Текст книги "Ослик Иисуса Христа"

Автор книги: Константин Шеметов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

V. Ингрид Ренар (23.03.2036, воскресенье)

Двадцать первого марта, в пятницу, как и обещал, Ослик забрал Ингрид из офиса, а дальше они отправились куда глаза глядят. «Куда глаза глядят», – усмехнулся Генри, сев за руль новой BMW. И куда же они глядели?

Судя по всему, они глядели в небо. Небо ведь тоже, если подумать, рекурсивное множество. Более всего, по мнению Ослика, оно походило на множества Мандельброта: по мере отдаления взгляда небо поглощало всё остальное и приобретало свои истинные границы. Что и говорить, Бенуа Мандельброт, сын польского галантерейщика (и эмигрант со стажем), постарался на славу. Обладая выдающимся пространственным воображением, он придумал свои, во многом новаторские способы решения алгебраических задач, применяя визуальные образы и геометрию.

В ожидании встречи с Осликом Ингрид много о чём передумала. Тут ведь как – стоит начать, и уже не остановишься. Перспектива провести остаток жизни на Марсе, честно сказать, не вдохновляла. С другой стороны, если на Землю свалится Апофис (а он, вероятно, свалится – об этом кто только не говорил и не писал), лучше уж и вправду убраться отсюда.

Что касается Ослика, Ингрид не сомневалась – он любит её, и она давно уже стала неотъемлемой частью его плана. Другое дело – любит ли она его? Конечно нет. Он довольно милый, порядочный, с ним не скучно, но всё же он alien, чужой. Пришелец, одним словом, каковым в сущности и был все эти годы.

Накануне она говорила с Энди. Ослик действительно звонил ей. Энди удивилась (незнакомец представился сотрудником JAXA из Японии, космические исследования) – с чего бы вдруг? Но после загуглила его, как он и велел – «donkey alien», и кое-что узнала.

«Сумасшедший и гениальный профессор» Ширнесского университета считался довольно сомнительной фигурой в научном сообществе, слыл авантюристом, но имел также и некоторое влияние на частный бизнес. Занимался в основном передовыми технологиями. Его исследовательская группа Intelligent Dynamic Procedures («Интеллектуальные динамические алгоритмы») продвигала смелые проекты, финансировала учёных и сотрудничала, в частности, с Club of Virtual Implication (CVI, виртуальное клонирование, воссоздание образов и сеть клубов в оффшорах Микронезии).

– Эта CVI (по сути, широчайшая сеть клубов так называемой «виртуальной причастности»), помнишь, я говорила? – Энди разве что не выпрыгивала из айфона. – Так вот, эта CVI как раз и была главным организатором и спонсором Avant-gardes Solution.

Как выяснилось, CVI привезла на выставку в том числе и свой «авангард». Это был новейший проект, имитирующий «материализацию» образа в ходе телефонного соединения. Система воссоздаёт виртуальный образ, а затем через корпус гаджета и нейроны мозга вызывает эффект физического присутствия, включая осязание, запах и воображаемый акт. При подключении дополнительных опций абоненты могут переместиться в любую точку не только в пространстве, но и во времени. Соединившись с Ингрид, например, Энди перенеслась к южному полюсу на день вперёд и, беседуя с Ренар, заодно наблюдала антарктических пингвинов, берег Земли Виктории и астероид Апофис, неумолимо приближавшийся к Земле.

К слову сказать, в павильоне Club of Virtual Implication Энди попались Митя Захаров (директор CVI) и Тайка Нефёдова – пиар-менеджер компании, хорошо известные Хайрс и Ренар из книг Джони Фарагута.

– А что с Джони? – спросила Ингрид.

– Джони в порядке, он жив-здоров.

К тому же Нефёдова представила андроид, изготовленный Intelligent Dynamic Procedures совместно с CVI. С ходу не отличишь – совершенно реалистичный молодой человек с внешностью всё того же Джони. Под руку с ним то и дело красовалась Вика Россохина – Джонина любовь и научный эксперт Club of Virtual Implication.

– Насчёт Вики, правда, так никто и не понял, настоящая она была или нет, – добавила Энди и наконец угомонилась.

