к войне не имел никакого отношения.

И это при том, что Богомолов прославился, как автор, довольно рано – после выхода повести «Иван» и, гораздо больше, после фильма Тарковского «Иваново детство». В детстве я слышал, что он не вступал в Союз писателей СССР из принципа (это была очень плохая организация, но без членства в ней фактически невозможно было что-то изложения своей биографии в официальных документах).

Может быть, найдётся серьёзный биограф для Богомолова, который будет опираться не на комментарии о Богомолове, а на архивные документы, и восстановит, по косвенным свидетельствам, что там было на самом деле. Интересно, хотя на моё отношение к роману это не повлияет.

Вот что повлияло бы на моё отношение к роману – это если бы его издали с серьёзными комменатриями, как когда-то выходили книги в серии «литпамятников». Я в детстве читал несколько книжек из этой серии, и впечатляло.

По поводу «Момента истины» хотя бы знать – все эти разведшколы и т.п., все эти пойманные и разоблаченные шпионы – они существовали на самом деле? Правда ли, что немцы забрасывали на нашу территорию сотни разведгрупп? Немецкие-то архивы открыты полностью, у каждого действия есть исходный след.

Понятно, что не может быть весь шпионаж выдумкой. Отдельные переходы границ -например, представителей антикоммунистской эмиграции, с последующим задержанием, хорошо задокументированы. Но это мелкие отдельные случаи, а не мегаспрут, как описано у Богомолова.

С другой – что именно понятно? В 1930е десятки тысяч людей были осуждены за саботаж – на самом деле нет ни одного (ни одного!) подтвержденного случая саботажа. Все эти обвинения были вымышлены, а доказательства сфальсифицированы. В 1930-50е десятки тысяч людей были осуждены за шпионаж в пользу Германии, Англии, Японии и других стран. Сейчас мы знаем, что подавляющее большинство этих обвинений было вымышлено, а доказательства сфальсифицированы. Никаких десятков тысяч шпионов никогда не было. А откуда мы знаем, что были хоть какие-то? Что хотя бы сотни? Предположение, что среди осужденных за шпионаж в пользу Японии не было никаких японских шпионов, кажется диким, не спорю, но среди осужденных за саботаж никаких саботажников не было.

Моё общее ощущение от «Момента истины» – что он имеет такое же отношение к реальности работы контрразведки, как приключения Джеймас Бонда – к реальной работе разведчиков. То есть некая связь, конечно, есть, но это – целиком художественная конструкция.

И как тогда не поражаться литературному гению Богомолова, который в своё художество заставляет верить?

Вперёд, в полуфинал, к реальной борьбе за титул лучшего русского романа ХХ века идёт «Архипелаг ГУЛаг». Солженицын, между прочим, тоже занимает место в ряду писателей, которые сделали свою жизнь частью общего литературного проекта. Но у него самое интересное было не в прошлом, а в том, что он начал делать, став знаменитым.

1/4 финала, матч №3: «Петр Первый» – «Чевенгур»

Что такого в «Петре Первом», что он попал в Уа финала?

Писать гладко и затейливо умели и умеют многие русские писатели. Исторические персонажи «Петра Первого» не выходят за пределы страниц школьного учебника. У Дюма короли – живые люди, со сложным собственным путем. Не только Генрих IV, персонаж интересный и в учебниках истории, но и Людових XIII, в учебниках скучный, любят и страдают, умнеют и разочаровываются по ходу романов. Гор Видал делает своих президентов, как частных лиц, противоположностями «мифологических» и от этого они живые. Что у Мережковского, что у Алданова, что у Акунина исторические фигуры живут, помимо исторически достоверных эпизодов, своей собственной жизнью. У Толстого этого практически нет.

Вместо д’Артаньяна и его друзей – тех выдуманных персонажей, на ком держится рассказ об исторических фигурах – семья беднейших крестьян Бровкиных, девочка Саня и четыре брата. Убей Бог, не помню, что же происходит с четвертым-то братом – один становится офицером, другой художник, третий идёт по линии мининдел, а четвертый что? Их судьбы интересны, хотя и чудовищно линейны – каждый, своим темпом, идёт всё время вверх. (Сравнить, например, с «Играми престолов» – там персонажи часто вводятся на пике их силы и славы, после чего рассказывается история их карьерного падения, моральной деградации и смерти.)

Даже возникает парадокс. Толстой посвящает царевнам-сестрам Петра много страниц, но выходят они ходульно. У царевны Софьи, первой русской правительницы женского пола, есть внутренние монологи, но они какие-то невпечатляющие. Насмерть запуганная Наталья Кирилловна и чудовищно глупая Евдокия и то более живые. А вот молчаливые персонажи – та же Саня Б., Анна Монс и потом Екатерина – они как раз двигают историю на страницах романа. – Что у вас в инсте? – говорит боярыня Волкова своим более родовитым подружкам, которые тупо возятся с пыльными фотоальбоми – и в этот момент происходит то, о чём мечтает Петр – Россия сдвигается на миллиметр в сторону Европы и прогресса.