В какой-то момент Ослик тоже приезжал в Манадо, но быстро уехал. Уже на следующий день после открытия «Авангардных решений» он улетел в Портсмут на предприятие Matra Marconi Space (M.M.S.). Энди не застала его, а жаль. Исходя из того, что она узнала о нём, это был неплохой человек – для Ингрид лучше не придумать. К тому же – деньги. По слухам, состояние Генри Ослика достигало полумиллиарда евро.

– Короче, выставка что надо. Сулавеси вообще нечто – зря ты не поехала.

– Может, и зря. – Ингрид задумалась. – И что?

– Большие деньги, – заключила Хайрс. – К тому же Ослик любит тебя, это ясно, как день.

По мнению Энди, тут и думать нечего: Ингрид следует лететь на Марс, и если с астероидом всё обойдётся (он пролетит мимо), Ренар вернётся на Землю, станет известной и вдобавок неплохо заработает.

Ингрид же сомневалась. Деньги деньгами, но хотелось бы и гармонии. Здоровье, любовь и деньги – признанные авторитеты в системе человеческих ценностей. «Но, что интересно, – размышляла Ингрид, – даже имея всё это в избытке, человек не обязательно счастлив. Видно, всё дело в пропорции. Не зря гармония – большая редкость».

Взять то же искусство. Зря, что ли, люди тянутся в галереи? Не найдя гармонии в себе, они ищут её в живописи, музыке, литературе. Да мало ли где ищут – лишь бы приобщиться к гармонии. «Карта, как известно, лучше территории» – припомнила Ингрид Мишеля Уэльбека, и вот что в этой связи пришло ей на ум: личность автора не так уж и важна. Пусть даже автор – негодяй (автор, давший показания на Лобачёву), или автор как Бог (религия на службе у государства), или автор – сама Природа (вкупе с учёными, изучающими её). Что касается авторства, короче, Ингрид было всё равно – будь это воображала Руссо, к примеру, хитрец Ньютон или сумасшедший Джон Нэш (нобелевский лауреат).

(Странная позиция. Это как с бананом в туалете – вряд ли вы захотите его там есть. Попав в туалет, банан и сам становится частью туалета – продукт испорчен. Или, скажем, вам довелось полюбить человека, а спустя время он обнаружил нацистские взгляды. Вряд ли вы станете продолжать с ним связь. Как и в случае с бананом из туалета – ваш друг тоже скомпрометировал себя. Ну да ладно.)

Главным же Ингрид считала то, насколько сильна авторская работа сама по себе. Иными словами – в какой степени она компенсирует недостаток гармонии у воображаемого зрителя. Правда, с наукой чуть сложнее: не всякий готов понять её «картины» (но если уж понял, эффект будет пронзительным).

Познакомившись с Осликом, кстати, Ингрид из любопытства заглянула в математический справочник. И что ж? Там было с тысячу картин – настоящая галерея! Даже не вникая в подробности, Ингрид смутилась: большинство работ производило впечатление истинной гармонии. Тут так: если вы знали математику – для вас это был ренессанс, библейские сюжеты или пусть бы даже социалистический реализм. Если нет – вам открывалось абстрактное искусство или уж точно – живопись импрессионистов. Во всяком случае, Ингрид пережила чудесный опыт. Справочник Гарри Бейтмена впечатлил её, а Ослик, так или иначе имеющий отношение к математике, существенно приподнялся в её глазах.

Глаза у Ингрид были «цвета фиалок, васильков и молока», как сказал бы Мартин Сутер («Обратная сторона Луны»). Ослик сосредоточенно вёл машину – сначала по Southwark Bridge Road, затем вдоль Victoria Street и дальше на запад, в направлении аэропорта. «Все ослики летят на запад», – подумала Ингрид, приметив на трассе указатель «London Heathrow Airport, 10 miles». И там же: «Welcome to the Heathrow. Hello and goodbye» («Добро пожаловать в Хитроу. Здравствуйте и до свидания»). Похоже, они и в самом деле ехали в аэропорт.

– Ты не против? – спросил Ослик.

Нет, она не против. Ингрид и сама любила аэропорты. Ей нравились запах, объём, структура, объявления о рейсах и чуть отстранённая суета – будто никто не улетал и не прилетал, а все лишь делали вид (что создавало впечатление наполовину абсурда, наполовину романтики).

Особенно ей нравилось, когда кто-то улетал, а она оставалась. Те, кто улетал – вели себя беспокойно. Они переживали расставание и волновались из-за предстоящей дороги, а Ингрид было всё равно. Она поглядывала на взлётную полосу, слушала шум самолётов и словно начинала новую жизнь. «Надо же», – удивлялась Ренар, и хоть возвращаться домой не хотелось, всё ж таки возвращалась и, знай себе, жила дальше. «Ингрид-как-ни-в-чём-не-было» звала её Энди Хайрс, и в общем была права.

В дороге Ренар рассказала Ослику о своём решении лететь на Марс, о математическом справочнике и о том, какие прекрасные у Гарри Бейтмена картины.

– Даже если и не понимаешь математики, – добавила она.

Ослик всю дорогу слушал, а в кафе аэропорта поведал ей о так называемых «фракталах» (рекурсивных самоподобных множествах), открытых Пьером Фату и описанных Бенуа Мандельбротом. Впрочем, кто только не описывал и не изобретал фракталов! Георг Кантор, к примеру (множество Кантора), Вацлав Серпинский (треугольник Серпинского), и всё в том же духе: губка Менгера, кривая Коха, кривая Пеано, фрактал Хартера-Хейтуэя.

Для убедительности Ослик нарисовал кривую Пеано, построенную Давидом Гильбертом, и дал её математическую интерпретацию (постановку, как выразился Генри). И рисунок, и «постановка» привели Ингрид в восторг.

– Всё не так уж и сложно, – призналась она. Наконец-то до неё стал доходить истинный смысл рекурсии. – С мыслями то же самое?

– То же, да не совсем, – ответил Ослик.

Как он понимал, мысли бывают «животные» (повторяющиеся мысли, схожие с рефлексами у животных), а бывают «человеческие» (мысли, воспроизводящие сами себя и всякий раз образующие новую форму).

– Не совсем, – повторил он и внезапно оживился. – Если цель минимальна (скажем, поесть, попить), человеку не нужна рекурсия. В этом случае его мысли просты и трепетно невинны. Они лишь повторяются. Графически процесс напоминает пунктирную линию. Пунктирная линия – основа рефлекса, – закивал Ослик и рассмеялся.

«Он явно в ударе», – подумала Ингрид.

– Рефлекс как одно из проявлений итерации, так? – догадалась она (похоже, с Осликом не соскучишься).

– Так и есть. Пример минимальной цели – «Вавилон», если помнишь. Торговый центр у Северянина (Часть вторая, Глава I).

Ингрид помнила. Ослик сослался также на Манделу с Березовским, их качели и детскую площадку с его первой картины. На площадке по-прежнему резвились безумцы, правда, не всех наций и вероисповеданий, как раньше, а лишь избранные – в основном славянской наружности и исключительно православные.

При мысли о религии Ослик смутился, но быстро взял себя в руки и уставился на банкомат (слева и чуть поодаль). Банкомат то и дело повторял бегущую строку, наглядно демонстрируя в том числе и теорию Генри о пунктирной линии: «Correct reflex – the key to survival» («Правильный рефлекс – залог выживания»).

– А если цель больше, чем «Вавилон»? – Ингрид вынула сигарету и принялась постукивать ею о блюдце.

– Тогда рекурсия.

Ослик вновь повернулся к Ингрид, но был ли он серьёзен – как знать? Глаза у него поблёскивали, выдавая ни то ум, ни то лукавство. Ингрид терялась. Может и то, и другое – поди пойми.

– Мысли в этом случае воспроизводят сами себя, – Генри медлил, – принимая всякий раз новую форму.

Новая форма и есть способ жизни, не сомневался он. Ты можешь довольно долго повторять одно и то же, но в какой-то момент возникает мысль о подобии, и тогда повторение утрачивает свою прежнюю привлекательность, стимулируя тем самым поиск нового.

Кафе опустело. Банкомат по-прежнему транслировал бегущую строку и, казалось, был вполне доволен. Доволен собой, доволен окружением и вообще – с чего бы ему роптать? Дневная выручка у банкомата росла, бегущая строка делала своё дело, люди приобретали «правильный» рефлекс.

– Как-то так, – Ослик попросил счёт. – При известных ограничениях, – подытожил он, – задачу можно сформулировать следующим образом: если уж и заниматься рефлексом, то не «рефлексом банкомата», а «рефлексом Мандельброта».

Довольно абстрактный ход мысли. Теперь понятно, отчего Ослик слыл авантюристом в «научных кругах», как выразилась Энди Хайрс. Ренар пересказала Ослику их последний разговор с Энди и спросила, правда ли, что его считают авантюристом? – Да, это правда. Большей частью его идеи абсурдны, но здесь и преимущество: чем больше идей, тем вероятней, что какая-нибудь да сработает.

Так вышло и на этот раз.

То и дело у Ослика возникали идеи, и какая-нибудь да срабатывала. На выходе из аэропорта им попались с десяток голубей. Они урчали, клевали воображаемую еду, а один из них («С ним что-то не так», – обеспокоилась Ингрид) стоял в отдалении и едва держался. Несчастный покачивался на тонких лапках, закрыв глаза и отвернувшись от света. С ним и вправду было что-то не так.

– Возьмём его? – предложил Ослик.

И они взяли.

В машине Ингрид обняла птицу. Пернатые, насколько она помнила со школы, требуют внимания к себе и склонны к играм. Какие уж тут игры? Зато внимание пошло на пользу. В какой-то момент голубь приободрился, открыл глаза и, будто собираясь что-то сказать, стал ловить воздух и закивал головой. «Два варианта: или голубь прощается (до свидания, друзья, всем спасибо), – подумала Ренар, – или наоборот просит о спасении». Но как бы то ни было, они не бросят его.

И точно – спустя четверть часа Ингрид и Ослик доставили голубя в ближайший приют. Как выяснилось, доставили вовремя – ещё немного, и он бы умер. Вскоре доктор их успокоил: он сделал необходимые процедуры, голубь уснул и ему ничто не угрожает. Голубь будет жить, и если Ингрид с Осликом захотят – через день-другой они могут забрать его.

– К нам нечасто привозят птиц, – добавил доктор, – спасибо.

– Как не привезти? – ответил Ослик.

Но заберут они его позже. Генри записал телефон приюта и заплатил. К концу выходных, как врач и обещал, голубь действительно окреп и ждал своего часа.

Выходные же прошли как нельзя лучше.

Ослик и Ингрид не скучали: True-to-Life Club в Сити, изысканная еда, секс и обширная культурная программа. В субботу Ингрид показала Генри выставку Tate St Ives в Сент-Айвс (плюс музей Барбары Хепворт), а в воскресенье Ослик отвёз её в Портсмут на предприятие M.M.S., где собиралось оборудование для их марсианской программы.

В Портсмуте Ослик познакомил Ингрид с Катей Смит – маркетологом и дизайнером M.M.S., и с Паскалем Годеном, давним другом Ослика из Тулузы. Опытный инженер Matra Marconi Space, Паскаль был известен не только своими изобретениями, но и как искусный популяризатор науки. Он же руководил производством модуля, в котором Ингрид полетит на Марс.

– Кто ещё полетит? – спросила Ингрид.

– Мы с тобой, – Ослик загадочно улыбнулся. – Смит (ты ещё услышишь о ней), Паскаль, наш голубь (допустим, его зовут Маркус), согласна? – Ингрид кивнула (голубь и вправду походил на Маркуса). – Кое-кто из CVI (Генри загнул большой и указательный пальцы правой руки) и, если хочешь, Энди Хайрс.

Хайрс? После разговора с Энди Ослик не исключал и этой возможности. Он изучил её данные. Энди свободна, крайне любопытна, бисексуальна и близкая подруга Ингрид. Она новый персонаж и, безусловно, внесёт разнообразие в довольно сложившийся уже коллектив романтиков гетеросексуалов.

Странная группа. Ингрид казалось, что предстоящий полёт – сугубо научный, преследует исследовательские цели и, соответственно, полетят в основном учёные. Но нет. Из учёных были только Ослик и Паскаль, а насчёт Маркуса Ренар и вовсе терялась. «Только голубя нам не хватало!» – так и порывалась она воскликнуть, но на счастье сдержалась. Голубь так голубь. Непонятно также, кто будет из CVI (и насколько их вообще можно считать учёными). Что же касается Энди – не то чтобы Ингрид уж очень хотелось лететь с нею, но и против ничего не имела.

– Как скажешь, – ответила Ингрид.

Остаток воскресенья она провела в одиночестве: много думала, слушала Дебюсси и мастурбировала. В тот же вечер она позвонила Энди на Сулавеси, сообщила ей новость (Энди тоже летит на Марс), и та несказанно обрадовалась. Во вторник Ренар, Ослик и Энди отправятся в Портсмут для предполётной подготовки, а в пятницу вернутся назад и уладят отношения с Tate. Предположительно в субботу они подпишут контракт в рамках комплексной марсианской программы с участием M.M.S., подразделений NASA, японской Nozomi Hinode Inc. и CVI.

Ход времени неожиданно изменился.

Время ускорялось, словно Бенуа Мандельброт запустил свои множества, а гипотеза об их конечности так и оставалась гипотезой.

Не зря Ослик изобразил «Биг Бен» на следующем своём холсте под названием «Рекурсивный анализ» (часть II). Внизу под «Биг Беном» прощались с жизнью молодой голубь и безработный блогер из Петербурга Вася Горюшкин-Кунц. Голубь был отравлен бёрдхантерами («чистильщики города, мужественные люди», как они себя считали), а Горюшкин-Кунц – действительностью.

«Русской действительностью», – подумала Ингрид. Даже время от времени (эпизодически и нерегулярно) слушая новости из Восточного блока, Ингрид падала духом и спешила выключить звук. Хватало нескольких секунд, чтобы сникнуть. Так что Вася ещё молодец. Который год он держался. Держался изо всех сил и до последнего пóстил свои протестные заметки в Твиттер.

Чуть в сторонке от «Биг Бена» Ослик изобразил «Шоколадницу» с Невского проспекта («Невский в шоколаде» значилось на фасаде), где Васе подали странный на вкус кофе и откуда он собственно кое-как выполз.

Завидев голубя, блогер обрадовался. «Если он и умрёт, – пришла мысль, – то не один». А вообще странно: Васе и жить не хотелось, и умирать было страшно. Без сомнения, Ослик демонстрировал «Модель крокодила» в действии. И молодой голубь, и блогер – мало того что не жили (полноценной, нормальной жизнью честного голубя и человека), но и боялись умереть. Теперь же они и вовсе рассчитывали на случай.

Рассчитывали, и не зря – случай, как видно, подвернулся. В левом нижнем углу холста друзей поджидал космический корабль пришельцев. Из него высовывались инопланетные ослики. Судя по мимике осликов, они криками приободряли несчастных и звали их к себе. Зрителю открывался акт сопричастности, в основе которого как ни крути лежал рекурсивный анализ и, в частности, фрактальная геометрия Мандельброта.

Бóльшая часть полотна была исчерчена различными фракталами и исписана знаками, определяющими ту или иную кривую. Формулы выглядели довольно незамысловато, но, зная, как обманчиво всё простое на вид, Ингрид не строила иллюзий: самые простые, казалось бы, человеческие чувства даются невероятным усилием над своей же животной сущностью.

Голубь по-прежнему покачивался на тонких лапках, будто и не ведал о скором спасении. Зато ведал Вася. Его взгляд (полный надежды) был обращён к кораблю, и не зря – в верхней части холста тот же корабль уже нёсся к звёздам, а из его иллюминаторов выглядывали счастливая птица и протестный блогер.

Что интересно (тут Ингрид и сомневалась и надеялась одновременно), Горюшкин-Кунц не просто улетал, воодушевлённый поддержкой, но и вопреки здравому смыслу (если хотите) строил планы на будущее. «Когда-нибудь он обязательно вернётся, – размышляла Ингрид. – Не сейчас, так позже». Вася Горюшкин-Кунц – образ избитой, но не сломленной оппозиции. В своём роде крокодил, натерпевшийся страху, но не собирающийся сдаваться.

«Биг Бен» всё так же отсчитывал время.

Время ускорялось, воспроизводя само себя, как, в сущности, ускорялся и корабль пришельцев. Корабль уходил вдаль, поднимаясь всё выше и выше, пока не исчез, растворившись в чёрной глубине неба.

В правой части картины Ослик воссоздал следующее: с неба опускались тысячи блогеров и птиц. Блогеры десантировались на парашютах, а птицы летели компактными стаями, будто возвращались из тёплых стран на свою исконную землю.

VI

«С нами удобно».

(Слоган оператора сотовой связи «Билайн»)

Осенью девятнадцатого года Ослик вновь посетил Москву. Пробыв там чуть больше недели (и в очередной раз набравшись страху), он приехал в Харьков повидать Лобачёву, но так и не повидал её. Днём раньше Наташу этапировали в Сургут, а дальше в колонию неподалёку от Благовещенска. Благовещенск сам по себе уже выглядел колонией, так что нетрудно представить, в каких условиях содержалась Ната.

Одна радость – днём Лобачёва вязала варежки для «эсэсовцев» (служба содержания), а ночью сочиняла рассказы. Даже не рассказы (записывать было нельзя), скорей, сюжеты. Совершенно утопические сюжеты о счастливой жизни для всех. Но для всех не бывает (!), так и порывался сказать ей Ослик. Сказать же так и не смог.

Лишь только увидев её, он пережил острейшую боль и уже не мог ни спокойно думать, ни тем более поучать. Что отравленный голубь в Рижском проезде (он насмотрелся на этих птиц, будь здоров, пока учился и работал в Москве). Лобачёва едва держалась – исхудавшая, подчистую стриженная и вся в синяках. (Голубь покачивался на тонких лапках, смотрел стеклянными глазами и ловил клювом воздух. Клюв открывался и тут же закрывался снова.) Надо думать, сюжеты у Лобачёвой были прекрасны. Ведь известно: чем тебе хуже, тем красивее твои мечты.

К директору тюрьмы Ослик так и не попал. Зато дал денег эсэсовцам – скорей, от отчаяния, нежели надеясь задобрить их. Существует лишь один по-настоящему действенный способ задобрить эсэсовца – это убить его. Так что Ослик и здесь не строил иллюзий.

На другой же день он отправился в Москву, где вновь настаивал на обмене заключёнными, но без толку. Британские послы лишь развели руками: «Мы делаем всё, что можем, необходимо подождать». Ожидание затянулось почти на пять лет. Только в сентябре двадцать четвёртого Наташу удалось обменять и вытащить за границу: сначала в Таллин, затем в Варшаву и наконец в Лондон.

Все эти годы Генри Ослик, следуя своему плану, регулярно посещал Россию, набираясь страху и оттачивая мастерство хищника. Даже с виду он стал походить на крокодила. Довольно молодой ещё и не совсем опытный, но всё ж таки крокодил.

Постепенно, как это часто бывает при повторении одного и того же, поездки в РФ стали сливаться в одну. «Эффект достигнут», – радовался Ослик – именно то, к чему он и стремился. Во-первых, возникло ощущение, что время не так уж и ценно: не надо заморачиваться временем, его будто и нет (вы по-прежнему молоды, красивы и вам не светит старость). А во-вторых, время всё ж таки было, реальность никуда не исчезала, зато вы приобретали бесценный опыт критического мышления. Тут что с тренажёрными залами (сеть тренажёрных залов «За Сталина на Берлин!»), с той лишь разницей, что тренажёрные залы готовили уёбков, а регулярное посещение «Бутырки» стимулировало работу ума.

«За Путина на Нью-Йорк!» – смеялся Ослик, но зря смеялся. К двадцать четвёртому году этот шутливый слоган стал одним из популярнейших слоганов предвыборной кампании в РФ. Избирали президента, а без «Путина на Нью-Йорк!» президентом не станешь. Решалась судьба страны на следующие 12 лет – так что дело серьёзное. В итоге избрали вновь Путина. А куда деваться? «Против народа не попрёшь» – вот основной лейтмотив предвыборной гонки.

Эффект достигнут. Как Ослик и предполагал, приобретя опыт повторения одного и того же, изменились и его мысли. Добавилось динамики, что ли. Во всяком случае, он заметил – ему существенно проще стали даваться умозаключения. «Логические цепочки» – в применении к искусственному разуму. Ослик то и дело возвращался к своим «эволюционирующим машинам», пересматривал и уточнял «Соглашения об опыте» и понемногу приобщался к письму. Художественному письму.

В последние год-два помимо научных статей он издал и с десяток рассказов. Незатейливых, прямо скажем, рассказов, и в таких же незатейливых изданиях. Максимум, чего он достиг как литератор – это публикация в Penthouse и в нескольких русскоязычных сборниках для эмигрантов США, Великобритании и Франции.

Но суть не в том. Ослик считал занятие литературой неотъемлемой частью «человеческой» мысли, а рассказ, эссе или роман – истинным рекурсивным множеством. Неизвестно, согласился бы с ним Бенуа Мандельброт: Ослик сравнивал художественное письмо с построением фрактала. Во всяком случае он надеялся, что выдающийся математик по крайней мере не был бы против.

Жаль, Бенуа давно нет. Он скончался 14 октября 2010 года в возрасте 85 лет от рака, прожив долгую и творческую жизнь. Автор фрактальной геометрии, прекрасный физик (лауреат премии Вольфа, 1993) и крайне любознательный человек, долгое время он работал в IBM – вот где Ослик хотел бы с ним пересечься. Хотел бы, да не вышло.

Что же до письма (художественное письмо как рекурсивная функция) – Ослик поработал над своим андроидом и с годами кое-чего достиг.

Нет, андроид не стал писателем, зато ход его «мысли» существенно приподнялся. Андроид с удовольствием писал на заданную тему и, надо признать, ничуть не уступал большинству современных деятелей, издающихся, к примеру, в «Эксмо» или АСТ. Да, там издавались далеко не писатели (а преимущественно артисты шоу-бизнеса и спортсмены), но факт оставался фактом – искусственный организм ничуть не уступал им в письме, а рекурсивное мышление явно имело перспективу. Уже хорошо.

Своё увлечение письмом Ослик находил полезным ещё и вот по какой причине: художественный вымысел невольно поощрял его интерес к сознанию – как науке. «Это пошло бы на пользу», – рассуждал он, что и понятно – Генри не считал себя каким-то особым специалистом в когнитологии. Тому было много причин (и никудышнее образование, и довольно ограниченный кругозор), вот он и стремился хотя бы что-то понять в этой области.

Впрочем, и заблуждаться не стóит – вряд ли вообще возможно постичь человеческое сознание. Над проблемой бились величайшие умы – от Аристотеля до современных исследователей, включая Дэниела Деннета, Ричарда Докинза, Дэвида Чалмерса, Фрэнсиса Крика или Антонио Дамасио. Проблема и впрямь ещё та! Она не только необыкновенно сложна, но и опасна для жизни. Тут что с математиками (Ослик то и дело искал аналогии). Сриниваса Рамануджан, к примеру, или Годфри Харди – как ни стремились они доказать гипотезу Римана, ничего не вышло. В итоге оба сошли с ума и покончили с собой. «Незавидная участь гениев», – иронизировал Ослик, но тут же одёргивал себя.

«На самом деле, участь вполне достойная и заслуживающая уважения», – признался он как-то Эльвире Додж, вспоминая своё заключение в психиатрической клинике. Эля смотрела на него ясными глазами, а ведь именно она была в ту пору Осликовой «гипотезой Римана». Непростая ситуация. Постичь сознание в его представлении означало бы, по сути, постичь Большой взрыв. Весьма абстрактная задача (учитывая, тем более, что и сам Взрыв, и его первые мгновения имеют лишь косвенные доказательства в отнюдь не совершенной голове примата).

Кстати, о приматах. С некоторых пор в России категорически не рекомендовалось упоминать об истинном происхождении человека, а всякая попытка опорочить имя Господа нашего («Творца») каралась тюремным заключением. По обоюдному согласию РПЦ и ФСБ истинным творцом человека признавался Бог. Да и вообще – местная церковь обустраивалась. Обустраивалась прочно и надолго, попирая светские ценности и кивая на якобы русскую самобытность. Приматы? А что приматы. Как и в дикой природе, русские приматы руководствовались преимущественно стайными соображениями. Доля сознательного в их жизни была ничтожной. И то – постичь эту «долю» казалось немыслимым.

Тем не менее, Ослик старался и, худо-бедно, но что-то там постигал. Сочиняя свои рассказы, к примеру, он вводил туда двух-трёх героев и старался думать, как они. Думая как они, Генри словно перевоплощался, наблюдал за собою и старательно фиксировал наблюдения в специальной базе данных. Какое-то время, правда, ушло на разработку этой базы и соответствующих программ к ней, но оно того стоило.

Расположенная в нескольких облаках Интернета, база позволяла работать с ней в любой точке земного шара и со всеми удобствами. Будучи в Ширнессе, Океании или на полюсе, Ослик фиксировал свои наблюдения (в связи с придуманными персонажами и вообще с людьми) и тут же получал уточнённую картину когнитивного механизма в целом.

Актуальный массив знаний представлял собой некий образ в виде совокупности фракталов (воспроизводящих колебания нейронов мозга), математическую интерпретацию процесса, алгоритмы и программный код. Со временем Ослик усовершенствовал разработанную им систему, добавив к ней своеобразный «мастер живописи». Теперь по завершении очередного шага рекурсии этот Мастер создавал живописный холст. «Для развлечения и на продажу», – смеялся Ослик.

В действительности же картины имели успех и неплохо продавались. На первый взгляд – небольшие зарисовки, но всё же.

Холсты радовали глаз, будоражили воображение, помогали пиару, но главное – создавали иллюзию, а иллюзия, как мы знаем, – прекрасный способ достичь вдохновения. «Прекрасный и едва ли не единственный», – с иронией и грустью размышлял Генри Ослик – диссидент, учёный и никудышный оптимист.

Постепенно (продвигаясь от картины к картине) Ослик приобрёл довольно твёрдые убеждения насчёт полезности литературы для когнитивных исследований. Польза есть, не сомневался он. Взять хотя бы роман Лоджа «Думают» (Thinks).

Профессор Мессенджер там (Ральф Мессенджер – специалист по искусственному интеллекту) одержим идеей применимости потока сознания (бесконтрольной мысли) для робототехники, а Хелен Рид (писательница) не только возражает ему, но и вообще не разделяет убеждений Ральфа. Ни о каких роботах, тем более по-настоящему думающих и сопереживающих, она и слышать не хочет. В её понимании поток сознания уникален, а уж докопаться до универсального механизма (мысли) невозможно тем более. Литература и вовсе – утопия, а ведь писатели, по её словам – едва ли не лучшие исследователи «эго».

Ослик не раз перечитывал эту книгу. Временами казалось, он и сам был её персонажем: Генри внимательно «слушал» Ральфа с Хелен и находил их взгляды не только интересными, но и дополняющими друг друга. Он не чурался любого опыта, не создавал себе кумиров (Бог – величайший «Творец») и, возможно, ещё и поэтому пристально следил за происходящим в России.

В России тем временем творилось невероятное. Запрет следовал за запретом, но что примечательно – большинство русских этих запретов не соблюдали, а власть и не особо заботилась о соблюдении. Населению, как и раньше, позволялось делать всё что вздумается, зато при случае любого могли схватить и расстрелять. Иначе говоря, стоило вам возмутиться – к вам тут же приходили приставы, и дело с концом. Казалось, правящая «элита» намеренно развращает граждан: делайте что хотите, но и нам не мешайте. Как бы то ни было – метод работал. Рейтинг «элиты» был стабильно высоким, а среди простолюдинов и вовсе рос.